В великих делах всем нравиться нельзя.
Клит, сын Дропида, по прозвищу Чёрный, командир гетайров, брат кормилицы Александра Ланики, ветеран походов Филиппа II, человек, спасший жизнь сыну бога в битве на Гранике, был убит одуревшим от вина царём на попойке в Мараканде. Можно рассуждать о том, что был Клит знаменем оппозиции и поборником македонских ценностей, что царь давно на него косо смотрел, и столкновение между этими людьми было неизбежно. Но, на мой взгляд, ничего бы не случилось, если бы два главных героя трагедии не перепились до умопомрачения. Будь оба в здравом уме и твёрдой памяти, ни один из них не сделал бы то, что сделал, – Клит прилюдно унизил и оскорбил царя, а Александр убил своего старого друга.
Уже отмечалось, что некогда скромные посиделки с вином, где Александр мог просто поговорить с друзьями по душам, со временем превратились в грандиозные попойки, длившиеся с вечера до утра. В этом единодушны все биографы Александра и у нас нет оснований им не доверять. С одной стороны, это связано с влиянием восточного уклада жизни на царя, ему нравилось чувствовать себя повелителем половины Ойкумены. Хор льстецов пел на пирах хвалу победоносному вождю, а завоеватель, как кот на солнышке, нежился в потоках славословий в свой адрес. С другой стороны, склонность к употреблению крепких горячительных напитков у Александра была, македонцы из царского окружения помнили многодневные запои его отца, базилевса Филиппа II. Но здесь ничего не поделаешь, дурная наследственность.
Пьянство при царском дворе набирало обороты, пирушки гремели одна за другой, и последствия этих попоек были печальны. Одна такая гулянка закончилась сожжением дворца, другая убийством друга, процесс явно шёл по нарастающей и грозил совершенно выйти из-под контроля. Склонность царя к выпивке становилась легендарной, недаром о ней вспоминали и спустя многие годы:
«И у Менандра в „Льстеце“ сказано:
В Каппадокии
Три раза осушил я чашу полную,
В которой было десять кружек.
– Более,
Чем Александр царь.
– Да уж, не менее,
Клянусь Афиной!
– Здорово!»[53]
Пребывая в состоянии опьянения, Александр периодически терял над собой власть, вино медленно, но верно оказывало на него пагубное действие. Нервы царя и без вина были расшатаны основательно. Всё это в совокупности давало очень нехороший результат. Если учесть, что сын Аммона стал падок на лесть и не терпим к возражениям, то всё, что случилось на злополучном пиру в Мараканде, в какой-то степени можно назвать закономерностью. Для того, чтобы представить полную картину случившегося и понять кто виноват, обратимся к источникам.
Клита явно раздражало стремление Александра перенимать обычаи персов, но в большей степени его угнетало, что побеждённые занимают в государстве такое же положение, как и победители. Особое негодование храброго рубаки вызывал раздуваемый придворными льстецами культ царя, о чём и сообщил Арриан: «Клит явно и уже давно огорчался и растущей склонностью Александра к варварским обычаям, и лестью, которую ему расточали» (IV,8). Огорчался, но молчал, понимая, что если будет выступать, то выйдет себе дороже. Процесс Филоты помнили все.
Молчал Чёрный Клит только до тех пор, пока не оказался под влиянием винных паров. На пиру крепко выпили, придворные подхалимы стали петь царю дифирамбы, сравнивая его деяния с подвигами древних героев, разумеется, не в пользу последних. Вот здесь Клит и возмутился: «Тут, сам разгоряченный вином, он заявил, что не позволит ни кощунствовать, ни принижать дела древних героев и преувеличивать таким недостойным образом достоинство Александра. Да Александр и не совершил таких великих и дивных дел, которые содеяли они; то, что он сделал, в значительной части дело македонцев. Александр обиделся на эти слова» (Арриан, IV,8).
В том, что царь обиделся, нет ничего удивительного, правду о себе слушать никому не нравится, а тем более на людях, что обидно вдвойне. Но Александр этот выпад оставил без последствий, поскольку видел, что его друг очень сильно «разгорячен вином». Царь просто «обиделся». Как знать, если бы он пресёк этот пьяный демарш в самом начале, то и беды, возможно, не произошло. Но хор придворных льстецов продолжал извергать потоки лести в царские уши. Желая ещё больше польстить Александру, они добрались до базилевса Филиппа II, объявив его деяния ничтожными и не заслуживающими внимания, по сравнению с подвигами сына.
