Весьма существенным обстоятельством, которое, на наш взгляд, серьезнейшим образом повлияло на поведение матросов во время революции, была дисциплинарная практика, господствовавшая в дореволюционном флоте. Следует заметить, что те формы, в которые облекались субординация и дисциплина царских армии и флота, были унаследованы в значительной степени от крепостнических времен и воспринимались солдатами, и особенно матросами, как унизительные. Особенно развилось ощущение ненормальности старых дисциплинарных форм на флоте после русско-японской войны и Первой российской революции. Эта ненормальность, в частности, проявлялась в разных наказаниях, которые налагались на офицеров и матросов за одинаковые уголовные преступления. За неповиновение нижнего чина офицеру полагалось значительно более суровое наказание, чем за неповиновение одного офицера другому. Оскорбление нижним чином любого офицера всегда приравнивалось к оскорблению непосредственного начальника, за что полагалось значительно более строгое наказание, чем за оскорбление вышестоящего лица, не являющегося начальником. В тех случаях, когда офицер подвергался исключению из службы, нижний чин отправлялся в дисциплинарный батальон. Примеры можно было бы умножить.

Несоразмерность уголовных наказаний была не главным. Значительно больше отравляли повседневную жизнь нижнего чина переусложненные правила чинопочитания, которые резко отделяли офицеров от нижних чинов. Вот как вспоминал об этом один из русских аристократов, служивший вольноопределяющимся в гвардии: «На улицах Петербурга солдаты могли появляться только одетые безукоризненно чисто, щеголевато и строго по форме. Петербург кишел элегантными военными. В то время от [солдат-] гвардейцев требовали отдавать честь не только офицерам, но каждому простому солдату. Отдавали честь не только живым людям, но и памятникам императоров и великих князей. В этом отношении в Петербурге были совсем особые строгости, каких ни в Москве, ни в других городах не было. При виде офицера мы должны были еще за несколько шагов до него перестать махать руками и начать маршировать, как на параде – печатным шагом – «печатать», то есть, не сгибая ноги, крепко ударять сразу всей ступней по панели и одновременно особым приемом схватываться левой рукой за ножны палаша. За два шага до всякого военного, который был старше в чине, солдат должен был отрывистым движением повернуть голову в его сторону, смело взглянуть ему в глаза, одновременно энергично выбросить в сторону правую руку в белой перчатке, резко согнуть руку в локте под углом 45° и приложить вытянутые пальцы к головному убору, после чего с силой опустить руку вниз. Генералам, членам императорской фамилии, офицерам своего полка, знаменам, штандартам и воинским похоронным процессиям должно было отдавать честь, «становясь во фронт», то есть останавливаясь и резко повернувшись в два приема всем корпусом к приветствуемому лицу или знамени. Пропустив таковое мимо себя, снова сделать отчетливый обратный поворот в два приема, брякнуть шпорами, после чего уже бравой походкой следовать дальше своей дорогой. По некоторым улицам, в особенности же по Невскому проспекту, всегда кишевшему военными, ходить было чистое наказание – тут зевать было нельзя»[211]. Такие же правила относились и к матросам, за тем исключением, что они не носили палаша.

С точки зрения офицера, все это было совсем не так. Автор интереснейших дневников, офицер гвардейской артиллерии В. С. Савонько писал: «К сожалению, нужно сознаться, что наш солдат – даже в столице, – ведет себя на улице гораздо «разухабистее» [чем австрийский], несмотря на то, что он буквально на каждом шагу встречается с офицером, и несмотря на то, что он опутан десятками самых строгих параграфов устава: не класть рук в карманы, не курить, избегать сборища, не ездить внутри конок и проч. и проч.»[212].

Военный инженер-судостроитель В. П. Костенко во время похода Второй тихоокеанской эскадры на Дальний Восток заметил, что во французской колонии Дакар «в ресторане собирались преимущественно солдаты местного гарнизона. Их веселые и непринужденные шутки показывали, что здесь они чувствуют себя как дома. Тут же сидел французский офицер-артиллерист и запросто беседовал с сержантом. Видимо, во французской армии вне строя грань, отделяющая офицера от «нижних чинов» не проведена столь резко, как в русской и германской армиях»[213].

Неизбежно встает вопрос: почему до конца XIX в. «резко проведенная грань», отделявшая офицеров от нижних чинов, воспринималась солдатами и матросами как нечто обыкновенное, а в начале XX в. начала вызывать острое неприятие, перерастающее в активный протест с их стороны?

