С неизбежностью и боги не спорят.
Античные авторы подробно описывают многочисленные грозные знамения, предвещающие опасность для царя при вступлении в Вавилон. Перечислять эти предзнаменования я не буду, несомненно, что многие из них были придуманы позже и задним числом. Как и про рождение Александра. Хотя одно из них имело вполне реальную подоплеку.
Армия Александра приближалась к Вавилону. Навстречу владыке Азии вышла большая группа жрецов – халдеев и заявила, что было им видение от бога Бела, запретившего Искандеру входить в город. Иначе быть беде. Но царь настаивал, и тогда халдеи порекомендовали ему обойти Вавилон и зайти в город с востока. Однако и Александр, и сами жрецы прекрасно знали, что такой манёвр не возможен по причине бездорожья. Поэтому царю придется остаться вне города.
Но изощрённый ум Александра уже прокручивал в уме различные варианты, почему жрецы так не хотят видеть царя в столице. Преступления, совершенные наместниками и сатрапами во время его отсутствия, лишь усилили царскую подозрительность, и Александр сразу же почувствовал в предсказаниях халдеев некий подвох. Оставалось только узнать – что же за всем этим стоит?
Ответ на этот вопрос царь быстро нашёл, и, как всегда, он оказался банальным и прозаическим – деньги.
Дело в том, что когда после битвы при Гавгамелах Александр вступил в Вавилон, он решил восстановить огромный храм бога Бела, разрушенный Ксерксом. Царь выделил на это деньги, и причём не малые. Но, по свидетельству Арриана, «в его отсутствие те, кому эта работа была поручена, работали лениво» (VII,17). Поэтому Александр решил поступить следующим образом: пусть храм восстанавливает армия, в этом случае и работа пойдёт быстрее и средств потратиться меньше. Жрецы, в чьих руках находились денежные средства на восстановление святилища, оказались не у дел, а деньги изымались обратно в казну. Не желая терять столь лакомый кусок в виде государственной дотации, жрецы решились на авантюру с пророчеством. Но не на того напали! Когда дело касалось его личных или государственных интересов, Александр не прислушивался к предсказаниям, и царская армия вступила в Вавилон. Что же касается храма Бела, то он так и не был восстановлен, потому что смерть царя перечеркнула все планы. Диадохам было не до вавилонского бога. Впрочем, не только до бога, но и до самого Вавилона.
Страбон поведал о планах Александра по восстановлению храма Бела и судьбе Вавилона после смерти Искандера Двурогого. Печальный рассказ: «Александр хотел восстановить эту пирамиду; однако для этого требовалось много труда и продолжительное время (только одна расчистка мусора заняла бы 10 000 человек в течение двух месяцев), поэтому царь не успел окончить предприятие, так как вскоре его постигли недуг и кончина. Никто из его преемников не заботился об этом. Да и то, что осталось от города, было заброшено и разрушалось частью персами, частью от времени и в силу пренебрежительного отношения македонян к подобным сооружениям, в особенности же после того как Селевк Никатор укрепил Селевкию на Тигре, поблизости от Вавилона, приблизительно в 300 стадиях. Действительно, как он сам, так и все его преемники уделяли много внимания Селевкии и перенесли в нее царскую резиденцию. А в настоящее время Селевкия стала больше Вавилона, последний же в значительной части опустел, так что без колебания можно повторить о нем сказанное одним из комических поэтов относительно Мегалополя в Аркадии:
Великая пустыня теперь Великий град» (XVI,I,5).
Почему именно Вавилон сделал Александр своей столицей? Ответ нам дает Страбон: «Александр отдал предпочтение Вавилону ввиду того, что этот город значительно превосходил другие города не только величиной, но и в прочих отношениях» (XV,III,10). Македонцы помнили, как весело проводили время в Вавилоне после битвы при Гавгамелах. В этот раз всё повторилось: «Население, как и раньше, радушно приняло солдат, и все предались отдыху и наслаждениям, так как всяких припасов было в изобилии» (Диодор, XVII,112).
Плутарх рассказывает, что во время похода в Индию местный мудрец Калан показал завоевателю, что представляет его царство – бросил на землю высохшую шкуру, наступил на её край, и она вся поднялась вверх. После этого индус стал обходить её, наступал на край в разных местах, и всё время повторялось одно и то же. Когда Калан встал на середину шкуры, то она осталась неподвижной. Намёк предельно ясный, и Александр его понял. Столица должна находиться в середине земель, а Вавилон, как ни один другой город, идеально подходил для этой цели.
