Трудно одержать победу над тем,
кто готов подставить под удар врага
свою грудь.
В 30 км к югу от развалин Милета находится небольшой городок Дидим. Сейчас это довольно популярный курорт, а в древности здесь находился один из четырёх самых известных оракулов Древнего мира. Дельфы, Додона (в Эпире), Кларосс (к северу от Эфеса) и Дидим. Если въезжать в город с севера, то прямо на въезде можно увидеть гигантские колонны. Это всё, что осталось от величественного храма Аполлона, одного из самых грандиозных сооружений античности. Огромное святилище возводили с перерывами более 600 лет, но до ума так и не довели, затем пришло христианство, и ни о каком строительстве речь уже не шла. Согласно сообщению Страбона, это был «самый большой из всех храмов, который остался без крыши из-за своей величины; действительно, окружность священной ограды вмещает пространство целого поселка» (XIV,I,5). Но это во времена Страбона, в эпоху Греко-персидских войн всё было иначе.
Главными жрецами храма из поколения в поколение были члены рода Бранхидов, глава которого, Бранх, по преданию, был родом из Дельф. Когда армия Ксеркса в 479 году до н. э. была разгромлена греками при Платеях, персидский царь озверел в буквальном смысле слова. Он велел разрушить все святилища эллинов в Малой Азии, за исключением храма Артемиды в Эфесе. В черный список попал и Дидимский оракул. Жрецы Бранхиды показали себя с нехорошей стороны и выдали персам все сокровища, которые столетиями копились в храме. Этим деянием они возбудили против себя такую ненависть жителей Милета и эллинов Эгейского побережья Малой Азии, что, опасаясь за свои жизни, попросили Царя царей переселить их. По возможности куда-нибудь подальше. Ксеркс особо не раздумывал и отправил их далеко на восток, на границу Бактрии и Согдианы. Там Бранхиды построили небольшой городок и спокойно жили вдали от эллинского мира, пытаясь сохранить свои греческие традиции. Несколько поколений у них уже говорило на двух языках – греческом и персидском. Но тяжкий грех осквернения святилища по-прежнему лежал на Бранхидах. Они всегда помнили, что их предки «бежали вместе с персами, чтобы избежать наказания за святотатство и предательство» (Страбон, XIV,I,5). Святотатство в Элладе считалось одним из самых страшных преступлений, недаром против богохульников начинали «Священные войны». Но до Греции было далеко, и потому потомки недостойных жрецов чувствовали себя спокойно в восточных сатрапиях державы Ахеменидов.
Так они и жили на далёкой окраине великой империи, ни о чём дурном не помышляя, пока в один прекрасный день под их городом не появились фаланги Искандера Двурогого. Жители доброжелательно приняли завоевателя, распахнули перед ним городские ворота и признали власть нового повелителя. Ничего не предвещало трагедии.
Мы не знаем, сам Александр вспомнил о давнем преступлении Бранхидов или же ему об этом кто-то напомнил. Делу был дан ход и царь велел собрать всех уроженцев Милета, которые служат в его армии. Зная о ненависти, которую они всегда питали к Бранхидам за предательство, царь предоставляет ионическим грекам возможность самим решить судьбу потомков святотатцев, нисколько не сомневаясь в конечном результате судилища.
Александр опять хитрил. Когда судили Филоту, то он использовал войсковое собрание, а в данной ситуации решил заработать политический капитал с помощью уроженцев Милета. Царь вновь натянул на себя маску поборника греческих ценностей, желая в очередной раз продемонстрировать эллинскому миру своё благочестие. Но, к его большому удивлению, те, кто решал судьбу Брахнидов, к единому мнению не пришли. Земляки из Милета не смогли между собой договориться, их взгляды на проблему разошлись радикально. Видя, что никакого решения нет, Александр заявил, что поступит так, как считает нужным. Когда на следующий день к нему явились представители Брахнидов, царь взял с собой отряд воинов и вступил в городок, ничем не обнаруживая своих намерений. И пока он отвлекал разговорами городских старейшин, тяжёлая пехота брала город в кольцо. Царские воины по команде должны были прорваться за стены и перебить жителей. Истребить всех до единого, а само прибежище святотатцев и осквернителей храма стереть с лица земли.