Вот что думал об этом капитан 2 ранга царского флота и контр-адмирал советского флота В. А. Белли: «Два крупнейших фактора определяли состояние флота в то время: революция 1905 г. и русско-японская война 1904–1905 гг.». По его мнению, во второй половине XIX в. на парусно-паровых кораблях с «ничтожной техникой […] взаимоотношения офицеров-дворян и матросов-крестьян были сходны со взаимоотношениями помещиков с крестьянами и отражали картину, общую для всей Российской империи. Хотя в конце XIX и в начале XX столетия команды броненосного флота комплектовались уже в значительной степени из промышленных рабочих, все же взаимоотношения между офицерами и матросами оставались прежними. Совершенно очевидно, что в новых условиях на кораблях с обширной и разнообразной техникой это явление было полным анахронизмом, но никто из руководства морского ведомства не обращал на это внимания, и все шло по старинке, как, впрочем, и во всей жизни Российской империи»[214]. По мнению В. А. Белли, «имевшие место революционные выступления на кораблях были тесно связаны с постепенно обостряющимся антагонизмом между офицерами и матросами. До русско-японской войны офицеры имели несомненный авторитет во всех областях военно-морского дела. После тяжелых поражений в эту войну авторитет офицеров, как непревзойденных специалистов, упал, оказавшись подлинным мыльным пузырем в глазах подчиненных им команд. То, что я сейчас сказал, не относится, разумеется, ко всем офицерам вообще. Такое мнение было бы совершенно неправильно, глубоко несправедливо […] Однако флот был разбит, этого факта снять со счетов было нельзя, и это как нельзя больше дискредитировало корпус морских офицеров вообще […] Патриархальность взаимоотношений на кораблях […] заменилась взаимной настороженностью, переходившей иногда в явную ненависть. Особенно ясно это можно было заметить со стороны матросов-специалистов из бывших рабочих и по отношению офицеров к этой категории матросов […] До [русско-японской] войны матросы называли кадет или гардемарин просто «барин» или «барчук»… После 1905 г. такое обращение полностью перестало существовать, уступив место официально установленному обращению «господин гардемарин». По отношению к кадетам, а иногда и к гардемаринам просто употреблялось обращение «вы»[215].

Белли вторит на страницах «Морского сборника» лейтенант А. Н. Мелентьев: «Скажите, пожалуйста, совершенно искренно, что по выходе из [Морского] корпуса и попадая на то или другое судно и становясь у какого-нибудь дела, – минного ли, артиллерийского или штурманского, – вы чувствовали себя хозяином этого дела или больше посматривали на унтер-офицера или кондуктора, что, мол, он сделает? Мне кажется, что второе почти всегда. Да это вполне понятно. Ведь узнать все области морского дела в 3–4 года так, чтобы знать лучше специалиста нижнего чина, – это невозможно. Гений и тот не в состоянии этого сделать. А ведь знать все отрасли лучше нижнего чина – это необходимо, иначе где же авторитет начальника, где же явный пример?»[216] Мелентьев отмечает, что такое положение порождает у матросов-специалистов мысль о ненужности большей части офицерского состава. «Главное, матрос видит, что он знает больше офицера, который поставлен над ним непосредственным начальником; конечно, тут не может быть и речи не только об истинном уважении и доверии, но о полной дисциплине в смысле беспрекословного исполнения приказаний начальника, – в помыслах-то у него и будет критика и недоверие к этому обучающемуся офицеру»[217]. Разумеется, Мелентьев вел речь лишь о молодых и неопытных офицерах, но обратясь позднее к вопросу о взаимоотношениях офицеров и матросов в 1917 г., мы увидим, как мысль о ненужности офицеров вообще для нормального функционирования флота дала всходы в головах многих лидеров революционных матросов.

После отмены крепостного права начинается процесс роста чувства собственного достоинства среди крестьян, и в особенности рабочих. До отмены крепостного права дворяне искренне воспринимались массовым сознанием непривилегированных сословий как особая, высшая порода людей. Выслужить офицерский чин, а с ним и дворянство было заветной мечтой солдата и матроса. Особое положение дворян резко подчеркивалось освобождением их от телесных наказаний, от рекрутской повинности, «благородным» обращением между собой и, самое главное, правом владеть крепостными. В результате отмены крепостного права, телесных наказаний, рекрутчины, развития системы образования, а главное, развития капиталистических отношений дворянство стало терять ореол избранности и притягательность в глазах выходцев из низших сословий. Представление о том, что барин сделан из другого теста, уходит в прошлое.

В армии и на флоте этот процесс был скрыт за внешними формами субординации. Не слишком наблюдательные офицеры продолжали снисходительно-покровительственно смотреть на матроса как на низшее, но, по сути, доброе существо. В то же время для достаточно развитого чувства собственного достоинства «нижних чинов» флота становились все более нестерпимыми уставное обращение на «ты», унизительные запреты, наподобие запрета посещения общественных садов, ездить на извозчике, находиться в салоне трамвая вместе с офицером, курить на улице, запрета на посещения императорских театров, необходимость есть из общего бачка, становиться во фронт перед генералами и адмиралами и т. д. Осознание полной невозможности самому стать полноправным строевым офицером делало это чувство у матросов еще более сильным.

