Правосудие —
это воздаяние каждому своего.
В истории походов Александра Македонского есть один забавный эпизод. Речь идет о переходе армии завоевателя через Карманию. Эта область находится в южной части Ирана и граничит с Гедросией на востоке, Парфией на севере и Персидой на западе. Её побережье омывается Персидским заливом, и эта часть страны является наиболее плодородной, а северные области довольно пустынны. После перехода через Гедросию армия Александра шла по южным землям Кармании. Но что это был за поход!
Античные авторы оставили красочное описание этого турне. Вот что рассказывает Арриан: «У некоторых писателей есть рассказ, не заслуживающий, по-моему, доверия: Александр велел соединить вместе две роскошные повозки, возлег на них вместе с друзьями и под звуки флейты проехал через всю Карманию; солдаты следовали за ним в венках, перекидываясь веселыми шутками; еду и всякие роскошества щедро выносили к дороге местные жители. Александр устроил все это в подражание вакхической свите Диониса» (VI,28).
Теперь дадим слово Плутарху: «Восстановив свои силы, македоняне в течение семи дней веселой процессией шествовали через Карманию. Восьмерка коней медленно везла Александра, который беспрерывно, днем и ночью, пировал с ближайшими друзьями, восседая на своего рода сцене, утвержденной на высоком, отовсюду видном помосте. Затем следовало множество колесниц, защищенных от солнечных лучей пурпурными и пестрыми коврами или же зелеными, постоянно свежими ветвями, на этих колесницах сидели остальные друзья и полководцы, украшенные венками и весело пирующие. Нигде не было видно ни щитов, ни шлемов, ни копий, на всем пути воины чашами, кружками и кубками черпали вино из пифосов и кратеров и пили за здоровье друг друга, одни при этом продолжали идти вперед, а другие падали наземь. Повсюду раздавались звуки свирелей и флейт, звенели песни, слышались вакхические восклицания женщин. В течение всего этого беспорядочного перехода царило такое необузданное веселье, как будто сам Вакх присутствовал тут же и участвовал в этом радостном шествии» (67).
Аналогичную информацию приводит и Курций Руф: «Дороги в селениях, через которые проходил его путь, он приказал устлать венками из цветов; у дверей домов поставить кратеры и другие объемистые сосуды, наполненные вином; на повозках сделать настил, чтобы они могли вместить больше воинов, и украсить их наподобие палаток, покрыв одни из них белыми одеждами, другие – драгоценными цветными. Первыми шли друзья и царская когорта, украшенная венками из пестрых цветов; с разных сторон слышались пение флейтистов и звуки лир, пирующие воины ехали на повозках, разукрашенных по мере возможности, обвешанных особенно блестящим оружием. Сам царь и его спутники ехали на повозке, обильно уставленной золотыми кратерами и золотыми же большими кубками. 7 дней подряд двигалось войско, предаваясь таким образом вакханалиям, – готовая добыча, если бы только у побежденных нашлось мужество выступить против пиршествующих. Клянусь богами, достаточно было бы тысячи трезвых мужей, чтобы захватить празднующих триумф воинов, 7 дней упивавшихся и отягощенных обжорством» (IX,10).
Исходя из полученной информации, мы можем сделать простой вывод: царь вместе с командным составом и остальной армией на семь дней ушли в жуткий запой. И только благодаря какому-то чуду не подверглись атаке неведомого врага. Именно поход через Карманию часто приводят в качестве примера о неумеренном пьянстве Александра. Но мы попробуем разобраться в ситуации.
Для начала отметим, что атаковать армию завоевателей, пока она находилась в небоеспособном состоянии, было некому. Вообще. И Александр это прекрасно знал. В своё время он в буквальном смысле зачистил Персиду, а больше врагам взяться было неоткуда. Второй момент касается лично царя. Едва армия выползла из песков Гедросии, как на Александра навалилось столько проблем, что ни о каком семидневном запое речи быть не могло. Многие государственные дела требовали немедленного решения и личного вмешательства Искандера, и времени на пьянство он не имел физически. Дело сатрапа Аполлофана это подтверждает. Другое дело, рядовой состав армии.
