Важнейшим вопросом для понимания путей флота в революционную эпоху является политическая характеристика его офицерского корпуса предреволюционного времени. Базовым принципом, который все время подчеркивался, было нахождение армии и флота «вне политики», на что лишний раз указывало лишение военнослужащих избирательных прав при выборах в Думу и земства.

Во времена третьеиюньской монархии действовало строгое требование неучастия офицеров в сколько-нибудь политических актах, даже патриотических. Например, 24 марта 1913 г. в Петербурге прошла грандиозная манифестация с целью выражения сочувствия славянским государствам, которые вели с Турцией Первую балканскую войну. В манифестации приняло участие несколько десятков тысяч человек, в том числе много генералов, офицеров, членов Государственного совета и Государственной думы, сенаторов и видных общественных деятелей. С утра 24 марта состоялись панихиды в Казанском соборе и в храме Спаса на Крови, а затем манифестанты двинулись к Петропавловской крепости, где возложили венки на могилы императоров Александра II и Александра III. Во время шествия исполнились «Боже, царя храни», «Шуми, Марица» и различные патриотические песни. Манифестанты несли национальные флаги и плакаты с надписями вроде «Крест на Святую Софию», «Скутари черногорцам». Шествие делало остановки у болгарского, сербского и греческого посольств, где его участников приветствовали посланники этих Балканских стран.

26 марта вышел приказ по военному ведомству, который 29 марта был распространен и на морское. В нем напоминалось о приказе 1905 г., которым «всем без исключения находящимся на действительной военной службе офицерским, классным и нижним чинам, а также состоящим в запасе и в отставке, имеющим право носить мундир, воспрещено принимать участие или присутствовать в скопищах, сходках или манифестациях, какого бы рода они ни были… государь император высочайше повелеть соизволил напомнить …о точном соблюдении вышеприведенного приказа… не допускающего участия военнослужащих в каких бы то ни было манифестациях, в том числе и в подобных, имевших место в Санкт-Петербурге 24-го сего марта»[190]. Таким образом, даже участие в патриотических манифестациях было признано недопустимым не только для военнослужащих, но и для отставных и запасных чинов.

Морской корпус, получивший в ноябре 1914 г. почетное шефство наследника цесаревича Алексея Александровича, был цитаделью традиционной монархически окрашенной аполитичности, чему способствовал как сословный отбор учащихся, так и сознание причастности к одному из престижнейших учебных заведений Российской империи. Политические настроения гардемарин ОГК были менее традиционными, чем в Морском корпусе. По свидетельству Раскольникова, наряду с монархистами среди учащихся ОГК были и представители революционно настроенной молодежи, и даже политически неблагонадежные, как он сам[191]. Исаков вспоминал, что в ОГК происходили разговоры о политике, причем одним из политических авторитетов был Раскольников. Среди офицеров запаса встречались профессиональные революционеры, такие, как С. А. Гарфилд (Гарин), член РСДРП с 1903 г., но они были, конечно, исключением.

Один из современников – флотских офицеров видел причину критики русского офицерского корпуса в печати в следующем: «Главным образом дело было в том, что армия и флот являлись естественной опорой режима, который все более лишался доверия своего народа. Это ставило офицерский корпус в очень сложное положение. Офицеры привыкли полагать себя вне политики. Особенно флотские офицеры – выходцы из дворянских семей и семей потомственных моряков – вообще никогда политикой не интересовались, предпочитая помимо службы заниматься наукой, искусством и музыкой, т. е. тем, к чему их приучали с детства»[192]. В этой фразе содержится доля лукавства – офицеры действительно не интересовались политикой в смысле участия в деятельности парламентских партий, тем более совсем молодые офицеры. Тем не менее в русском флоте после русско-японской войны выдвинулась группа офицеров, которые громко заявили о себе как о людях, владеющих тайнами строительства сильного флота, способными управлять им на научных основах, могущих построить целесообразную систему управления морским ведомством. Ко всему прочему, эти офицеры обладали несомненными литературными талантами и не страдали от лишней скромности. Они группировались вокруг нового органа управления – Морского Генерального штаба (МГШ). Появление МГШ стало важным событием в развитии русского морского ведомства. Пожалуй, впервые в нем сложилась структура, которая претендовала на выражение нового взгляда на развитие флота, на формулирование целей и задач государственной морской политики и целенаправленно боролась за воплощение этих идей в жизнь. Офицеры МГШ смели «свое суждение иметь» не только по вопросам судостроительной программы или организации морского ведомства, но и по проблемам внешней политики.