Клит, в молодости служивший под командованием Филиппа, не выдержал: «Клит, уже совершенно вне себя, стал превозносить Филиппа и принижать Александра и его дела. Был он уже совсем пьян, всячески поносил Александра и, между прочим, похвалялся, что он спас Александра в конном бою при Гранике. Дерзко протянув вперед свою правую руку, он воскликнул: „Вот эта самая рука, Александр, тогда спасла тебя“» (Арриан, IV,8). Царь разъярился, схватил со стола яблоко, запустил им в командира гетайров и потянулся к кинжалу. Кинжал от Александра спрятали, а ничего не соображавшего царя стали усаживать на место. Пьяный сын бога мужественно отбивался от пытавшихся его успокоить друзей, звал на помощь стражу и приказал трубачу подать сигнал тревоги.
Но стража не пришла, трубач не трубил, и разбушевавшийся владыка Азии со всей силы ударил его кулаком. В затуманенном вином мозгу повелителя половины Ойкумены стали рождаться страшные картины измены и предательства: «Александр заявил, что он находится в том же положении, в каком был Дарий, когда Бесс и его единомышленники схватили и вели его и он оставался царем только по имени» (Арриан, IV,8). Повелитель земного предела в буквальном смысле слова допился до чертей.
Птолемей Лаг, видя, что ситуация выходит из-под контроля, бросился к Клиту, сгрёб в охапку возмутителя спокойствия и вытолкнув за дверь, проводил до выхода из цитадели. На обратном пути Птолемей строго-настрого велел страже пьяного военачальника назад не пускать. Но неугомонный командир гетайров проник в пиршественный зал через другой вход, ему казалось, что он ещё не всё сказал и выпил. Покачиваясь, Клит брёл среди столов и во весь голос декламировал стихи из трагедии Эврипида: «Какой плохой обычай есть у эллинов». И здесь его узрел царь: «Теперь „друзья“ не могли его удерживать; он вскочил и, по словам одних, выхватив копье у одного из телохранителей, ударил им и убил Клита; по словам других, он схватил сариссу у кого-то из стражей» (Арриан, IV,8).
В зале сразу же воцарилась зловещая тишина, до присутствующих, изрядно нагрузившихся вином, стал постепенно доходить смысл случившегося. На македонских пирах бывали различные конфликты, даже пьяный Филипп II с мечом в руке гонялся по залу за своим сыном. Но чтобы вот так, в разгар торжества ударить сариссой своего друга насмерть – такого ещё не бывало! Даже Арриан не удержался и осудил царя: «Александра я жалею в этой беде; он обнаружил, что находится во власти двух пороков, а именно, гнева и пьянства – разумному человеку неподобает быть во власти даже одного из них» (IV,9). Римлянин совершенно прав, смесь таких пороков является убийственной, особенно для правителя великой державы.
Совершив убийство, Александр сразу протрезвел и осознал весь ужас содеянного преступления: «По словам одних, он упер сариссу в стену и хотел броситься на нее, считая, что недостоин жить после того, как в пьяном виде убил своего друга. Большинство писателей рассказывает по-другому: Александр ушел к себе, рыдая, кинулся на кровать и, зовя по имени Клита и сестру Клита, Ланику, дочь Дропида, свою мамку, твердил, что, став взрослым, хорошо отплатил ей за ее заботы: она видела, как ее дети сражались за него и умирали, а ее брата он убил собственной рукой. Он все время повторял, что он убийца своих друзей; три дня ничего не ел и не пил и вообще забыл думать о себе» (Арриан, IV,8). Эти три дня были для царя самыми страшными в его жизни, оставшись наедине с самим собой, он осознал всю глубину своего падения. «Впрочем, его больше беспокоило, что, как он видел, все друзья пришли в ужас; ведь после этого никто не осмелится вступать с ним в разговор; ему придется жить в одиночестве, как дикому зверю, который одних пугает, а других сам боится» (Курций Руф,VII,2). Страшная плата за высшую власть – одиночество и пустота вокруг.