Александр хорошо знал, кто несёт персональную ответственность за страшный рейд по безжизненным землям. Но знал он и то, что это понимают простые солдаты, вместе с ним прошедшие через чистилище. Новый мятеж был вполне реален. Поэтому и могла возникнуть у царя спасительная мысль: чтобы у воинов не возникало лишних вопросов к командованию, устроить для них грандиозный праздник.
Я уже не раз отмечал, что Александр очень хорошо знал психологию своих солдат. Лишь один раз он ошибся и то потому, что сам на какое-то время утратил чувство реальности. В этот раз он как по нотам разыграл ситуацию. Семь дней непрерывного загула подорвали на какое-то время боеспособность армии, но зато и проблем лично для царя не возникло. При этом Александр должен был оставаться трезвым, потому что кто-то должен был следить за тем пьяным сбродом, в который превратилась некогда грозная армия.
Своё царь наверстает позже, когда всё успокоится и страсти утрясутся, а армия придет в Персиду. Только тогда завоеватель позволит себе расслабиться и устроит очередную серию грандиозных попоек. О том, как проходили эти увеселения, нам сообщил Плутарх: «На пиру он предложил потягаться в умении пить и назначил победителю в награду венок. Больше всех выпил Промах, который дошел до четырех хоев; в награду он получил венок ценою в талант, но через три дня скончался. Кроме него, как сообщает Харет, умерли еще сорок один человек, которых после попойки охватил сильнейший озноб» (70).
Мероприятие в духе Александра: венок не простой, весом в один талант золота (26,2 кг), а четыре хоя неразбавленного вина – это 13 литров. Вот и судите сами, как себя должен был чувствовать победитель соревнования, приняв такое количество алкоголя. Но это всё мелочи. Принципиальным моментом было то, что царь искусно вывернулся из довольно скользкой ситуации, в которой оказался после злосчастного рейда по пескам Гедросии.
Но вскоре веселье закончилось, и Александр всерьез занялся государственными делами. Пока царь воевал в Средней Азии и Индии, наместники и сатрапы почувствовали себя хозяевами положения. Многие из них были уверены в том, что он вообще оттуда вернётся. Но Александр вернулся, увидел, что творится в сатрапиях и преисполнился праведного гнева. Однако рубить с плеча не стал, а просто решил немного встряхнуть правящую элиту, чтобы для стратегов и сатрапов наступило некое отрезвление. Но тут из Индии пришла тревожная весть – сатрап Филипп был убит собственными наёмниками. Царь отреагировал мгновенно и всю полноту власти до назначения нового сатрапа он передал князю Таксилу, которому полностью доверял. Заодно поручил ему разобраться с бунтовщиками.
Пока армия шла через Карманию, к царю прибыли стратеги Мидии – Клеандр, Ситалк и Геракон, назначенные на эти должности после смерти Пармениона. Но неожиданно собственные воины и представители местного населения обвинили Клеандра и Ситалка в многочисленных преступлениях: «Они грабили храмы, разрывали старые могилы и, относясь к подданным дерзко и пренебрежительно, творили всякие несправедливости» (Арриан,VI,27). Арриану вторит Курций Руф: «Их алчность и разврат сделали имя македонцев ненавистным для варваров» (X,I).
