Февральская революция грянула внезапно. Особенно сильный эффект грома среди ясного неба она произвела на Балтийском флоте, где ознаменовалась расправами над несколькими десятками офицеров. Впечатление от этих убийств было особенно сильным, поскольку число их жертв было сопоставимо с потерями офицерского корпуса флота за всю Первую мировую войну.

За время войны (август 1914 – сентябрь 1917) потери русского флота убитыми, умершими и пропавшими без вести составили 140 офицеров[228]. Потери среди нижних чинов составляли к 15 января 1918 г. 2931 человек убитыми и умершими от ран и болезней, 181 матрос пропал без вести, 197 человек попало в плен. Еще 636 матросов числились ранеными[229]; судя по тому, что это число невелико, можно предположить, что здесь подразумеваются раненые, не вернувшиеся в строй к моменту составления справки (15 января 1918 г.). В число 140 погибших и пропавших без вести офицеров не входят те, кто был убит матросами или покончил с собой во время Февральской революции или в течение 1917 г.

В том числе потери офицеров Балтийского флота составляли к 1 января 1917 г. 94 убитыми, 13 пленными. На этом фоне особенно болезненно воспринималась гибель многочисленных офицеров от рук матросов.

Относительно численности офицеров флота, ставших в 1917 г. жертвами расправ, не существует единого мнения. С. В. Волков считает, что «к 15 марта Балтийский флот потерял 120 офицеров, из которых 76 убито (в Гельсингфорсе 45, в Кронштадте 24, в Ревеле 5 и в Петрограде 2). В Кронштадте, кроме того, было убито не менее 12 офицеров сухопутного гарнизона. Четверо офицеров покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Всего, таким образом, погибло более 100 человек и 3 покончивших самоубийством»[230]. Тут же этот автор указывает: «По другим сведениям, Февральская революция стоила Балтийскому флоту 70 офицеров – 67 убитых (в т. ч. 8 адмиралов и генералов)»[231]. С. В. Волков допускает массу небрежностей в решении вопроса о жертвах среди офицеров, поскольку некритически идет за мемуарами эмигрантов[232]. Другой современный исследователь М. А. Елизаров полагает, что «в Февральскую революцию на флоте погибло около ста офицеров: в Гельсингфорсе около 45, немногим меньше в Кронштадте, в Ревеле 5, в Петрограде 2, а также свыше 20 боцманов, кондукторов и сверхсрочников. Кроме того, 4 офицера покончили жизнь самоубийством, 11 пропали без вести (вероятно, убиты или сбежали)»[233].

К сожалению, большинство исследователей, обращающихся к теме убийств офицеров в 1917 г., ограничиваются цитированием описаний ужасных сцен из мемуаров, полностью им доверяя и не пытаясь анализировать источники. Характерным примером такого подхода является диссертация А. В. Пановой, название которой, казалось бы, требует проведения такого анализа[234]. Отметим, что самосуды на Черном море в декабре 1917 г. – феврале 1918 г. уже нашли своего внимательного исследователя в лице А. П. Павленко, который установил, что тогда точно погибло 67 офицеров морского ведомства и 4 предположительно[235].

На наш взгляд, давно пора предпринять специальное исследование для установления точного числа жертв и обстоятельств их гибели. Со своей стороны заметим, что факт смерти любого офицера, состоявшего на службе, обязательно фиксировался в высочайшем приказе о чинах военных, а после Февральской революции – в приказе по армии и флоту о чинах военных. Эта практика продолжалась вплоть до 1918 г. Основная масса убитых матросами офицеров значится в приказах как умершие, вместе с теми, кто скончался по естественным причинам. Все лица, о которых имеются сведения, что они были убиты в марте 1917 г. в Гельсингфорсе или Кронштадте, поименованы в приказах по 2 июня 1917 г. включительно.

Всего как умершие, по нашим подсчетам, в приказах с 22 марта по 2 июня 1917 г. значатся 73 офицера. Из них 3 человека точно умерли естественной смертью, а еще 3 совершили самоубийство. Из оставшихся 67 человек в отношении 54 существуют сведения о том, что они пали жертвами самосудов. Кроме того, к числу жертв самосудов следует причислить Н. В. Кулибина, тяжело раненного 4 марта 1917 г., оказавшегося после этого парализованным и скончавшегося в августе 1918 г. Судьба остальных 13 офицеров, обозначенных как умершие в приказах за первую половину 1917 г., остается не проясненной.