Недоброжелатели иронически прозвали их «младотурками Генерального штаба». Сам термин «младотурки» возник в европейской печати еще в первой половине XIX в. как аналогия с младочехами, младогерманцами и тому подобными политическими течениями. Под младотурками поначалу понимали вообще всех сторонников европеизации Османской империи, а в XX в. этот термин закрепился за офицерами, совершившими «младотурецкую революцию» 1908 г. В переносном смысле младотурками называли бесцеремонных и бескомпромиссных реформаторов, отличающихся сплоченностью, энергией и пренебрежением к авторитетам.

А. И. Непенин

Почти все сотрудники МГШ были новичками в береговых учреждениях флота. Отсюда их горячность, невыдержанность, убежденность, что именно они знают верную дорогу, которая выведет русский флот к славе и могуществу. Эти офицеры играли значительную (но не определяющую, как им бы хотелось) роль в руководстве русским флотом до 1917 г. К этой группе принадлежали или примыкали и те офицеры, которые довольно активно участвовали в околополитических интригах, в частности, по смещению с поста командующего Балтийского флота Канина и назначению Непенина в ноябре 1916 г.

Общественная активность части офицеров флота возникла как попытка найти ответ на вопросы, порожденные проигранной русско-японской войной. «Не дожидаясь почина свыше, они проявляли свою инициативу, создав Санкт-Петербургский морской кружок для научной разработки военно-морских вопросов. На его собрания собирались самые выдающиеся офицеры. Среди них были – кн. А. А. Ливен, А. А. Эбергард, А. И. Русин, Н. О. фон Эссен, А. Н. Щеглов, В. К. Пилкин, Е. А. Беренс, гр. А. П. Капнист, М. М. Римский-Корсаков, М. А. Кедров, А. В. Развозов, М. К. Бахирев, П. В. Гельмерсен, В. М. Альтфатер, А. В. Немитц, А. Д. Бубнов, А. В. Колчак, кн. М. Б. Черкасский, Б. И. Бок, В. И. Руднев, Н. М. Григоров, А. И. Непенин, М. И. Никольский и много других. Председателем кружка был А. В. Колчак. На собраниях обсуждались и вопросы реорганизации управления флотом, и постройки новых кораблей. Высшее начальство, узнав про эти собрания, сначала косилось на них, так как это было необычным явлением во флоте, но участие в них видных офицеров заставило его прислушиваться к ним. Впоследствии почти все эти офицеры выдвинулись в первые ряды и явились воссоздателями флота»[193]. В этой цитате из воспоминаний известного деятеля белой эмиграции Г. К. Графа смешано несколько временных пластов: известно, что Колчак не был руководителем этого кружка, он выдвинулся позднее. Но характерно широко распространившееся после Цусимы сознание, что спасение флота – дело самих офицеров флота, а не высшего начальства. От подобной установки было легко перейти и к рассуждениям о политике.

В историографии высказывались предположения, что такие офицеры, как редактор «Морского сборника» К. Г. Житков, сотрудники штаба Балтийского флота Ф. Ю. Довконт, И. И. Ренгартен, князь М. Б. Черкасский и некоторые другие, составляли кружок, имевший свои взгляды на политическую ситуацию в стране. Адмиралитет не был чужд политической деятельности. В октябре – начале ноября 1916 г. осуществлялась придворная интрига с целью провести морского министра И. К. Григоровича в премьеры, однако она не увенчалась успехом и правительство возглавил А. Ф. Трепов[194].

Во время Гражданской войны из рядов «младотурок» вышло несколько ярких военно-политических деятелей (например, А. В. Колчак и А. М. Щастный), а после окончания Гражданской войны те из них, кто выбрал службу в Красном флоте, на несколько лет оказались наиболее авторитетными теоретиками его строительства. Среди них следует назвать прежде всего М. А. Петрова. Поколение «младотурок» окончательно ушло с руководящих постов в 1930-е гг. в результате чисток в руководстве Красного флота. Некоторые из них прожили еще долгую жизнь, но уже выступали лишь на преподавательском и литературном поприщах.

Формирование военных группировок, подобных «младотуркам Генерального штаба», было характерно для всех великих держав. Как отмечал Б. М. Шапошников, «перед мировой войной мы уже считаемся с фактом, когда «мозг армии» (Генеральный штаб. – К. Н.) выявил стремление вылезть из черепной коробки армии и переместиться в голову всего государственного организма»[195]. Шапошников имел в виду возрастающее влияние органов стратегического планирования вооруженных сил на принятие политических решений, тенденцию к подчинению всей деятельности государства подготовке к войне. Такие черты были свойственны и русскому государственному аппарату, а МГШ демонстрировал желание и способность к распространению своего влияния за пределы морского ведомства.