Как только прозвучал сигнал боевой трубы, македонцы ринулись в город, убивая всех на своём пути, приказ царя был понятен и никаких иных толкований не допускал. Резали всех подряд, от мала до велика. Крови было столько, что она стекла ручейками по улицам и собиралась в небольшие лужи, по которым топали обутые в тяжёлые сандалии ноги завоевателей. Вышибая двери, воины врывалась в дома, рубили спрятавшихся хозяев, а затем начинали растаскивать годами нажитое добро. В разграбленные жилища швыряли факелы, и вскоре столбы черного дыма медленно потянулись в синее небо Бактрии. Перебили всех, вплоть до младенцев, а когда утих пожар, стали разрушать дома и городские постройки, засыпая камнями и битым кирпичом заваленные трупами улицы. В своём усердии македонцы даже выкорчевали деревья в священных рощах, желая превратить место в бесплодную пустыню. По поводу этих зверств Курций Руф заметил, что «Если бы все эти меры были приняты против самих изменников, то они показались бы справедливой местью, а не жестокостью, теперь же вину предков искупили потомки, которые даже не видели Милета, а потому и не могли предать его Ксерксу» (VII,5).
Можно предаться рассуждениям о том, что не мог царь поступить иначе, поскольку в армии были смутные настроения, и требовалось демонстративно почтить богов. Что скверна, которой были заражены жрецы Бранхиды, распространялась и на их потомков, а по греческому менталитету подобному преступлению срока давности нет. Но как это не назови, убийство детей и женщин всегда останется подлостью. Уничтожение маленького беззащитного городка огромным войском одуревшего от своей безнаказанности завоевателя является преступлением, которому оправдания нет. И можно не сомневаться, что как только слухи об этой трагедии с быстротой молнии распространились по Согдиане, то наиболее дальновидные люди задумались о том, что несёт их стране вторжение чужеземной армии. Не настал ли тот час, когда пришла пора поднимать на борьбу народ и обломать рога Двурогому?
Находясь на границе Бактрии и Согдианы, Александр занялся пополнением конского состава местными лошадьми. Во время перехода через Гиндукуш и на пути к Оксу конский падёж в армии принял просто катастрофические масштабы. Царь хорошо знал боевые качества как бактрийской, так и согдийской конницы, и прекрасно понимал, что появиться в этих краях с ослабленной кавалерией смерти подобно. И как только царская конница вновь стала более-менее боеспособной, Александр выступил в новый поход. Начался марш по землям Согдианы к её столице Мараканде. Македонские отряды растекались по долине реки Зеравшан[49], занимали города и в буквальном смысле слова очищали встречные деревни от запасов продовольствия и фуража для коней. Под палящими лучами солнца колонны тяжёлой пехоты, над которыми словно лес колыхались сариссы, двигались по притихшей и настороженной стране. На четвёртый день пути Александр вступил в Мараканду, оставил там гарнизон и продолжил движение на север, к берегам реки Яксарт (современная Сырдарья).
Но уже начинало разгораться пламя народной войны против захватчиков, и вскоре македонцы понесли первые потери. Местные жители стали отслеживать и уничтожать небольшие неприятельские отряды, которые расходились по стране в поисках продовольствия. Вырезав вражеский отряд, повстанцы отступали на высокую гору, где отвесные склоны служили надежной защитой от вражеских атак. Там находился главный лагерь восставших, общее число скопившихся на горе людей Арриан определяет в 30 000 человек. Но это были не только воины, большинство составляло мирное население, включая женщин и детей.