Попытки «подтянуть дисциплину» в формальном смысле моряки встречали враждебно. Характерно высказывание в пропагандистской радиограмме представителей судовых комитетов Балтийского флота, переданной рано утром 4 марта 1917 г.: «Товарищи матросы! Не верьте тирану. Вспомните приказ об отдании чести. Нет, от вампиров старого строя мы не получим свободу […] Нет, смерть тирану и никакой веры!»[218]. Имелся в виду приказ Непенина от 28 ноября 1916 г.[219], в котором говорилось об укреплении дисциплины. Адмирал тогда лично задержал 9 офицеров и 39 матросов на улицах Гельсингфорса за неправильную отдачу чести, приказал по два раза в неделю по часу обучать матросов отданию чести, установил дежурства штаб-офицеров по Гельсингфорсу для контроля за этим. Точно так же неуемная деятельность адмирала Вирена по контролю за матросами на улицах Кронштадта доставила ему славу тирана.

Мысль о том, что требования к внешнему виду нижних чинов не должны переходить разумную границу, звучала накануне Первой мировой войны. В неофициальной «Справочной книге вахтенного начальника» было помещено следующее рассуждение: «Не следует надоедать команде чересчур педантическими требованиями мелочей, как то: засучивания брюк и проч. Надо помнить, что чрезмерная педантичность в состоянии извести и вас самих, и что команда те же люди и для них, так же как и для вас, большое наслаждение позволять себе иногда некоторые вольности. Достаточно, если вы будете постоянно педантично требовательны относительно их [внешнего вида] на шканцах»[220].

Вопрос о причинах революционной активности моряков вызывал и вызывает большой интерес, он затрагивался множеством исследователей[221]. Нельзя считать, что большинство матросов дореволюционного флота были рабочими, тем более рабочими крупных предприятий. Тем не менее матросы из рабочих были явными лидерами в кубриках, тем более те из них, кто уже имел опыт политической деятельности. При призывном возрасте в 22 года молодой человек из рабочей семьи успевал отработать на заводе к моменту поступления на военную службу не меньше 10 лет, а часто и больше. Другими словами, практически все призывники-рабочие, попавшие на флот до 1914 г., были свидетелями событий Первой российской революции во вполне сознательном возрасте, а многие, несомненно, и участниками этих событий.

Мысль о том, что ситуация с политической благонадежностью матросов неблагополучна, посещала офицерские головы накануне Первой мировой войны. Лейтенант А. Н. Мелентьев писал в 1913 г.: «В последнее время всем бросается в глаза незатихающее брожение на флоте. Некоторые объясняют это явление тем, что на флот берут большой процент фабричных и заводских рабочих, среди которых встречается много распропагандированных, а потому и являющихся благоприятным элементом для дальнейшего распространения пропаганды среди матросов. Мне же кажется, что главная причина подобного явления кроется в другом… хотя я и не отрицаю, что отчасти, но только отчасти, играет роль мало благоприятный рекрутский набор»[222]. Главной причиной автор статьи считал отчуждение между офицером и матросом из-за ненормальной организации внутренней службы на корабле, когда матрос был одновременно подчинен ротному командиру, с которым стоял вахту, и офицеру-специалисту, под командой которого он обслуживал свой боевой пост. О матросах автор статьи был довольно низкого мнения, замечая: «Не нужно забывать, что нижний чин, еще не распропагандированный, идущий к призыву, уже имеет некоторое чувство недовольства, что вполне понятно, приняв во внимание дикость и некультурность тех слоев населения, откуда берут этих людей; ведь им очень часто бывает чуждо чувство долга перед родиной, да и откуда им это знать […] Попав же на службу, они сталкиваются или с подобными себе, или с людьми ранее испорченными. Очевидно, эти-то последние и начинают сбивать с толку и объяснять все непонятное в том свете, в каком сами они получили [представление], т. е. в извращенном. А тут еще является достаточное количество пропагандистов среди вольных людей, которые-то главным образом и портят одних, а других поддерживают в подобном положении. Конечно, среди призывных есть и люди, имеющие свой собственный хороший взгляд на службу и обязанности, но эти люди при современном положении дела остаются в стороне или портятся. Старый контингент матросов также сильно испорчен, так что последние мало чему хорошему научат»[223]. Автор считал необходимым подчинить матросов офицерам-специалистам (что было сделано в начале 30-х гг. уже в советском флоте, когда были созданы на кораблях боевые части), которые должны бороться с революционной пропагандой и разъяснять матросам возникающие у них политические вопросы. Эта идея требовала для своего воплощения политически подкованных офицеров, но этих офицеров не было в наличии, а главное, отсутствовало сознание необходимости их подготовки.