В наибольшей степени генштабистов интересовала внешняя политика. Капитан 2 ранга Г. К. фон Шульц писал в 1913 г.: «Не дело флота заниматься политикой», – как часто приходилось нам слышать эти слова! Но флоту нередко приходится играть если не первую, то вторую скрипку при разрешении вопросов политики; флот надо готовить, флоту надо готовиться к этой роли, – а в подготовке к войне одним из существенных факторов успеха является единство не только военной, но и политической мысли: ясно поставленная, хорошо осознанная, крепко усвоенная личным составом цель спаивает людей, поддерживает их в минуты колебаний, воодушевляет на подвиг»[196].

Говоря о политической позиции сотрудников МГШ в период перед Первой мировой войной, следует отметить их восхищение Германией и антипатию к Великобритании. В отечественной историографии в свое время сложилось довольно устойчивое представление о том, что «прогерманская ориентация отвечала интересам наиболее реакционных кругов России и отстаивалась прежде всего ближайшим окружением царя», а «вся либеральная буржуазия была антантофильской»[197]. На наш взгляд, нет оснований считать офицеров МГШ реакционерами во внутренней политике. Вместе с тем некоторые начинания, традиционно оцениваемые как прогрессивные (например, создание МГШ), были поддержаны и придворными моряками, исповедовавшими, естественно, крайне консервативные политические взгляды (например, начальником Морской походной канцелярии его императорского величества А. Ф. Гейденом).

Нельзя не отметить довольно часто встречающееся в исторической литературе некорректное употребление термина «прогрессивный» применительно к представителям офицерского корпуса. Вот рассуждение подобного рода: «Прогрессивно настроенные офицеры […] главным образом молодые офицеры, принимавшие участие в обороне Порт-Артура […] открыто критиковали существовавшие порядки во флоте […] Среди этой группы офицеров особым влиянием во флоте пользовались: И. К. Григорович, Л. А. Брусилов, Н. О. Эссен, А. В. Шталь, А. Н. Щеглов, Л. Г. Гончаров и др. Их взгляды разделяли и горячо поддерживали различные слои общественности страны»[198]. В историографии советского периода был создан своеобразный культ термина «прогрессивный». Под «прогрессивными» понимались деятели, совмещавшие передовые взгляды на технические, организационные и т. п. проблемы с реформаторскими или даже революционными левыми политическими убеждениями. На наш взгляд, наличие здравого видения профессиональных проблем не имеет ничего общего с политическими взглядами. А. В. Колчак и А. И. Непенин, безусловно, были одаренными морскими офицерами, но их политические убеждения были, мягко говоря, далеки от революционных. В современной литературе произошло смешение понятий, когда при характеристике того или иного персонажа политические характеристики подменяются профессиональными, точно так же, как в некоторых работах советского периода профессиональные характеристики подменялись политическими. Говоря конкретно, из высокой оценки А. В. Колчака как профессионального моряка не может автоматически следовать высокая оценка его как политического деятеля.

Антибританская ориентация многих офицеров МГШ объяснялась тем, что вплоть до русско-японской войны русско-английские отношения были довольно прохладными, а русско-немецкий конфликт не рассматривался как фатально неизбежный. В самой Германии флотские круги относились сочувственно к идее союза с Россией даже в начале XX в. и считали неизбежной борьбу против морского могущества Англии, о чем свидетельствует, например, А. Тирпиц в своих «Воспоминаниях». Он даже считал неуместной постройку Багдадской железной дороги, так как это вбивало клин между Германией и Россией[199]. Во время русско-японской войны 2-я и 3-я Тихоокеанские эскадры совершили свой беспримерный переход на Дальний Восток во многом благодаря помощи Германии: эскадры снабжали углем немецкие пароходы, которые благодаря нейтральному флагу могли принимать уголь даже в английских портах и затем передавать его на русские корабли. Вместе с тем русским морякам пришлось столкнуться с едва прикрытой враждебностью англичан, начиная от «Гульского инцидента» и заканчивая препятствиями, которые чинили британцы действиям русских вспомогательных крейсеров. Естественно, что наличие англо-японского союза и постройка в Англии большей части японского флота только усиливали убежденность во враждебности англичан. Следует оговориться, что во время Первой мировой войны морские генштабисты пересмотрели свои взгляды. Когда же победа в мировой войне доказала силу британского флота, именно он стал рассматриваться как объект для подражания, вплоть до копирования структур центрального управления английским флотом[200].