Как мы знаем, Александр никогда не оставлял без последствий партизанскую войну, и данный случай не стал исключением. Сформировав ударный отряд из легкой пехоты, наёмников и гипаспистов, царь отправился в рейд на лагерь повстанцев. Но согдийцы не испугались Искандера Двурогого и, рассчитывая на неприступность своих позиций, дали бой завоевателю. Попытки македонцев с ходу овладеть горой ни к чему не привели, сверху их просто выбивали стрелами, а когда они подходили ближе, закидывали камнями. Потери царских войск стали расти с угрожающей быстротой, Александр был ранен, стрела насквозь пробила бедро и отколола часть кости. Бои продолжались несколько дней, повстанцы отчаянно сражались, но не смогли устоять под вражеским натиском. Когда македонцы ворвались в лагерь, то многие согдийцы, не желая попасть в плен, стали бросаться со скал вниз. По сообщению Арриана, из 30 000 человек уцелело лишь 8000, большинство погибло в сражении или покончило с собой.
Пока царь усмирял восставших, главная македонская армия вышла на берега реки Яксарт, за которой раскинулись земли саков и массагетов. Историки античности называли их скифами. На берегу реки Александр решил построить город, который по его замыслу должен был стать оплотом македонского могущества в стране. Закладывая очередную Александрию, царь рассчитывал на то, что она станет надёжной защитой от набегов живущих за рекой скифов. Поэтому он решил поселить в новом городе много людей, построить мощные укрепления и разместить сильный гарнизон.
Но только преступили к строительству, тревожная весть достигла ушей Александра – жители согдийских городов, расположенных вдоль Яксарта, восстали, перебили македонские гарнизоны и стали готовиться к войне с захватчиками. В восставших городах спешно укрепляли стены, жители поголовно вооружались. Полыхнуло по всей стране, не только простые люди, но и аристократы брались за оружие и шли на бой с войсками Искандера Двурогого. Согдийский военачальник Спитамен осадил македонский гарнизон в Мараканде, но Александра особенно встревожили слухи о том, что на помощь повстанцам придут скифы. Согдиана восстала!
Выступление против македонцев было тщательно спланировано, об этом говорит тот факт, что восстание одновременно вспыхнуло в нескольких городах. Для этого была нужна предварительная договорённость между руководителями, и она была достигнута. Выдвижение скифских отрядов к Яксарту также наводит на мысль, что скифы и повстанцы постарались скоординировать свои действия. Скифское войско стало собираться на противоположном берегу реки. Арриан чётко обозначил цели кочевников: «…многие прослышали о восстании варваров, живущих за рекой, и собирались и сами напасть на македонцев, если восстание окажется действительно серьезным» (IV,3). Договорившись со скифами, руководители повстанцев хотели взять армию Двурогого в тиски, заставить македонцев разделить свои силы и затем бить противника по частям.
Имена тех, кто поднял народ на борьбу с завоевателями, известны, это полководцы Спитамен и Датаферн, выдавшие Александру Бесса. Помимо жителей Согдианы и скифов, им удалось привлечь на свою сторону бактирийцев, что значительно усилило повстанцев. Арриан рассказывает, что непосредственной причиной восстания стал приказ Александра согдийской знати собраться в городе Зариаспах. Аристократов обуяли подозрения по поводу целей мероприятия, но, с другой стороны, кто такой Искандер, чтобы им приказывать?
На мой взгляд, причина восстания кроется не только в этом. Дело в том, что после того, как рухнула держава Ахеменидов, у согдийцев появился реальный шанс построить независимое государство. Своё государство. Но тут появляется Искандер и пытается им втолковать, что он теперь Царь царей и Согдиана должна ему покориться. Однако желания завоевателя идут в разрез с чаяниями согдийцев, и появление нового царя было воспринято как смена одного хозяина другим. Выдача Бесса ожиданий не оправдала, нашествие предотвратить не удалось. Оставался последний шанс – путём вооружённой борьбы заставить врага отказаться от власти над страной. По большому счёту для согдийцев Двурогий был никто, они и персов-то еле терпели и избавились от их власти при первом же удобном случае. Вешать себе на шею новое ярмо вместо старого в Согдиане не собирались.