Был в этом деле один тонкий момент, можно сказать личного свойства – именно эта парочка убила Пармениона. Вероятно, Клеандр и Ситалк думали, что кровь старого полководца, пролитая в угоду царю, гарантирует им неприкосновенность. Момент был судьбоносный, потому что Александр должен был окончательно решить, каким он хочет видеть будущее своей империи. Варианта было два. Первый подразумевал стереть различия между побежденными и победителями и дать им единый закон, перед которым все равны. При втором создавалась система, когда незначительная прослойка победителей и примкнувших к ним местных аристократов могла паразитировать за счёт основной массы населения, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Искандер думал недолго. Клеандра и Ситалка казнили, «чтобы внушить страх тем, кто оставался сатрапами, князьями и монархами: пусть знают, что если они будут совершать беззакония, то их ждет такое же наказание» (Арриан, VI,27). Курций Руф пишет о том, что вместе со стратегами отправились на плаху 600 македонских солдат как соучастники преступлений своих командиров. Ученик Аристотеля, хорошо усвоивший всё, что говорил о принципах власти учитель, принял решение, и теперь с завидной последовательностью начал приводить его в жизнь.
Но Геракону, уцелевшему стратегу Мидии, царский урок впрок не пошёл, и благополучно избежав в Кармании гнева Александра, он не избежал кары за свои преступления в дальнейшем. В Сузах местные жители уличили его в ограблении храма, доложили куда следует, и голова алчного македонца украсила городскую стену. «Эта мера больше всего удерживала в повиновении Александру племена, и покоренные, и добровольно ему подчинившиеся. Было их очень много, раскинуты они были на огромном пространстве, но все знали, что в государстве, подвластном Александру, правители не смеют обижать подданных» (Арриан, VI,27). Царь знал, что делал, когда десятками отправлял на плаху соотечественников – если он не восстановит свой престиж среди коренного населения, то последствия могут быть просто непредсказуемы. Также он велел казнить нескольких знатных персов, поднявших бунт и побеждённых Кратером. Александр чётко обозначил свои намерения: чего именно он хочет и какими методами он этого добьется. Страх обуял правящую элиту, особенно представителей македонской аристократии.
Александр прибыл в Персиду.
Здесь царю пришлось разбирать ещё одно дело. Поставленный сатрапом представитель местной аристократии Фрасаорт умер от болезни, и управление в свои руки взял знатный перс Орксин. Однако ничего хорошего из этого не вышло: «Орксина уличили в том, что он грабил храмы и царские гробницы и несправедливо казнил многих персов» (Арриан,VI,30). Причем уличили Орксина в преступлениях именно персы. В глазах царя это было страшным преступлением. Он мог понять, когда македонец начинает свирепствовать над побеждёнными народами, но не понимал, когда люди из местной элиты тиранили соотечественников. Ведь их для того и назначали на высокие должности, чтобы защитить местное население от произвола пришельцев. И хотя Орксин взял власть в Персиде по собственной инициативе, от наказания его это не спасло.
Было ещё одно преступление, возмутившее Александра до глубины души: была разграблена могила персидского царя Кира Великого, основателя державы Ахеменидов. Действия Искандера показали, что честь царского имени для него не звук пустой и что он с уважением относится к истории страны, которую завоевал. «Аристобул рассказывает, что Александр отдал ему приказ привести могилу Кира в полный порядок: уложить в гроб уцелевшие останки, закрыть гроб крышкой, исправить в нем все изъяны; обвить ложе лентами, положить остальные украшения, такие же, как раньше, и в таком же количестве; дверцу сделать незаметной, заложив ее частью камнем, а частью замазав глиной; в глину вдавить царскую печать. Александр велел схватить магов – сторожей могилы и пытать их, чтобы они назвали преступников, но они под пыткой и сами не повинились, и назвать никого не назвали; уличить сообщников оказалось невозможно, и Александр отпустил их» (Арриан, VI,29).
Плутарх делает существенное дополнение: «Когда Александр узнал, что могила Кира разграблена, он велел казнить Поламаха, совершившего это преступление, хотя это был один из знатнейших граждан Пеллы» (69). Магов пытали потому, что царь подозревал в разграблении Орксина, но затем эта версия отпала, поскольку улики указали на «знатнейшего гражданина Пеллы».