Кроме того, пример Германии, сухопутной державы, которая смогла построить отличный флот за считаные годы, вдохновлял энтузиастов морского дела в России. Бурное развитие немецкой экономики многие специалисты того времени были склонны связывать с заморской торговлей, опирающейся на сильный военный флот. Отечественные моряки видели в первоочередном развитии флота самый легкий и быстрый путь к процветанию России. При этом связка экономика – флот переворачивалась вверх ногами – первичным считался флот, а не промышленность. «Если же мы захотим выйти в свет и экономически усилиться с помощью морской торговли, то мы построим здание без фундамента, если одновременно не создадим военно-морской флот. За пределами нашей страны мы повсюду наталкиваемся на существующие или потенциальные интересы других государств. Отсюда столкновения интересов»[201], – писал в 1896 г. А. Тирпиц своему бывшему начальнику А. Штошу, который в 1873–1883 гг. возглавлял немецкий флот. Применительно к Германии, активно захватывавшей земли в Африке и на островах Тихого океана, эта мысль звучала справедливо, но в ней тут же обнаружится фальшь, если применить ее к России, которая как раз в 1905 г. лишилась единственного «заморского» владения – Порт-Артура.

Наконец, неуверенность в прочности существующих политических комбинаций и стремление быть готовыми к самым фантасмагорическим изменениям рисунка мировых коалиций порождали стремление иметь мощный флот, который можно было бы бросить на весы в любом районе земного шара. Это ощущение было присуще и немецким флотоводцам. В том же письме А. Тирпиц указывал: «Наши политики не понимают, что ценность союза с Германией определяется даже для европейских держав не столько ее армией, сколько флотом. Пример: Россия и Франция против Англии»[202]. Подобные сомнения не могли быть разрешены на уровне МГШ, выбор внешнеполитического курса, конечно, был прерогативой царя, а Николай II сам был склонен пускаться в авантюры. Достаточно вспомнить его Бьеркское свидание с Вильгельмом II 24 июля 1905 г., когда вразрез со всем внешнеполитическим курсом России Николай II, поддавшись на уговоры германского императора, подписал русско-германский союзный договор. Кажется не случайным, что подобное соглашение было заключено на борту яхты «Полярная звезда», причем с русской стороны его завизировал морской министр А. А. Бирилев, утверждавший позднее, что подписал документ, не читая.

Эти соображения воплощались в тезисе о том, что мощный флот повышает «союзоспособность» страны, ее ценность в глазах других великих держав при любых внешнеполитических комбинациях. Разумеется, ведомственный патриотизм был еще одним немаловажным фактором в отстаивании морскими генштабистами амбициозных планов строительства флота.

Во время Первой мировой войны флотское офицерство искренне переместилось на антантофильские позиции. Англофилия некоторых русских морских офицеров в 1917–1918 гг. стала столь сильной, что временами перетекала в измену Родине. Примером тому может служить передача русской агентуры в странах Центрального блока Великобритании в марте 1918 г. и деятельность разведывательной организации ОК летом – осенью того же года[203]. Были, правда, единичные исключения, например, в марте 1915 г. лейтенант барон Б. Н. Гойнинген-Гюне был отчислен из школы юнг и направлен в состав действующей армии. Причиной тому стали «нетактичные разговоры с юнгами и любовь ко всему германскому»[204].

О внутриполитических взглядах морских офицеров времен Первой мировой войны ярко свидетельствует рассуждение из записки офицера МГШ М. М. Римского-Корсакова 1906 г.[205]. Записка была посвящена подготовке к будущей войне с Японией, но попутно автор замечал: «Что будет происходить внутри нашего отечества нас (военных. – К. Н.) не касается, и мы не можем и не имеем права входить в обсуждение этого. Будет ли образовано Думское Министерство с представителями крайней левой, центра или правой во главе; будет ли введена военная диктатура; произойдут ли внутренние события еще большей важности – это все равно и задача, которая должна быть возложена на военную силу, остается все та же – обеспечить целость и независимость нашего отечества (курсив Римского-Корсакова. – К. Н.). Пусть внутренние события развертываются в нашем отечестве естественным ходом, пусть люди, призванные заниматься внутренней политикой, пытаются направлять эти события, но деятельность их должна быть гарантирована от внешних давлений и вмешательств и независимость государства должна быть сохранена»[206]. Понятно, что М. М. Римский-Корсаков фразой о «внутренних событиях еще большей важности» признавал возможность и допустимость установления республики в России, а дальнейшими рассуждениями авансом оправдывает офицеров, которые останутся на службе Российской республики. При этом подразумевалось, что положение офицерского корпуса останется неизменным – что в монархии, что в республике.