Юстин несколько иначе изобразил ситуацию и поведение Александра сразу после смерти Клита, хотя в остальном солидарен с Аррианом и Курцием Руфом: «Ликуя по поводу этого убийства, он стал упрекать мертвеца за то, что он вступился за Филиппа и восхвалял отцовские боевые успехи. Но когда, насытившись этим убийством, он успокоился и гнев сменился размышлением, он стал думать то о самом убитом, то о причине убийства и раскаиваться в своем поступке… Проявляя такую же страстность в раскаянии, как перед тем в гневе, он хотел умереть. Сначала он разразился рыданиями, обнимал мертвеца, касался его ран и каялся перед мертвым в своем безумии, как будто тот мог его слышать; потом, вырвав из трупа копье, он обратил его против себя и покончил бы с собой, если бы не вмешались друзья. Это желание умереть сохранялось у него и в последующие дни. К раскаянию присоединилось воспоминание о кормилице Александра, сестре Клита. Хотя ее не было при нем, ему было особенно стыдно перед той, которой он так гнусно отплатил за то, что она его выкормила, той, на руках которой он провел свое младенчество; став взрослым и победителем, за ее добро отплатил ей погребальным плачем. Он думал и о том, сколько пересудов и недоброжелательства вызвал он своим поступком в войске и среди покоренных народов, сколько страха и ненависти среди своих друзей, сколь горьким и печальным сделал свой пир, оказавшись на пиру более страшным, чем вооруженный во время битвы» (XII,6).
Но вот на что хотелось бы обратить внимание. Дело в том, что убийство Клита – это не процесс Филоты, где всё было заранее спланировано. События на пиру в Мараканде развивались спонтанно и по большому счёту шансов на то, что всё закончится обычной пьяной перепалкой, было гораздо больше, чем шансов на то, что прольется кровь. Ведь Александр проигнорировал первое оскорбление со стороны Клита, и лишь настойчивость командира гетайров привела к трагедии. Уйди Клит домой, после того как Птолемей вытолкал его с пира, и вряд ли бы кто на утро вспомнил про этот конфликт!
Однако неумение себя сдерживать, вседозволенность и пристрастие к алкоголю привели Александра к совершению преступления. Несколько лет назад никто и помыслить не мог, что такое может произойти, но длительное пребывание царя на Востоке сделало своё дело. Не македонский базилевс, «первый среди равных», а азиатский деспот с замашками тирана, не терпящий ни малейших возражений и готовый утопить в крови малейшее сопротивление своей воле, – вот кто такой теперь Александр. Но оговорюсь ещё раз, в отличие от Филоты и Пармениона политического подтекста в убийстве Клита не было. В полицейских протоколах это называется преступление на почве употребления алкоголя.
Окружение Александра пребывало в сильной тревоге, поскольку царь все дела забросил, хотя многие из них требовали его личного участия. Положение спас софист Анаксарх, заявивший, что для владыки Азии вовсе не обязательно действовать по справедливости, любое царское деяние само по себе справедливо. Этим он внёс некоторое успокоение в смятённую душу Александра и в какой-то мере разрядил обстановку. Прорицатели и предсказатели подключились к процессу и объявили, что бог Дионис покарал Александра за то, что царь не принёс ему жертву. Это очень удобная позиция, свалить всю вину на Диониса, благо с того спросу никакого нет. На это обратил внимание Арриан: «Дионису жертву он принес, потому что ему желательнее было приписать случившееся несчастье гневу божества, а не собственной порочности» (IV,9). Делалось всё, чтобы отвести вину от убийцы и преподнести случившееся в более-менее приличном виде: «А чтобы царь меньше терзался убийством, македонцы постановляют, что Клит убит законно, и даже хотят запретить похороны, но царь приказал предать тело земле» (Курций Руф,VII,2).
Чтобы справиться с муками совести, Александру потребовалось ровно десять дней, после этого он снова смог приступить к выполнению своих обязанностей командующего армией и правителя государства.
Скала Хориена – последний оплот согдийцев в борьбе против Искандера Двурогого. Военачальник Хориен, хозяин этой неприступной твердыни, возвышавшейся на огромной отвесной скале, решил до конца сражаться с захватчиками. Ситуация для македонцев усугублялась тем, что на вершину вела одна-единственная дорога, по которой и одному человеку трудно было пройти, не говоря уже о целой армии и осадной технике. Мало того, чтобы эту технику подвести к стенам, необходимо было засыпать глубокую пропасть, которая со всех сторон окружала скалу. Защитники могли безнаказанно расстреливать сверху воинов царя, а сами при этом оставаться неуязвимыми, поскольку вражеские стрелы до них не долетали.