Александр делает всё, чтобы показать своим новым подданным – для меня вы ничем не хуже македонцев и греков, и всё, что дорого вам, так же дорого и мне. И неважно, кто творит над вами несправедливость, персидский сатрап или македонский наместник, все они ходят под царем. И в подтверждение этого тезиса повесил Орксина. Согласно версии Курция Руфа знатного перса прикончил любимец Александра евнух Багой, но сути дела это не меняет. Главная беда заключалась в том, что Александр был страшно одинок в своих начинаниях. Даже поддержка со стороны Гефестиона мало что значила. Неожиданно для царя блеснул луч надежды.
У Александра было восемь телохранителей. Одним них был Певкест, тот самый, что в городе маллов продемонстрировал чудеса храбрости, защищая раненого царя. Александр искренне верил в преданность этого человека и назначил Певкеста сатрапом Персиды вместо повешенного Орксина. Должность ответственейшая, потому что Персида была родиной персидского народа, и очень многое в империи зависело от того, кто и как ей управляет. Оказалось, что на данный пост Певкест подошёл идеально, и не только в силу каких-то особенностей своего характера, но и потому, что полностью проникся идеями своего царя: «Ценил Александр его и за то, что персидский образ жизни был для него вполне приемлем. Это обнаружилось сразу, когда, став сатрапом Персии, он, единственный из македонцев, надел мидийскую одежду, выучил персидский язык и вообще переделал все на персидский лад. Александру это нравилось, а персы радовались, что он предпочитает их обычаи своим родным» (Арриан, VI,30).
Случай поистине уникальный среди македонской верхушки. Но как знать, проживи Александр дольше, и возможно, ему удалось бы достучаться до остальных своих земляков. А там подросло бы другое поколение, воспитанное совсем на иных ценностях. Наблюдая за деятельностью Певкеста, царь осознал, что не всё так плохо, что надежда есть и его труд по созданию невиданной в мире державы может оказаться не напрасным. Хотя реакция большинства македонцев и греков была вполне предсказуемой: «Огорчало их и то, что Певкест, сатрап Персии, перенял и персидский наряд, и персидский язык на радость Александру, с удовольствием глядевшему на это превращение в варвара» (Арриан, VII,6).
Последнее, что сделал Александр в Персиде, была казнь самозванца мидянина Бариакса. После чего царь продолжил шествие во главе армии к Вавилону.
Следующую длительную остановку Александр сделал в Сузах. У царя были претензии к местному сатрапу Абулиту, и он вызвал перса для отчета. О том, что произошло дальше, сообщает Плутарх: «Оксиарта, одного из сыновей Абулита, он убил сам, пронзив его копьем. Абулит не приготовил съестных припасов, а поднес царю три тысячи талантов в чеканной монете, и Александр велел ему бросить эти деньги коням. Кони, разумеется, не притронулись к такому „корму“, и царь, воскликнув: „Что нам за польза в твоих припасах?“ – приказал бросить Абулита в тюрьму» (68).
Позднее сатрап был казнён, но обращает на себя внимание тот факт, что одного из обвиняемых царь прикончил собственноручно. Это могло произойти лишь в том случае, если злоупотребления наместника были действительно велики, и когда Александр о них узнал, то впал в страшную ярость. Читая античных авторов, приходишь к выводу, что большинство преступлений, совершенных его назначенцами, были сделаны под копирку.
Эту грустную статистику обобщил Арриан, и картина получилась довольно неприятная. «Много преступлений совершено было правителями в землях, завоеванных Александром, по отношению к храмам, гробницам и самим подданным: поход царя в землю индов слишком затянулся, и казалось невероятным, что он вернется, пройдя через земли стольких народов, сражаясь столько раз со слонами; считал, и что он погибнет где-нибудь за Индом или Гидаспом, за Акесином или Гифасом. Бедствия, перенесенные им в земле гадросов, еще больше утвердили азийских сатрапов в мысли, что беспокоиться им относительно возвращения Александра нечего» (VII,4).