На наш взгляд, это рассуждение – один из ключей к пониманию того, как морские генштабисты и морские офицеры вообще делали свой политический выбор во время революции и Гражданской войны. Разумеется, и М. М. Римский-Корсаков, и И. И. Ренгартен, и другие офицеры, рассуждавшие о политике во время Первой мировой войны, и в страшном сне не могли увидеть той политической реальности, которая сложилась в нашей стране после Февраля 1917 г. Свержение монархии они представляли себе в лучшем случае по португальскому образцу. В октябре 1910 г. в революции в этой стране принимали активное участие моряки, два боевых корабля даже обстреливали королевский дворец. При этом матросы остались в подчинении офицеров, никаких эксцессов не было[207]. Не прошло и года, как Учредительное собрание выработало новую конституцию Португалии, и жизнь вошла в привычное русло. Другое дело, что португальская революция 1910 г. не разрешила кризиса, в котором находилась страна, но об этом флотские офицеры не задумывались, надо полагать, и в самой Португалии, а не то что в России.

Группа Ренгартена – Черкасского и такие «младотурки», как В. М. Альтфатер или А. П. Капнист, может быть, и не преследовали прямо политических целей в 1916 г., но они уже вышли за рамки стандартного поведения военнослужащих, начав интригу по смещению Канина и проведению в командующие флотом Непенина. Несомненно, их политические симпатии до Февральской революции склонялись к октябристам. Политическая программа кружка Черкасского – Ренгартена заключалась в создании правительства, ответственного перед специально созданным представительным органом, образованном из слияния существовавшей Думы с Государственным советом, то есть перед более правым органом, чем была IV Дума сама по себе[208].

Мы полагаем, что высказывание военными любого мнения по политическим вопросам, тем более в случаях, когда их прямо не спрашивают об этом, уже представляет собой форму давления на политическую власть, поскольку она не может не учитывать фактор вооруженной силы. Поэтому ситуация, когда в Морском штабе Верховного главнокомандующего родилась идея провести в премьеры морского министра И. К. Григоровича, «и через приближенных Николая II ее довели до царя»[209], как раз представляет собой случай политического давления.

Справедлива фраза А. В. Смолина о том, что Непенин понимал, что «вся деятельность «конспираторов» являлась не более чем игрой в революцию великовозрастных шалунов. Самой же народной революции, да еще во время войны, адмирал не хотел и боялся»[210]. Однако нам представляется, что вариантов развития событий было больше двух. Можно было не доверять серьезности великосветских заговорщиков и не желать народной революции и в то же время готовить серьезный заговор, дворцовый переворот, который, по мнению его вдохновителей, поможет не допустить народной революции. А «великовозрастные шалуны» могли послужить прекрасным прикрытием реального заговора. Поэтому, на наш взгляд, нельзя категорически оценивать деятельность кружка Ренгартена – Черкасского как безопасную для Николая II. Не следует смешивать также верность монархии как принципу с верностью конкретному монарху. В этом смысле моделью может послужить заговор, приведший к убийству Павла I. Нет оснований сомневаться в том, что все участники заговора были монархистами, что не помешало им убить царя. С другой стороны, до позднего вечера 11 марта 1801 г. заговор против императора не оставлял никаких материальных следов – заговорщики ограничивались «всего лишь» разговорами в узком кругу. Если бы убийство Павла I по каким-то причинам не состоялось, историки до сих пор спорили бы, имел заговор место или нет. Вопрос о том, до каких действий могли бы дойти заговорщики конца 1916 – начала 1917 г., если бы не вспыхнула Февральская революция, остается открытым.

Отметим, что все сказанное выше относится к кадровым офицерам флота. Политическое лицо офицеров запаса и военного времени русского флота эпохи Первой мировой войны – настоящая terra incognita. В исторической литературе вопрос о нем до сегодняшнего дня не ставился. Представляется, что в этой области нас ждет много интересного, поскольку социальное происхождение и жизненный путь до службы этой категории офицеров были очень разнообразными.