В мемуаристике и исторической литературе[236] бытуют сведения о еще 16 лицах, якобы убитых в марте 1917 г. По меньшей мере 13 из них либо погибли при других обстоятельствах, либо умерли еще до Февраля, либо пережили не только революцию, но и Гражданскую войну. Жертвами самосудов в марте 1917 г. можно считать не менее 55 и не более 71 офицера морского ведомства (не включая сюда самоубийц).

Как установлено в современной исторической литературе, поводом для широко известной вспышки насилия в Гельсингфорсе и Кронштадте стала задержка командованием Балтийского флота информирования команд о происходящем в стране[237]. В ночь на 3 марта командующий флотом вице-адмирал Непенин уже отдал приказ о напечатании и широком распространении манифеста об отречении Николая II и воцарении великого князя Михаила Александровича, сформировании правительства во главе с князем Г. Е. Львовым и назначении Верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича Младшего[238]. Тем не менее около 7 утра последовал приказ из Ставки задержать публикацию, что не везде смогли сделать. Матросы восприняли отмену публикации манифеста как признак закулисных интриг, которые ведет командование. А. П. Белобров, тогда молодой офицер, отмечал в воспоминаниях: «3 марта в первой половине дня стало известно, что Николай II отрекся от престола за себя и за сына в пользу своего брата Михаила Александровича, который тоже отказался от престола. По непонятным причинам было сообщено, чтобы командам об этих событиях не объявлять до особого распоряжения. Между тем обо всем этом сведения дошли и до команд, а мы (офицеры. – К. Н.) делали вид, что ничего не знаем»[239]. Следует отметить, что воспоминания Белоброва отличаются исключительной точностью в деталях, поскольку они написаны на основе поденных записей, которые он вел наподобие вахтенного журнала.

Гвардейский экипаж у Таврического дворца. 27 февраля 1917 г.

Утром 3 марта в штабе Балтийского флота было получено правительственное сообщение с описанием событий в Петрограде с 27 февраля, которое, несомненно, просочилось и в кубрики. Не случайно уже через 1–2 часа после получения этого сообщения начались волнения в береговых частях в Гельсингфорсе – прежде всего в Минной роте. Чтобы как-то овладеть ситуацией, Непенин издал приказ с заявлением о том, что он примкнул к Временному правительству, и распоряжением не устраивать никаких демонстраций. Матросы выслушали приказ хмуро[240]. Только в 16 часов А. И. Непенин отдал распоряжение об оглашении манифеста на свой страх и риск. Характерно, что на тех кораблях, где манифест был оглашен вскоре после этого распоряжения, кровавых эксцессов почти не было. Там же, где объявление документа задержали до вечерней молитвы (20 часов), произошло восстание. Это были линейные корабли «Император Павел I» и «Андрей Первозванный». Основной претензией было то, что «Непенин с 28 февраля по 4 марта водил весь флот за нос, сообщал не то, что творилось в Петрограде»[241]. В Ревеле манифест был объявлен (по собственной инициативе местного командования) еще утром 3 марта, и там никаких эксцессов не было.

На наш взгляд, реакция матросов на события 27 февраля – 4 марта 1917 г. очень показательна. Нижние чины флота не хотели быть статистами при решении политических вопросов, они стремились к активному участию в решении судеб страны. Разумеется, далеко не все из них были готовы к сознательному участию в политическом процессе, но желание поучаствовать в нем было у всех. В этой реакции матросов нашли воплощение те тенденции, которые зрели на флоте в предреволюционные годы.

Характерно и то, чего потребовали матросские делегаты, собранные командующим флотом поздно вечером 4 марта. Они говорили об уважительном отношении офицеров к матросам, обращении к ним на «вы», большей свободе увольнения на берег и т. д. По мнению офицера штаба флота И. И. Ренгартена, матросы «говорили о таких пустяках, что тошно было слушать»[242]. Мы полагаем, что в этой реплике из дневника Ренгартена проявилась вся бездна непонимания между офицерским и матросским составом флота. То, что для офицеров было мелочью, для матросов являлось символом их неполноправия и животрепещущим вопросом.

А. Ф. Керенский с матросами Балтийского флота. Ревель, 9 апреля 1917 г.