Для Великого царя – Великая столица!
Деятельность Александра в Вавилоне это не только разгадывание различных знамений и сплошные попойки. Это тяжелая и целенаправленная работа на превращение древнего города в столицу империи. Титанический труд. Недаром Страбон, рассказывая о Вавилоне, отметил, что Александр «собирался его еще более отстроить» (XV,III,9).
Прежде всего, царь озаботился тем, чтобы сделать Вавилон портовым городом, связанным с морем. Гавань, которую вырыли у города по царскому приказу, могла вместить до 1000 кораблей. Для сравнения: военная гавань Карфагена вмещала 200 боевых судов. Возле гавани были выстроены корабельные верфи, и доверенные люди царя отправились в Сирию и Финикию вербовать мореходов. Античные авторы единодушны в том, что большую часть времени Александр проводил вне Вавилона, в окрестностях города. Только смысл поступков царя оценивают по-разному.
Одни утверждают, что он боялся жить в городе из-за различных предсказаний, другие пишут о том, что Александр был занят важным делом – пытался наладить судоходство по Евфрату. Персы, опасаясь нападения на Вавилон с моря, устроили на реке искусственные водопады, которые, по их мнению, должны были остановить вражеский флот. Совершая поездки на корабле по Евфрату, Александр рушил эти искусственные преграды по всему течению, делая реку судоходной и доступной как для торговых, так и для военных кораблей. Кого ему бояться, неужели кто-либо в мире рискнет напасть на льва в его логове?
Царь занимался чисто практическими делами по благоустройству столицы, а военным мероприятиям уделял совсем немного времени. Для него главными становятся внутригосударственные проблемы, Александр прекрасно понимает, что созданную им державу необходимо скреплять изнутри, иначе она в любой момент сможет рассыпаться как карточный домик. Его кипучая деятельность находит отражение в источниках, мы видим, что царь вникает буквально во всё. Выбрав подходящее место, он основывает недалеко от Вавилона город и заселяет его выслужившими срок солдатами и наёмниками – греками.
Большое внимание Александр уделил ирригационной системе Вавилонии, непобедимый полководец неожиданно заинтересовался её состоянием: «Александр заботился также о каналах» (Страбон, XVI,I,9). По сообщению географа, царь поднимался на корабле вверх по реке, осматривал каналы, а затем по его приказу проводились работы по их очищению. Это была тяжелая и кропотливая работа: «Точно так же он открывал одни устья, а другие закрывал. Заметив, что устье одного канала (который шел главным образом в сторону болот и озер перед Аравией) труднодоступно и его нелегко закрыть, Александр велел открыть другое новое устье в 30 стадиях; выбрав место с каменистым грунтом, он отвел туда поток» (Страбон, XVI,I,11). Причем во время этих экспедиций царь сам управлял судном. Заодно Александр удовлетворял и своё любопытство: множество гробниц древних царей находилось среди озёр, и он их тщательно исследовал.
На первый взгляд, это звучит дико – Александр Великий занимается очисткой каналов! Но данный факт характеризует царя с самой лучшей стороны. Мы видим его не только гениальным военачальником, но и талантливым правителем, заботящимся о процветании своей земли. Ему до всего есть дело: «Виноградную лозу, которая не произрастала раньше в этой стране, македоняне насадили там и в Вавилоне» (Страбон, XV,III,11).
Неистощимая энергия Александра направлена на то, чтобы разрешить внутренние проблемы страны, он лично занимается такими вопросами, до которых прежние властители вряд ли снисходили. Арриан пишет, что царь решил «прийти как-нибудь на помощь ассирийской земле» (VII, 21), которая страдала от разливов и наводнений. Судя по тому, что Александр и многие его приближённые лично приняли участие в этих работах, мы можем говорить о том, что это не было сиюминутной прихотью властелина.
Всем этим мероприятиям царь придал общегосударственное значение, несомненно, что они должны были отнимать у него уйму времени. В этот период он явно не строил грандиозные планы походов на Запад, как хотели бы показать некоторые исследователи. Не надо представлять Александра яростным воякой, у которого только одна цель – бесконечные завоевания, вся его деятельность в Вавилоне говорит совершенно о других приоритетах. Здесь он выступает как зрелый государственный деятель, озабоченный созданием и укреплением своего государства.