Закономерный итог долгого отсутствия.
Но Искандер объявил настоящую войну зарвавшимся сатрапам: «Говорят, что Александр в это время стал более склоняться к тому, чтобы доверять жалобам и ничуть в них не сомневаться. Он готов был страшно наказывать даже за мелкие проступки, считая, что люди, способные на них, могут совершить и великие преступления» (Арриан, VII,4).
Впрочем, пребывание царя в Сузах ознаменовалось ещё одним знаковым событием: Александр в очередной раз женился и переженил всех своих соратников.
Свадьба в Сузах – это грандиозный политический акт, который по мысли царя должен был символизировать окончательное примирение побеждённых и победителей. И если местная аристократия восприняла это действо очень даже положительно, то о македонцах этого не скажешь. Однако выбора у них не было. Потому что страх перед Александром был настолько велик, что никто не только не посмел возразить против этого самоуправства, а наоборот, все дружно и безоговорочно исполнили приказ.
Здесь уже можно говорить о том, что сопротивление оппозиции в высших армейских кругах Александр всё-таки сломил. Бравые вояки поняли, что государь может без суда и следствия собственноручно прикончить любого из них, а остальные просто сделают вид, что ничего не произошло. И свадьба состоялась. Одновременно женилось 80 македонцев из высшего командного состава армии на представительницах знатнейших персидских родов. При этом свадебный обряд происходил по персидскому обычаю. Александр в очередной раз демонстрировал персам и остальным народам, которые населяли его многонациональную империю, что перед ним все равны. А местные обряды и традиции пользуются уважением.
Чтобы ещё больше уважить новых подданных, он женился сразу на двух персидских принцессах – Статире, дочери Дария, и Парисатиде, дочери Артаксеркса Оха. Даже в этих браках мы видим тонкий политический расчёт Александра. Если Дарий Кодоман был представителем побочной ветви Ахеменидов, то Артаксеркс III являлся прямым потомком Дария I. Получается, что царь на всякий случай перестраховался.
На приданое для новобрачных Александр не поскупился! Судя по всему, царь просто не знал, что такое жадность. По его приказу были сделаны списки солдат и командиров, женатых на местных женщинах, и всем раздали свадебные подарки. Таких нашлось больше 10 000 человек. Это был очередной удар по бюджету, но царь не мелочился, продолжая зарабатывать политический капитал.
Часто приходится слышать, что эти мероприятия не имели абсолютно никакого значения, потому что после смерти Александра всё рухнуло. Но в том-то и дело, что все действия царя были рассчитаны на дальнюю перспективу. И можно только догадываться, а что было бы если…
На мой взгляд, при той воле и настойчивости, которую демонстрировал Александр, его план увенчался бы успехом, и страна получила абсолютно новую политическую элиту, преданную лично царскому дому и не зацикленную на ценностях отдельных регионов громадного государства.
Праздники в Сузах шли сплошной чередой, когда прибыл с докладом командующий флотом Неарх. Поход царского флота от берегов Индии вдоль побережья на запад был событием эпохальным, это понимал и Александр и его окружение. Неарха увенчали золотым венком за храбрость наряду с Певкестом и Леоннатом, телохранителями Александра, спасшими царю жизнь в городе маллов. После этого пиры продолжались с новой силой.
Затем Александр решил сделать ещё один широкий жест и выплатить долги своих солдат. Однако армия отнеслась к этому благодеянию с большим подозрением, поговорка про бесплатный сыр очень подходила к данной ситуации. «Он велел составить списки, кто сколько должен, чтобы выдать соответствующие суммы. Вначале только немногие записали свои имена, боясь, что Александр устраивает проверку, кому из солдат не хватает жалованья и кто слишком роскошествует. Когда Александру доложили, что только немногие внесли свои имена в списки и что большинство скрывает свои долговые обязательства, он изругал солдат за их недоверчивость: и царь должен говорить только правду своим подданным, и те, кем он правит, не должны сомневаться в правдивости своего царя» (Арриан, VII,5).