В тот же день, 4 марта, депутаты команд Шхерного отряда сформулировали свои политические требования очень четко, это были совсем не «пустяки». Требования моряков звучали так: «1) полное присоединение к новому народному правительству и желание поддерживать его как в настоящее время, так и впредь; 2) присоединение к мнению Совета рабочих депутатов; 3) полная амнистия политических [заключенных]; 4) воинская дисциплина вне службы должна быть упразднена и нижние чины должны пользоваться полными гражданскими правами; 5) отдача нижних чинов под суд только с ведома и при участии гражданских властей; 6) ответственность перед законом в одинаковой степени как офицеров, так и нижних чинов; 7) полнейшая осведомленность о текущих событиях; 8) корпус жандармов, городскую и сельскую полицию призвать в ряды действующей армии и заменить их слабосильными из армии и флота; 9) вежливое обращение офицеров с нижними чинами; 10) удаление лиц немецкого происхождения от занимаемых ими должностей как на военной, так и на гражданской службе»[243]. Обратим внимание на последнее требование. Следует иметь в виду наличие сильных антинемецких настроений на флоте, которые коррелировали с антиофицерскими настроениями, поскольку среди офицеров был велик процент лиц с немецкими фамилиями. Именно антинемецкие настроения матросов в ряде случаев привели к расправам над офицерами в 1917 г.

Н. А. Ховрин

Матросы Балтийского флота сразу же сделали серьезную политическую заявку. После убийства адмирала А. И. Непенина во время Февральской революции А. С. Максимов был избран матросами командующим флотом. Он сам и его окружение приложили к этому определенные усилия, но заметим, что нигде больше в русской армии и флоте в первые дни Февральской революции не произошло избрания командующего такого уровня. Вместе с тем сам Максимов сразу же стал политической фигурой. Г. К. Граф в своих мемуарах с ненавистью пишет об А. С. Максимове и крайне низко оценивает его деловые качества[244]. С другой стороны, советский адмирал Ю. А. Пантелеев, ходивший на посыльном судне «Воровский» под командой А. С. Максимова, высоко оценивал его профессиональные качества[245]. Матрос-большевик Н. А. Ховрин вспоминал, что А. С. Максимова «на кораблях уважали за человечное обращение с нижними чинами»[246].

Февральская революция на флоте имела и символическое измерение[247]. 3 марта 1917 г. в 20 час. 10 мин., когда было объявлено об отречении Николая II и о принятии власти Временным правительством, на кораблях флота, стоявших в Гельсингфорсе, начиная с флагманского «Кречета», были зажжены красные клотиковые огни (на верхушках мачт)[248]. 4 марта 1917 г. «в 6 часов утра на всех кораблях потушили красные клотиковые огни, но вместо них на стеньгах были подняты боевые флаги, которые, вероятно, по мнению революционеров, были совершенно необходимы»[249]. Имелись в виду красные флаги с двумя косицами, означавшие по русскому флажному своду букву «Н». Подъем такого флага до настоящего времени означает сигнал «Веду огонь» или «Гружу боеприпасы», поэтому они и назывались боевыми. По международному своду сигналов этот флаг означает латинскую букву «В», но его словесное значение аналогично русскому: «Я загружаюсь, или разгружаюсь, или имею на борту опасный груз».

Подлинный флаг Центрального комитета Балтийского флота (из коллекции Центрального военно-морского музея)

В связи с сигнальным значением красного флага вполне естественно возникали недоразумения, когда символ революции принимали за сигнал «веду огонь» или «имею на борту опасный груз». Такое недоразумение, в частности, произошло при встрече восставшего броненосца «Потемкин» с правительственной эскадрой 17 июня 1905 г. Политическая символика красного цвета еще не стала общепонятной, поэтому нельзя исключать, что как в 1905 г., так и в 1917 г. для самих матросов красный флаг был одновременно и символом революции, и символом решительности намерения бороться до конца, в соответствии со своим военно-морским значением.

Вечером 4 марта, следуя общепринятому порядку, все флаги на кораблях были спущены, в ночь на 5 марта красные клотиковые огни были снова зажжены[250]. Судя по всему, утром 5 марта красные флаги уже не поднимали. В качестве кормового был сохранен Андреевский флаг. Центробалт по этому поводу заявил: «Признавая, что русский военный флаг должен быть изменен, с тем чтобы завоеванная свобода нашла символическое выражение, Центральный комитет Балтийского флота считает, что изменение флага может быть произведено лишь общефлотским съездом, а потому впредь до тех пор, пока съезд не решит этого вопроса, Андреевский флаг в действующем флоте ввиду военного времени должен быть признан нашим военным флагом. Центральный комитет Балтийского флота приглашает все корабли и организации флота высказаться об изменении рисунка флага, для того чтобы весь собранный материал был представлен на общефлотский съезд»[251]. До начала сентября никаких изменений во флагах на флоте не произошло.

Флаг Центрального комитета Балтийского флота