Дальнейшие планы Александра обросли легендами и мифами. Особенно пресловутый поход на Запад. Попробуем разобраться, что здесь есть правда, а что вымысел. Обратимся к труду Арриана: «Некоторые писали, что он задумал пройти морем вдоль большей части Аравии, мимо земли эфиопов, Ливии, номадов, по ту сторону горы Атлант и таким образом прибыть в наше Внутреннее море. Покорив Ливию и Карфаген, он, по справедливости, мог бы называться царем всей Азии. Другие же говорят, что он хотел плыть отсюда в Эвксинское море, к скифам и к Мэотиде, некоторые – что в Сицилию и к берегам Япигии: его начинали беспокоить римляне, слух о которых расходился все шире» (VII,I).
К сожалению, римские историки не догадались написать о том, что ещё легендарный царь Хаммурапи выражал тревогу по поводу усиления Рима. Этим квириты ещё больше подчеркнули бы свою значимость. В реальности Александру не было никакого дела до затерявшегося на просторах Ойкумены городка. Он даже и не слышал о нем. И вряд ли выражал беспокойство по поводу того, что римские легионы подступят к Вавилону. Поэтому данный пассаж является не более чем стремлением выдать желаемое за действительное.
Из текста Арриана следует, что о дальнейших планах Александра никто не знал. Историк пишет очень аккуратно: «некоторые писали» и «другие же говорят». Напрашивается вывод, что это не более чем слухи, к которым Арриан относится настороженно. На заборах тоже много чего пишут, но не факт, что эта информация является исторически достоверной.
Решающим является свидетельство Полибия. Говоря о македонцах, греческий историк чётко и недвусмысленно заявляет, что «они и не помышляли никогда о покорении Сицилии, Сардинии и Ливии, а о наиболее воинственных народах Западной Европы, собственно говоря, не имели и понятия» (I,2). Вот и всё. Нет грандиозного похода на Запад, он развеялся как дым, рассыпался как карточный домик.
С полной уверенностью можно говорить только о том, что Александр готовил поход в Аравию. Но Аравия – это не Карфаген и не Сицилия, она находится по соседству, и захват этого региона был вполне возможен. Поэтому одновременно с мероприятиями по улучшению ирригационной системы и судоходства на Евфрате Александр распорядился готовить флот для похода в Аравию. Об этом сообщают Страбон и Арриан. «По словам Аристобула, Александр намеревался захватить Аравию и уже подготовлял флот и опорные пункты для похода, построив часть кораблей в Финикии и на Кипре; эти корабли, разбираемые на части и сколачиваемые деревянными скрепами, доставлялись за 7 дней в Фапсак, а затем вниз по реке шли до Вавилона; другую часть кораблей он построил в Вавилонии из кипарисовых деревьев, росших в рощах и парках: ведь в этой стране не хватает корабельного леса» (Страбон, XVI,11). Примечательно, что именно в контексте Аравийского похода географ упоминает о желании Александра завоевать весь мир. Однако выглядит это как предположение самого Страбона, а не констатация факта: «Аристобул утверждает, что Александр объявил причиной войны то, что арабы были единственным народом на свете, который не посылал к нему послов, однако истинной причиной было стремление македонского царя к всемирному господству» (XVI,11).
По приказу царя велась тщательнейшая разведка предполагаемого театра боевых действий. Александр полагается не только на удачу, но и на чёткое знание обстановки. Выводы из путешествия по Гедросии царь сделал, и выводы эти были совершенно правильными. Он был хорошо осведомлён о климатических особенностях и политической ситуации в аравийских землях.
Попробуем разобраться, зачем Александру потребовалась Аравия. Не бездумная жажда завоеваний и всепоглощающая страсть к войне влекли его в этот регион, а чисто экономические выгоды. «К завоеванию подстрекали его и природные богатства страны: он слышал, что там по озерам растет корица; из деревьев, если их надрезать, вытекают мирра и ладан, а из кустов – киннамон; на лугах сам собой растет нард. Аравийское побережье, по рассказам, не меньше, чем индийское; около расположено множество островов, всюду имеются гавани, в которые может войти флот и возле которых можно основать города, в будущем цветущие и богатые» (Арриан, VII,20).