Александр знал, что если дать восстанию разрастись, то подавить его станет практически невозможно. На борьбу с захватчиками поднялись жители семи городов, и перед царем стоял выбор: разделить войска и атаковать все города одновременно, или же захватывать их по одному. В каждом плане были свои плюсы и минусы, но царь принял промежуточное решение. Половину армии под командованием Кратера он отправил на самый большой город региона Кирополь, центр восстания, велел взять его в плотное кольцо и готовиться к штурму. Кавалерия была отправлена к двум самым отдалённым городам, находившимся под контролем повстанцев, и заблокировала все дороги. Александр с оставшимися войсками выступил на ближайший к македонскому лагерю город Газа и с ходу повёл своих солдат на штурм.
Согдийский город Газа – это не Тир, не Галикарнас и не Газа в Палестине. Стены здесь невысокие, глинобитные, и вряд ли они представляли серьёзное препятствие для македонских ветеранов. Лучники, пращники и метатели дротиков засыпали укрепления градом метательных снарядов и загнали защитников внутрь города. Воспользовавшись моментом, македонская тяжёлая пехота с помощью приставных лестниц захватила стены и прорвалась в город. Улицы пылающей Газы стали полем сражения, но перевес был на стороне захватчиков, и город вскоре пал. По приказу царя всё мужское население вырезали, женщин и детей солдаты забрали себе, постройки и укрепления сравняли с землей. В этот же день, когда Газа была превращена в руины, македонская армия уже маршировала к следующему городу.
Он был взят по аналогичному сценарию, а расправа над населением была такой же зверской. Третий город македонцы захватили на следующий день, и его судьба ничем не отличалась от предыдущих двух. Настал черед проявить себя царской кавалерии, державшей в блокаде наиболее отдалённые города. Когда их жители увидели чёрный дым, поднимавшийся над соседними городами, восставших охватила паника. Решив, что всё пропало и на них идёт Двурогий, горожане решили бежать, вышли за городские ворота и бросились в разные стороны. Македонские командиры дождались, когда всё население выйдет за линию укреплений, а затем атаковали нестройные толпы. Практически все беглецы были изрублены, лишь немногим удалось спастись.
Что можно здесь сказать? Как стратег Александр сражается просто великолепно, он всегда действует на опережение, за два дня его войска берут пять городов, и шансов на то, что скифы окажут помощь восставшим согдийцам, становится всё меньше и меньше. Но и методы, которые использует царь, при подавлении сопротивления всё более жестокие и кровавые. В корне не правы античные авторы, когда именуют жителей Согдианы варварами, здесь варвары не они, а те, кто вторгся в их страну. Варвары разрушают поколениями создаваемые оросительные и ирригационные системы. Варвары сравнивают с землёй города и превращают цветущие земли в безводную пустыню. Варвары вырезают население, не щадя ни женщин ни детей. Варвары уничтожают всех, кто посмел взять в руки оружие и преградить им путь. Страшная тень Искандера Двурого пала на Согдиану, и страна умылась кровью. Но война ещё только началась, и даже сын Аммона не мог предвидеть, что сулит ему будущее.
После разгрома пяти городов Александр повёл своё войско на соединение с Кратером, державшим Кирополь в осаде. Укрепления этого Кирополя были гораздо крепче и мощнее, чем в остальных городах, да и боеспособных мужчин туда собралось достаточно много. Попытка лобового штурма провалилась, и македонцам пришлось приступить к планомерной осаде. Такое развитие событий было на руку повстанцам, потому что, если осада затянется, у согдийцев появлялся шанс на её удачный исход. Из-за Яксарта могли подойти скифы, а Спитамен, захватив Мараканду, оттянул бы на себя главные силы Двурогого. Но это понимал и Александр.