Людям, выдающим деньги, было дано высочайшее распоряжение имя должника не спрашивать, а лишь сверяться с долговой распиской, которую приносил воин. Эта благотворительность обошлась Александру в колоссальную сумму 20 000 талантов. Также царь провел и награждения отличившихся в боях воинов.
Закончив со всеми делами, Александр отправил пехоту под командованием Гефестиона маршем по суше, а сам с небольшим отрядом погрузился на корабли, вышел в море и проплыл вдоль берега Персидского залива. Царский флот поднялся вверх по Тигру к городу Опис, где уже стоял лагерем Гефестион с войсками. Здесь Александр победил собственную армию и взял реванш за поражение на Гифасе.
Незадолго до появления царя в Описе в распоряжение Александра прибыло 30 000 персов, вооружённых и вымуштрованных в лучших традициях македонской военной школы. Обученные строю фаланги, эти воины являлись грозной силой и отличались преданностью лично царю. Они были готовы решать сложные боевые задачи и выполнить любой приказ своего повелителя. Этот корпус создавался как противовес македонским ветеранам, которые стали, по мнению Александра, позволять себе слишком много.
Но Александр стал наращивать восточный элемент не только в пехоте, но и в кавалерии. «Конные бактрийцы, согды, арахоты, заранги, арии, парфяне, а из персов так называемые эваки были зачислены по лохам в конницу „друзей“ (выбирали тех, кто выдавался знатностью, красотой или другими достоинствами). Из них образовали пятую гиппархию, не целиком, правда, из азийцев, но так как вся конница была увеличена, то в нее набирали и варваров. К агеме причислили Кофета, сына Артабаза, Гидарна и Артибола, сыновей Мазея, Сисина и Фрадасмана, детей Фратаферна, сатрапа Парфии и Гиркании, Итана, сына Оксиарта, брата Роксаны, Александровой жены, Айгобара и его брата Мифробая; начальником был поставлен бактриец Гистасп. Всем дали вместо варварских метательных копий македонские копья» (Арриан, VII,6). Таким образом, и конница гетайров, и «агема» – святая святых военной элиты Македонии, стали доступны для местной аристократии. Налицо окончательное превращение македонской армии в армию имперскую.
Это вызвало соответствующую реакцию в войсках: «Все это огорчало македонцев, так как свидетельствовало о том, что Александр склоняется в душе к варварам, а македонские обычаи и сами македонцы у него в пренебрежении» (Арриан, VII,6). Проблема была в том, что македонские обычаи Царю царей были не нужны, и он давно от них отказался. Зато поборники старых традиций в армейских рядах становились для Александра опасными. И гроза разразилась.
В Описе царь собрал македонских ветеранов и объявил о том, что те из них, кто не сможет больше продолжать службу по старости или из-за ранений, будут уволены с соответствующим вознаграждением и льготами. Разговоры о том, что пора возвращаться домой, давно уже ходили в армейской среде, и царь рассчитывал, что его приказ будет встречен ликованием. Но произошло наоборот: «Они же, решив, что Александр их уже презирает, считая вообще негодными для военного дела, обиделись – и не без основания – на эту речь Александра» (Арриан, VII,8).
Непонятно, какие были основания у македонцев обижаться на Александра. На мой взгляд, вообще никаких. Брожение умов в войсках шло под лозунгом скорейшего возвращения в Македонию. Даже во время мятежа на Гифасе главным требованием недовольных воинов было скорейшее возвращение домой. Раньше царь также отправлял выслуживших свой срок солдат на заслуженный отдых в Македонию и никаких волнений это не вызывало, воспринималось как должное.