Как нам представляется, А. Н. Мелентьев точно описывает ситуацию – авторитетом в кубриках пользуются «испорченные» матросы, то есть носители революционных взглядов. Им способствуют пропагандисты-рабочие и интеллигенты («вольные люди»), с которыми матросы сталкиваются вне службы. «Старый контингент» матросов уже «сильно испорчен», то есть затронут революционной пропагандой. Основная масса призывников, по мнению Мелентьева, «уже имеет некоторое чувство недовольства». Мы полагаем, что так он отметил брожение в крестьянской среде. Офицеры же, по ряду причин, не могут ничего этой пропаганде противопоставить. С проведением мобилизации эта ситуация усугубилась, поскольку на флот вернулись матросы, служившие на нем в 1905–1909 гг., в том числе и непосредственные участники революционных выступлений 1905–1906 гг.

Что касается рукоприкладства, то в основном грешили им унтер-офицеры. Дисциплинарных прав у них было немного – на борту корабля они могли назначать до двух нарядов на работы вне очереди[224], причем заставлять работать провинившегося им пришлось бы самим. Более серьезным наказаниям мог подвергнуть матроса лишь ротный командир или вахтенный начальник, а старший офицер корабля, тем более его командир, обладал властью наложить самое строгое взыскание – до месяца ареста, а для штрафованных – до 50 ударов линьками или розгами[225]. Если офицер тщательно относился к своим обязанностям, он мог поддержать авторитет унтер-офицера соответствующими наказаниями. Но офицер мог избегать вмешиваться в повседневную жизнь своих подчиненных, перекладывая поддержание дисциплины на плечи унтер-офицеров и строго спрашивая с них в случае происшествий. Поставленному в такие условия унтер-офицеру зачастую не оставалось иного выхода, кроме как прибегать к неуставным методам воздействия на подчиненных. Матросы-мемуаристы если и жалуются на офицеров, то не на рукоприкладство, а на несправедливость и презрительное отношение с их стороны.

Во время Первой мировой войны матросы с симпатией относились к союзникам России, особенно те, кто непосредственно с ними контактировал. Современник писал об экипаже крейсера «Аскольд» летом 1917 г.: «При этом авторитет союзников, особенно англичан, стоял очень высоко. Близкий контакт команды крейсера с англичанами и французами в заграничном плавании и в совместных операциях оставил впечатление мощных сил, в которых положение матроса было завидным для наших нижних чинов царского времени […] Высказанные однажды соображения, что многие аскольдовцы погибли в Средиземном море за интересы английских империалистов, которые ничем не отличаются от немецких, воспринимались массой как-то теоретически и не вызывали реакции»[226]. На эмоциональном уровне моряки русского флота симпатизировали англичанам. На Балтике лишний повод для этого давала эффективная деятельность британских подводных лодок.

Накопившееся в душах матросов чувство унижения выплеснулось на поверхность во время Февральской революции. Этот всплеск антиофицерских настроений вылился во многих случаях в стихийные насилия и расправы над офицерами, жертвами которых стали как вызывавшие персональную ненависть офицеры, так и случайные лица. Однако неправомерно видеть в стихийных расправах над офицерами плоды «большевистской агитации», как это делали сторонники Белого дела во время Гражданской войны и как делают это некоторые современные историки. Эти расправы не были инспирированы какой бы то ни было партией, но все политические силы, поддерживавшие Февральскую революцию, одобрили их как следствие справедливого гнева масс. В 1917 г. существовала тенденция сильно преувеличивать степень разумности действий толпы матросов в первых числах марта 1917 г. «Достойно удивления, что это никем не руководимое движение с поразительной меткостью наносило свои удары. От стихийного гнева толпы пострадали только те офицеры, которые прославились наиболее зверским и несправедливым обращением с подчиненными им матросско-солдатскими массами»[227], – писал лидер кронштадтских большевиков Раскольников. У современников подобные отзывы порождали желание приписать стихийным расправам руководство какой-то политической организации.

Подводя некоторые итоги, отметим, что большинство матросов русского флота во время Первой мировой войны не задумывалось о политике, тем более о своей политической роли. Но существовало меньшинство, которое, в меру своего разумения, рассуждало о путях развития страны и пыталось повлиять на них. Эти люди представляли себе будущий исторический процесс упрощенно, а определяющим для них был флотский патриотизм – феномен, присущий как офицерам, так и матросам.