Очень интересно свидетельство Страбона о том, как Александр планировал обустроить завоеванные территории: «Когда он узнал, что арабы почитают только двух богов – Зевса и Диониса, которые даруют людям самое необходимое для жизни, он рассчитывал, что в случае победы арабы будут почитать его третьим богом, если он оставит им дедовскую независимость, которой они пользовались» (XVI,11). Царь верен себе, и его политика по отношению к побеждённым народам остаётся прежней. Александр чувствует, что нащупал именно тот стержень, который не позволит его империи развалиться на части. Что же касается божественности, то для основной массы населения империи он и так являлся живым богом. Не думаю, что жители Аравии ему в этом признании отказали.
Перед нами не просто план очередного военного похода, а грандиозная программа по освоению целого региона, который должен был по мысли царя занять важнейшее место в экономике империи. Здесь чётко показаны планы Александра в отношении Аравии, и конкретно отмечается, что и как он хотел сделать на её землях. О мифическом походе на Запад такого не скажешь…
Царь принял ещё одно решение, которое могло стать воистину судьбоносным: «Он задумал заселить побережье Персидского залива и тамошние острова. Земля эта казалась ему не менее богатой, чем Финикия» (Арриан, VII,19).
Замыслы Александра поражают. При этом возникает закономерный вопрос: кто хотел идти войной на Запад? Задуманное Александром политическое и экономическое укрепление империи подразумевает как минимум лет десять напряжённого труда. Кроме самого Искандера никто не сможет осуществить намеченные грандиозные мероприятия. При этом надо учитывать, что во время похода в Индию Александр получил очень полезный урок – нельзя надолго уходить с завоёванных территорий. Он прекрасно помнил, что творилось в стране к моменту его возвращения. А Карфаген это не Индия, он находится гораздо дальше. И что за это время могло случиться в оставленной без присмотра державе, Александр теперь знал. Поэтому поход на Запад является мифом, придуманным спустя много лет после преждевременной смерти завоевателя.
Вскоре сатрап Персиды Певкест привел в Вавилон войско из 20 000 персов. Сатрапы Карии и Лидии также пришли со своими отрядами, поскольку пришло время собирать армию для вторжения в Аравию. Александр лично поблагодарил Певкеста за великолепно подготовленных бойцов, после чего обратился к персам и похвалил их за усердие при обучении македонскому военному искусству. А затем ввёл персидские отряды в македонские подразделения: «…зачислил пришедших в македонские полки, десятником при каждой „декаде“ назначил македонца, над ним македонца „двудольника“ и „десятистатерника“ (так называли воина по жалованью, которое он получал: оно было меньше жалованья „двудольника“ и больше обычного солдатского). Под их началом, таким образом, было 12 персов и замыкающий „декаду“ македонец, тоже „десятистатерник“, так что в „декаде“ находилось четыре македонца, отличённых – трое жалованьем, а один властью над „декадой“, и 12 персов. Вооружение у македонцев было свое, национальное; одни из персов были лучниками, другие имели дротики» (Арриан, VII,23).
Удивительно, но многие исследователи сошлась на том, что это просто теоретические изыскания пытливого ума Александра. При этом совершенно забыли, что армия шла воевать в Аравию, где местные племена использовали мобильные отряды: лучников, пращников, метателей дротиков, лёгкую кавалерию. Войска, против которых очень сложно сражаться тяжёлой пехоте. Опыт войны в Согдиане подсказал царю решение проблемы, и он поступил вполне разумно, подготовив армию к борьбе с быстрым и стремительным врагом. Вполне вероятно, что реорганизация была сделана именно для Аравийской кампании, с учётом её специфических условий. В дальнейшем Александру от подобной организации войск пришлось бы отказаться.
Искандер осознал, что находится на вершине величия: «Тогда-то в особенности Александр и самому себе, и окружающим явился владыкой мира» (Арриан, VII,15). Диодор тоже подметил эту уверенность Александра: «…казалось, он находился тогда на вершине могущества и счастья» (XVII,116). Поэтому нет ничего удивительного в том, что культ Александра стал принимать поистине эпические размеры. Появились фантастические проекты, по мнению их создателей, полностью соответствовавшие имперским амбициям царя.
Архитектор Хирократ, построивший Александрию Египетскую, «предложил Александру превратить гору Афон в его портретную статую, представив царя совершающим возлияние из какого-то сосуда в чашу, а также построить два города: один – на правой стороне горы, другой – на левой – и пустить от одного города к другому текущую реку» (Страбон, XIV,I,23).