Сама природа была против македонцев, зато командовал ими человек, умевший брать штурмом любую крепость, мастер ведения боевых действий в горной местности. Его не пугала ни цитадель, ни горные вершины, ни пропасти. Александр твёрдо знал, что нет такой крепости, которую он не сумел бы взять. От Эгейского побережья до Индии ни одна твердыня не устояла перед его натиском, а чем эта лучше остальных? Царь приказал начать осадные работы: «…так велико было его дерзновение, на такую высоту счастья он поднялся, что, казалось ему, нет для него мест непроходимых и недоступных» (Арриан, IV,21). Гора была окружена густым лесом и по приказу царя стали делать множество лестниц, чтобы по ним можно спуститься в пропасть. Днем работами руководил сам Александр, а по ночам его подменяла троица военачальников – Птолемей, Пердикка и Леоннат. Армию царь разбил на четыре отряда, чтобы люди имели возможность сменять друг друга, а работы не прекращались ни на минуту.
Несмотря на бешеный темп работ, осада затягивалась, солдаты изнемогали в борьбе со скальной породой. Но Александр не отступал. Когда македонцы достигли дна, они стали вколачивать в склоны железные костыли, к которым крепили настил из скрепленных между собой ивовых плетёнок. Конструкция засыпалась землёй и получалось подобие моста, по которому пехота могла подойти к скале.
Самонадеянность – вещь очень опасная, особенно на войне. Согдийские командиры, сначала не предававшие значения македонской возне в пропасти и у подножия скалы, были очень неприятно удивлены, когда оттуда в их воинов полетели стрелы. Выяснилось, что помешать дальнейшим работам защитники тоже не могут, поскольку внизу был сооружён навес для защиты от стрел. Хориену стало страшно. Перед его глазами встала растерзанная и разграбленная македонской солдатнёй Согдиана, её сожжённые города, уничтоженные деревни и вырезанное население. Применительно к себе и своим землям он этого не желал и, тщательно всё обдумав, решил вступить в переговоры. Возможно, он был знаком с тестем завоевателя, Оксиартом, потому что просил о встрече именно с ним. Царский родственник смог убедить земляка сдаться своему зятю, и Хориен покинул твердыню. В сопровождении друзей и родственников он предстал перед очами Искандера Двурогого, явил свою покорность и сдал крепость.
На следующий день Александр с отрядом гипаспистов поднялся в цитадель, желая осмотреть её. Во время личной беседы он настолько проникся расположением к своему недавнему противнику, что оставил ему и саму твердыню и все земли, которыми Хориен владел ранее. Согдиец в ответ сделал дружественный жест, снабдив македонские войска продовольствием, в немалом количестве заготовленным в крепости. После этого Александр ещё больше зауважал Хориена. Царю всегда было приятно, когда местные аристократы демонстрировали доброжелательность и без принуждения приходили на помощь завоевателю.
Теперь у Искандера Двурогого руки были развязаны, и долгожданный поход на Индию стал реальностью. Но не тут-то было! Средняя Азия действительно оказалась для царя проклятой землёй, новая напасть застигла его врасплох.
Греческий историк Каллисфен приходился родственником Аристотелю. Он был внуком его сестры Аримнесты, воспитывался в доме философа и одно время жил в Миэзе, где лично познакомился с Александром. Человек, безусловно, талантливый, он страдал одним существенным недостатком – огромным самомнением. Историк утверждал, «Что Александр и Александровы дела зависят от него, Каллисфена, и от его истории и что он прибыл к Александру не за славой для себя, а чтобы прославить его, что Александр станет сопричастником богов не по лживым рассказам Олимпиады относительно его рождения, а по той истории Александра, которую Каллисфен напишет для мира» (Арриан, IV,10).