Теперь Александр сам идёт навстречу многолетним просьбам ветеранов. Осуществляя их самую заветную мечту, он объявляет об отправке домой, да ещё с большим вознаграждением. И неожиданно происходит бунт! Свет на ситуацию проливает Юстин. Оказывается, дело было не только в старослужащих: «Но те, которые не получили отставки, были недовольны отставкой ветеранов и сами требовали увольнения. Они требовали, чтобы принимали в расчет не их годы, а их военную службу. Их взяли на службу одновременно с ветеранами, поэтому они считали справедливым, чтобы их освободили от присяги тоже одновременно с ними» (XII,11).
Таким образом, взбунтовались не только увольняемые ветераны, но практически все македонские части, и как выяснилось позже, все их первоначальные требования оказались лишь предлогом. Потому что выступили они против политики Александра, направленной на создание единой империи, где все равны перед царем: «Во всем войске вообще было много недовольных: македонцев раздражала и персидская одежда царя, говорившая о том же, и наряд варваров-эпигонов, придавший им обличье македонцев, и зачисление иноплеменных всадников в отряды „друзей“» (Арриан, VII,8).
Александр не побоялся встречи с разъярённой толпой лицом к лицу и вышел навстречу мятежникам: «Солдаты не выдержали и закричали – пусть он уволит всех и воюет вместе со своим отцом: это был насмешливый намек на Аммона» (Арриан, VII,8).
Македонцы сунулись туда, куда им соваться вообще не следовало ни под каким видом – во внутреннюю политику царя, и мало того, они оскорбили его самого. Реакция Александра на происходящее была молниеносной, он бросился в толпу и лично указал на самых активных подстрекателей. Телохранители тут же скрутили тринадцать смутьянов и немедленно с ними расправились, а солдаты не посмели вмешаться и лишь молча наблюдали за происходящим. Кончилось время македонских военных собраний, канули в прошлое все традиции и обычаи далёкой Македонии. Базилевс давно уже не первый среди равных, а властелин половины мира, Царь царей и сын бога Аммона.
Александр сказал краткую речь, обвинив македонцев в неблагодарности, а затем ушёл во дворец, где начал весьма энергично действовать. В отличие от ситуации на берегах Гифаса, в Описе руки у царя были развязаны, и его решения явились полной неожиданностью для мятежников. По тревоге был поднят элитный персидский корпус, и Искандер Двурогий лично обратился к его бойцам: «…я вижу храбрых людей, непоколебимо преданных своим царям» (Курций Руф, X,3). Завоеватель знал, как надо говорить с персидскими воинами: «Он напоминал о милостях, которые он оказывал персам, о том, что он смотрел на персов не как на побежденных, а как на своих соратников, о том, что он сам перенял их нравы, а не принудил их принять нравы македонского народа, и путем браков смешал побежденных с победителями» (Юстин, XII,12).
Персидская гвардия объявила, что выполнит любую волю своего повелителя, затем Александра поддержала местная аристократия, кавалерия, высший и средний командный состав армии также осталась на его стороне. Два дня царь перед мятежными войсками не показывался, а затем до бунтующих солдат дошла весть, поразившая, как удар грома. Отныне в армии будет персидская «агема», персидские «аргираспиды», персидские пешие гетайры и т. д. и т. п.
Всем недовольным дали понять, что в их услугах больше не нуждается, и они могут идти куда хотят. Александр знал, что делал, когда противопоставил персов македонцам: «Он вызвал избранных персов, распределил между ними начальство над полками и дал право целовать себя только тем, кому он дал титул „родственников“» (Арриан, VII,11). Теперь бунтовщикам стала понятна ситуация, в которой они оказались.