Об этом случае рассказал и Лукиан Самосатский: «…когда один строитель обещал Александру совершенно изменить внешний вид горы Афон и придать ей облик Александра, так что вся гора явит собою изображение царя, держащего в руках два города, то Александр отверг это чудовищное предложение, счел его непомерною дерзостью и запретил этому человеку создавать неправдоподобно огромные кумиры; Афон же велел оставить на месте и не принижать огромную гору до сходства с малым человеческим телом»[65].
Проект грандиозный, но бестолковый, ибо практической пользы от него – 0. Поэтому Александр и отнесся к этому прожектерству скептически. Но намерение архитектора лишний раз доказывает, что Искандер Двурогий многими воспринимался уже не как простой смертный.
Это подтвердили многочисленные посольства, явившиеся ко двору Александра: «В этот год почти со всех концов ойкумены пришли посольства; одни поздравляли царя с его успехами; другие подносили ему венки; некоторые заключили дружественные союзы; многие привозили роскошные дары; некоторые оправдывались в обвинениях, которые на них возводили. Кроме посольств от азийских племен и городов, а также властителей пришли послы из Европы и Ливии: из Ливии явились представители карфагенян, ливио-финикийцев и всех народов, живущих на побережье вплоть до Геракловых Столбов; из Европы отправили послов эллинские города, македонцы, иллирийцы, большинство с берегов Адриатики; фракийские племена; соседние галаты, народ, с которым тогда впервые познакомились эллины» (Диодор, XVII,113).
Информация Арриана несколько отличается от сведений Диодора. Помимо перечисленных народов, римский историк добавляет эфиопов, европейских скифов и представителей Южной Италии: бреттиев, луканов и тирренов. Хотя в присутствие италийцев верится с трудом.
Затем на сцене появляются римляне: «Арист и Асклепиад, писавшие о деяниях Александра, говорят, что посольство к нему прислали и римляне. Александр, встретившись с этим посольством, осмотрел парадную одежду послов, обратил внимание на их усердие и благородную манеру держать себя, расспросил об их государственном строе – и предсказал Риму будущую его мощь» (Арриан, VII,15).
Забавно. Царь устроил римским послам личный осмотр, после чего проникся осознанием грядущего величия Рима. И как заправский оракул предсказал республике светлое будущее. На эту ахинею даже внимания обращать не стоит, поскольку она явно придумана задним числом. Понимал это и Арриан, поскольку, обозначив данный факт, сразу же оговорился: «Я сообщаю об этом, как о событии не безусловно достоверном, но и не вовсе невероятном» (VII,15).
От государственных дел Александр отдыхал в кампании друзей, причем сопровождались эти встречи обильными возлияниями. Для македонцев это было в порядке вещей: «Известными пьяницами были, как говорят, родосец Ксенагор по прозвищу Амфора и кулачный боец Протей, сын Ланики, молочный брат царя Александра. По рассказам, и сам Александр тоже мог выпить необыкновенно много»[66].
Клавдий Элиан в «Пестрых рассказах» подробнейшим образом расписывает график царских увеселений. В буквальном смысле слова: «Рассказывают, что в пятый день месяца Зевса он пировал у Мидия, в шестой отлеживался после попойки и мог только, едва поднявшись с ложа, обсудить с военачальниками завтрашнее выступление в поход и назначить его на раннее утро, в седьмой угощался у Пердикки и снова пил, в восьмой спал. В пятнадцатый день этого же месяца Александр вновь пил, а на следующий с ним происходило то, что обычно бывает после возлияния, в двадцать шестой день сидел за столом у Багоя (покои Багоя находились в десяти стадиях от царского дворца), а потом опять непробудно спал. Одно из двух: либо Александр из-за своей невоздержанности столько раз в этот месяц сам себя наказывал, либо пишущие об этом неточны. Мне думается, на основании их сообщений можно заключить, что и в других случаях они не достойны большого доверия. К писателям такого рода относится Евмен Кардианец»[67] (III,23). Писателя терзают сомнения по поводу регулярных запоев царя. Не исключено, что рассказы о пьянстве Александра в последние месяцы жизни сильно преувеличены, и как многое в его жизни, могли подвергнуться соответствующей переработке после смерти легендарного полководца.