Сказано это было накануне похода в Азию, куда родственник философа отправился в качестве придворного историографа македонского базилевса. Заявление очень примечательное, лишний раз подтверждающее невероятно высокое мнение Каллисфена о собственной персоне. Чувствуется и пренебрежительное отношение к царю, ведь племянник Аристотеля настоящий эллин, а Александр всего лишь македонец, да и то не чистокровный. И если в начале похода на выходки Каллисфена царь мог смотреть сквозь пальцы, то в Бактрии вызывающее поведение учёному с рук не сошло. Потому что здесь Александр уже не македонский базилевс, первый среди равных, а Царь царей, сын бога Аммона, повелитель половины Ойкумены, по приказу которого стираются с лица земли города и вырезаются народы. Для него Каллисфен – просто надоедливая муха, которая жужжит до тех пор, пока не надоест окончательно своим жужжанием. А как надоест, то её сразу же прихлопнут и не заметят.
Но историк, судя по всему, этого не понимал и не желал понимать, считая, что в Азии, как и в Элладе, можно безнаказанно молоть языком. Становясь в открытую оппозицию к Александру, он считал, что два фактора позволят ему остаться безнаказанным: во-первых, общественное мнение, которое будет на его стороне, а во-вторых, что он племянник Аристотеля. Однако и в том и другом своём предположении учёный жестоко ошибся.
Заметим, что Каллисфен был для Александра никто – ни товарищ по оружию, ни друг детства и даже если на то пошло, то и ни единомышленник. Просто вместе учились у Аристотеля. Судьбы Филота, Пармениона и Клита, с которыми царя связывали куда более близкие узы, чем с учёным греком, должны были насторожить историка, но этого не случилось. Что же касается общественного мнения, то это очень переменчивая вещь, особенно при царском дворе, где каждый стремится захватить теплое местечко. Да и имя Аристотеля не было защитой, поскольку царь резко разошёлся со своим учителем во взглядах на окружающий мир. Узкий греческий национализм, который проповедует философ, для завоевателя неприемлем, он смотрит на мир гораздо шире и свободнее, чем бывший учитель.
Если внимательно приглядеться к оппозиционной деятельности Каллисфена, то можно заметить, что историку просто нравится находиться в центре внимания. Обличая окружающие его пороки, он в определенной степени занимается самолюбованием, не обращая внимания на то, что тучи над его головой сгущаются. Прилюдно унижать царя и при этом пусть и талантливо высмеивать его внутреннюю политику – что может быть более не уместным в подобной ситуации. Даже Аристотель был вынужден заметить, что «Каллисфен – прекрасный оратор, но человек неумный» (Плутарх, 53). К такому же выводу приходит и Арриан, когда указывает причины, по которым историк испортил отношения с царём: «Я считаю вполне естественным, что Александр возненавидел Каллисфена за неуместное свободоречие и высокомерие, соединенное с неуменьем держать себя» (IV,12). Вывод из всего изложенного следует простой: в том, что с ним случилось, виноват только сам историк, и никто другой, поскольку при царях язык следует распускать более осторожно.
Приведу наиболее показательный эпизод, о котором поведал Плутарх. У персов Александр позаимствовал обряд проскинезы – падение подданных ниц перед царём, и попытался внедрить его в своё ближайшее окружение. На пиру Александр протянул чашу с вином одному из друзей. Македонец отпил из неё, упал перед царем на колени, затем поцеловал его и вернулся на своё место. Так же поступили все присутствующие на пиру. За исключением одного человека – Каллисфена.
Для азиатских подданных Александра в этом не было ничего необычного, наоборот, по их мнению, именно так и надо приветствовать своего повелителя. Македонцы с самого рождения жили под властью монарха, и хотя традиции царского дома Македонии были совершенно другие, чем на Востоке, но тем не менее. Поэтому многие земляки Александра хоть и кривились, но обряд поклонения выполнили, чем несказанно порадовали владыку. С эллинами было сложнее, поскольку многие из них поданными Александра не являлись. Но с другой стороны, раз они служили в его армии и выпрашивали разные милости при дворе, то и обязаны были делать то, что им велят. Поэтому греки так же упали перед сыном Аммона на колени, справедливо рассудив, что от них не убудет, а царь заметит их усердие.
Всё шло хорошо до тех пор, пока не пришла очередь Каллисфена. Проигнорировав падение ниц, родственник Аристотеля приложился к чаше с вином, а затем бодрой походкой направился к Александру и подставил щёку для поцелуя. Царь в это время был увлечен беседой с Гефестионом и вполне возможно, что не заметил бы демарша учёного, но доброжелатели обратили его внимание на вызывающее поведение историка. Поэтому Александр от поцелуя уклонился, а Каллисфен громогласно на весь зал заявил: «Что ж, одним поцелуем будет у меня меньше» (Плутарх, 54).