Настроения изменились радикально. Толпа бросилась к царскому дворцу, по дороге мятежники побросали оружие на землю и стали кричать, чтобы их пустили к Александру, обещая выдать виновников смуты. Царь понял, что нужный момент наступил, и вышел к войскам. Примирение состоялось, и закончилось очередным пиром: «Александр за это принес жертву богам, каким у него было в обычае, и устроил пиршество для всех, за которым сидели: он сам, вокруг него македонцы, рядом с ними персы, а за ними прочие иноплеменники, чтимые за свой сан или какие-либо заслуги. Александр и его сотрапезники черпали из одного кратера и совершали одинаковые возлияния» (Арриан, VII,11).
Македонцев посадили вместе с персами и «прочими иноплеменниками», и они это молча проглотили. Положение дел изменилось в корне, теперь музыку заказывал царь, а его ветераны ничего не могли с этим поделать. До них, наконец, дошло, что свет клином на македонцах не сошёлся и они лишь составляющая часть огромной империи. Александр блистательно разрешил сложнейшую проблему, и пока стоял весь этот шум, провёл окончательную реформу в армии, введя в неё целый ряд новых персидских подразделений.
Было уволено 10 000 ветеранов. Кроме жалованья и денег на дорогу, они получили лично от царя по таланту. Александр сделал ещё одно распоряжение: «Детей, прижитых от азийских женщин, он велел оставить у него: пусть не приходит с ними в Македонию раздор, который, конечно, возникнет у иноплеменников, рожденных от женщин-варварок, и у детей, оставленных дома, а также и у матерей их. Он сам позаботится о том, чтобы во всем воспитать их по-македонски и сделать из них воинов македонцев; когда они войдут в возраст, он сам приведет их в Македонию и передаст отцам» (Арриан, VII,12). Сколько было детей, так и осталось неизвестным, но в том, что воспитали бы их преданными лично Александру и его династии, сомнений нет.
Повели ветеранов домой Кратер и его заместитель Полиперхонт. Кратер должен был взять на себя управление Македонией, Фессалией и Фракией, сменив на этом посту Антипатра, которому предписывалось привести молодое пополнение в Вавилон. Именно Кратеру, одному из самых преданных Александру людей, была поручена эта сложнейшая миссия и такой ответственный пост.
Возникает вопрос: неужели царь перестал доверять своему старому наместнику, поддался на уговоры матери и решил от него избавиться? Антипатр и Олимпиада люто друг друга ненавидели, и это ни для кого секретом не было: «Оба, и Антипатр и Олимпиада, не переставая писали Александру: он – о высокомерии Олимпиады, о ее резкости, о вмешательстве во все дела, для матери Александра вовсе неблаговидном. Рассказывают, что Александр, получая эти сообщения о своей матери, сказал однажды, что квартирную плату за десять месяцев взыскивает она непомерную. Она же писала, что уважение и почет, оказываемые Антипатру, вскружили ему голову, что он забыл, кому он этим обязан; что он считает себя вправе занять первое место в Македонии и Элладе» (Арриан, VII,12).
Трудно сказать, что было в наветах царицы правдой, а что клеветой, но в течение десяти лет, пока длился поход в Азию, царь Антипатра в обиду не давал. И вдруг, такое неожиданное решение. Скорее всего, дело было не в наветах Олимпиады, а в той внутренней политике, которую Александр начал проводить после возвращения из Индии. Царь стал карать сатрапов и наместников, злоупотреблявших своим служебным положением. Масштабы их преступлений поразили Александра. Не исключено, что после расследований в Азии он задумался о том, что за это время могло произойти в Македонии.
Никаких улик, кроме смутных подозрений, у Александра не было, да и внешне он не изменил своего отношения к Антипатру. Царь решил, что старый полководец слишком долго засиделся на одном месте и от греха подальше заменил его на лично преданного человека. Александр просто перестраховался, ведь Антипатр был представителем старой македонской аристократии, с которой боролся царь. Вернувшись из Индийского похода, он перетряхнул своё государство как одеяло.