В данной ситуации историк ведёт себя как самый настоящий провокатор, причём ясно видно, что эти выходки не от большого ума. У Каллисфена была масса вариантов избежать открытого конфликта, вплоть до того, что сослаться на нездоровье и покинуть пиршество. Но он этого не сделал, а решил идти напролом. Постоянно провоцируя Александра, учёный не понимал, что играет с огнём и в итоге доигрался. Терпение царя лопнуло, терпеть выходки поборника демократических ценностей он больше не собирался.
Здесь хотелось бы сделать небольшое отступление. Дело в том, в гибели Филоты, Клита и Каллисфена есть кое-что общее. И это не злая воля Александра, как кажется на первый взгляд. Все их беды начались от неумеренной болтовни. И не важно, произошло это по пьяному делу, злому умыслу или недомыслию. Если б держали язык за зубами, то избежали бы многих проблем. Из этой троицы самым умным оказался Чёрный Клит, он молчал до тех пор, пока вино не оказало на него пагубное воздействие.
Вернёмся к Каллисфену. То, что он выступал против введения восточных обычаев при дворе, вполне объяснимо, просвещенному эллину казалось кощунством преклонение перед живым человеком. Александр смотрел на это иначе. Он не случайно выбрал именно этот момент для введения восточных обычаев. Труднейшая кампания в Согдиане была завершена, оппозиция в армии разгромлена, а на мнение остальных царю было просто наплевать. О чём с горечью и сообщил Юстин: «…ранее Александр воздерживался от этого, чтобы не сделать все введенные им новшества равно ненавистными» (XII,7). Царь пристально наблюдал за деятельностью оппозиционера и видел, что Каллисфен пользуется уважением и авторитетом в определённых кругах. Поэтому Александр сделал всё возможное, чтобы вбить клин в неплохие отношения учёного с македонцами и оставить историка в гордом одиночестве. Что касается друзей царя, то родственник Аристотеля заслужил с их стороны настоящую ненависть. Вопрос был в том, когда всё это надоест Александру и он найдёт причину избавиться от учёного. Повод представился неожиданно быстро.
В отличие от «Заговора Филоты», «Заговор пажей» был реальностью. Среди македонских аристократов существовал обычай отдавать своих подросших сыновей в услужение базилевсам. В их обязанности входило прислуживать царям, охранять ночью их покои, приводить наложниц, сопровождать на охоте, подводить коней перед битвой и оберегать во время сражений. Особой честью считалось сидеть за царским столом. Лишь базилевс мог их наказывать, но наказывать жестоко – розгами. По сообщению Курция Руфа, «пажи» были «причастные всяким свободным искусствам» (VII,6), и из их рядов выходили будущие военачальники и наместники. Получается, что данное подразделение являлась своеобразной кузницей командных кадров для македонской армии и администрации. И вот в этой среде возникает заговор, имевший конечной целью убийство самого царя.
Организатором заговора был юноша по имени Гермолай, считавший Каллисфена своим учителем. Убить Александра Гермолай решил на почве личной неприязни. Однажды во время охоты на царя из кустов выскочил кабан и Гермолай прикончил зверя ударом копья. Но Александр обиделся, он хотел зверя завалить сам, и поэтому велел высечь не в меру ретивого «пажа», чтобы тот впредь не лез, куда не надо. Эту порку молодой человек не смог простить царю. Поразмышляв, он собрал вокруг себя группу идейных товарищей, полностью разделявших его образ мыслей. В назначенный день и час всё было готово к тому, чтобы привести замысел в исполнение: участники заговора стояли на карауле вокруг царского шатра, и стоило Александру в него зайти, как его сразу бы убили. Ночь благоприятствовала замыслам заговорщиков, они как тени реяли вокруг палатки царя, но жертва так и не появилась. Удача по-прежнему была к Александру благосклонна, на очередной попойке он задержался дольше обычного, и когда, пошатываясь, ввалился в шатёр, то на страже стояли уже совсем другие люди.
Дальше всё было в лучших традициях жанра, поскольку у одного из заговорщиков сдали нервы, и он поделился наболевшим со своим другом, тем самым подписав приговор заговорщикам. Слух стал быстро распространяться, и дело дошло до царских телохранителей Птолемея и Леонната. Они поспешили к царю, но он в это время отсыпался после пирушки, и добудиться его было проблематично. Однако урок, который Александр всем преподал на примере Филоты, пошёл его приближённым впрок. Несмотря на плохое самочувствие повелителя, они его растолкали и донесли всю опасность ситуации. Реакция была мгновенной, всех участников преступной группы сразу арестовали, а заодно прихватили и Каллисфена.
О том, был ли назван Каллисфен среди участников заговора или нет, информация существует самая противоречивая, Арриан приводит две взаимно исключающие друг друга версии: «Аристобул говорит, что они назвали Каллисфена, как человека, внушившего им этот дерзкий замысел. И Птолемей говорит то же. Большинство же рассказывает иначе: Александр сразу же поверил наветам на Каллисфена, потому что давно ненавидел его и потому что Гермолай был очень близок к Каллисфену» (IV,14). У Курция Руфа своя позиция по данному вопросу: «Известно, что Каллисфен не был упомянут как участник заговора; он якобы только охотно слушал речи молодых людей, поносивших и осуждавших царя» (VIII,6). При этом римский историк указывает и причину гибели Каллисфена: «…дело в том, что он совсем не мог приспособиться к придворной жизни и к льстецам» (VIII, 8). Плутарх так же не даёт конкретного ответа: «Все же никто из заговорщиков даже под самыми страшными пытками не назвал Каллисфена виновным. И сам Александр вскоре после этого написал Кратеру, Атталу и Алкету, что мальчишки во время пыток брали всю вину на себя, уверяя, что у них не было соучастников. Позднее, однако, в письме к Антипатру Александр возлагает вину и на Каллисфена» (55). Трудно сказать, был замешан в заговоре Каллисфен или нет, но его идейным вдохновителем, даже помимо своей воли, он мог оказаться.
Вызывающее поведение ученого по отношению к Александру давало молодым людям пищу для размышлений. И когда заговорщиков разоблачили, Каллисфен оказался одним из главных подозреваемых: «Поэтому, когда был раскрыт заговор Гермолая, обвинения, которые возвели на Каллисфена его враги, представились царю вполне правдоподобными. А враги утверждали, будто на вопрос Гермолая, как стать самым знаменитым, Каллисфен ответил: „Для этого надо убить самого знаменитого“» (Плутарх, 55).
Александр поступил так же, как и в процессе над Филотом, выдав несостоявшихся убийц на суд войска. Но в отличие от командира гетайров, Гермолай произнёс яркую речь, где поставил в вину царю убийство знатных македонцев, тиранию и пренебрежение обычаями предков. Но это его не спасло, и всех виновных побили камнями. С Каллисфеном опять всё непонятно, античные авторы приводят массу различных версий, и поэтому трудно сказать что-то определённое. Курций Руф говорит о том, что учёный умер от пыток, и при этом подчеркивает его невиновность: «Каллисфен тоже умер после пыток, хотя не был повинен в заговоре… Поэтому ничье убийство не могло возбудить большей ненависти к Александру, так как он не только убил, но без суда замучил человека, отличавшегося благородными качествами и поступками» (VIII,8).
Арриан вновь приводит противоречащие друг другу свидетельства Аристобула и Птолемя. Первый говорит о том, что историка заковали в цепи и повели за войском, но в пути он заболел и умер. Второй же свидетельствует о том, что Каллисфена сначала пытали, а затем повесили. Плутарх подтверждает как версию о том, что Каллисфена повесили, так и версию о том, что он умер от болезни. При этом приводит очень интересные подробности: «Некоторые сообщают, что Александр повесил Каллисфена, а другие – что Каллисфен умер в тюрьме от болезни. Харет рассказывает, что Каллисфена семь месяцев держали в оковах, под стражей, чтобы позднее судить его в большом собрании, в присутствии Аристотеля, но как раз в те самые дни, когда Александр был ранен в Индии, Каллисфен умер от ожирения и вшивой болезни» (55). Версий много, но какая из них наиболее достоверная, ответить невозможно.
Судьба учёного зависела только от Александра, а царь был не из тех людей, которые месть и наказание откладывают в долгий ящик. Недаром Плутарх отметил, что именно к этому моменту в Александре произошли серьёзные перемены: «В ту пору он был уже страшен в гневе и беспощаден при наказании виновных» (57). Писатель отмечает, что царь стал скор на расправу, часто казнил без суда и следствия, а некоторых изменников убивал собственноручно. Перса Орсодата Искандер просто застрелил из лука, не утруждая себя каким-либо разбирательством. Возможно, что племянника Аристотеля либо запытали до смерти, либо просто повесили.
Подготовка к походу в Индию шла полным ходом, царь не хотел её затягивать, понимая, что бездействие самым дурным образом подействует на войска. Александр хотел встретиться на поле боя с достойным противником, лицом к лицу, а не гоняться за неуловимым врагом, как это было в Согдиане. Рассказывая о подвигах царя, Курций Руф верно подметил, что «всегда его слава ярче проявлялась на войне, чем после победы» (VIII,9). Действительно, именно война была сущностью этого человека, и Александр, бог войны Древнего мира, не мыслил без неё своей жизни. Но до определённого момента, который был уже не за горами.
В Индийский поход должны были идти не только македонцы и греки, но и покорённые народы. По приказу Александра на завоеванных землях набрали 30 000 воинов, которые влились в ряды царской армии. Делалось это для того, чтобы усилить поредевшие после боев в Согдиане войска. Не исключено, что Александр рассматривал этих воинов и как заложников. Надёжный тыл – главнейший залог победы, и царь эту истину знал как никто другой. Что же касается планов Александра, то, завоевав Индию, он не собирался останавливаться, а планировал дойти до берегов Океана.
Как раз в это время царь решил выделить элитные подразделения из остальной массы войск. В тяжёлой кавалерии посеребрили доспехи и бляхи на конской сбруе, а отборные пехотинцы получили серебряные щиты, из-за которых их стали называть аргираспидами (сереброщитные). Это легендарное подразделение переживёт своего создателя и примет активное участие в войнах диадохов, во время которых покроет себя как великой славой, так и несмываемым позором.
Пример Александра окажется заразителен, и македонские цари из династии Антигонидов впоследствии создадут отборные пехотные подразделения халкаспидов (медные щиты) и левкаспидов (белые щиты). Эти элитные отряды будут входить в состав македонской фаланги и примут участие в битве при Пидне[54].
Накануне похода в Индию царь заметил, насколько его войско отяжелело от награбленного добра, и решил спалить весь обоз. Александр всегда предпочитал маневренную войну, и тащить в неведомые земли возы с поклажей, лишая тем самым свою армию мобильности, он не собирался. Но дело было очень тонкое, поскольку было неизвестно, как на это посмотрят простые солдаты. Александр не стал мелочиться, по его приказу всё царское имущество нагрузили на повозки, свезли в центр лагеря, где на глазах тысяч воинов он бросил факел в скопление телег. И что бы про Александра не говорили, он никогда не требовал от других того, чего не мог сделать сам. А что может быть лучше личного примера для солдатской массы! Вскоре пылал весь обоз, а воины всё бросали и бросали в огонь ставшее ненужным добро. Лишь немногие из них пребывали в расстройстве, остальные же были твёрдо уверены в том, что в сказочной Индии возьмут ещё большую добычу. Хотя Александр имел довольно смутное представление о той стране, в которую готовил вторжение. На это есть чёткое указание Страбона: «многие из его спутников описывали ему эту страну, хотя и неясно» (XV,I,26).
Наместником Бактрии царь назначил македонца Аминту, оставив в его распоряжении 10 000 пехотинцев и 3000 всадников, из чего следовало, что до конца он бактрийцам всё-таки не доверял. В конце весны 326 года до н. э. главная армия за десять дней перевалила через Гиндукуш и подошла к Александрии Никее, основанной царём накануне похода в Среднюю Азию. Примечательно, что Александр нашёл время вплотную заняться делами этого города. Наместника за плохое управление царь от власти отстранил, а городское население увеличил за счёт сельских жителей и негодных для военной службы солдат. Решив в Никее все вопросы, Александр повёл свою армию дальше на восток, в земли, куда кроме олимпийских богов не заходил ни один эллин. Так началось вторжение Искандера Двурогого в Индию.