Битва за Кирополь была жестокой и упорной. Македонские осадные машины несколько дней долбили стены, тучи стрел сыпались на город смертельным дождём, но жители упорно защищались, отражая вражеские атаки. Искандер разъезжал вдоль городских стен и ожидал, когда в укреплениях возникнут проломы, через которые войска пойдут на приступ. И тут он заметил, что протекающая через город речка пересохла. Историю Александр знал очень хорошо, учитель у него был великолепный, поэтому он мог сразу вспомнить, каким образом Кир вступил в Вавилон. Персы отвели воды Евфрата и по высохшему руслу вступили в древний город, атаковав с тыла защитников стен. В Кирополе стена также не перегораживала пересохшее русло реки. Царь велел усилить натиск на городские стены, чтобы отвлечь защитников, и собрал ударный отряд из агриан, лучников, телохранителей и гипаспистов.
Александр не мог отказать себе в удовольствии лично возглавить прорыв в город, жажда славы и желание превзойти подвигами Ахиллеса влекли его вперёд. Расчёт царя оправдался. Всё своё внимание защитники сосредоточили на отражении вражеской атаки на городские укрепления и проникновение в город вражеского отряда просмотрели. А когда заметили, то было уже слишком поздно. Александру удалось распахнуть городские ворота, и в Кирополь неудержимым потоком стали вливаться македонские войска. Но мужеству согдийцев надо отдать должное. Видя, что город захвачен и терять уже нечего, они оставили крепостные стены, собрали в кулак все оставшиеся войска и атаковали самого Искандера Двурого. Согдийцы хотели убить вражеского предводителя и таким образом закончить войну.
Они чуть было не достигли своей цели! В бешеной круговерти рукопашной схватки Александр был дважды тяжело ранен, сначала в голову, а затем камнем в шею. Кратера, подстреленного лучником, утащили за ворота, и лишь прибытие тяжёлых пехотинцев, перемахнувших через пустые стены, спасло царя от гибели. Из 15 000 защитников 8000 пало на укреплениях и улицах города, остальные, отбиваясь, отступили в цитадель и отразили македонскую атаку. Однако окружённые со всех сторон, не имея ни еды, ни воды, через день они были вынуждены сдаться. Кирополь по приказу Александра сравняли с землёй. Седьмой город также взяли приступом и разрушили, а всё население перебили.
Это была крупная победа Александра. Север страны был залит кровью, города лежали в руинах, но успех ещё не был окончательным. Известие о том, что Спитамен захватил Мараканду, привело его в ярость. Царю хотелось вскочить на коня и во главе армии мчаться к Мараканде, но здоровье не позволило. Раны, полученные в Кирополе, дали о себе знать, да и обстановка на противоположном скифском берегу Яксарта складывалась тревожная. Душевное состояние завоевателя оставляло желать лучшего, великого полководца стали одолевать различные тревоги и страхи. Курций Руф блестяще описал то состояние неуверенности, в котором пребывал царь: «Его пугал не враг, а неблагоприятная обстановка. Бактрийцы отпали, скифы стали его беспокоить, сам он не мог ни стоять на ногах, ни сидеть на коне, ни командовать, ни воодушевлять воинов. Испытывая двойную опасность, ропща даже на богов, он жаловался, что лежит прикованным к постели, когда прежде никто не мог уйти от его стремительности; воины его с трудом верят, что он не притворяется» (VII,7). Последнее вызывало особую тревогу, поскольку, если вера македонцев в царя пошатнётся, беды не миновать.
Не имея возможности лично повести войска на бой с повстанцами, царь сформировал отряд, который должен был разгромить Спитамена и снять осаду с внутренней цитадели Мараканды, где укрылись остатки гарнизона. Силы в этот рейд были отправлены значительные, согласно Арриану, они состояли из 60 гетайров, 800 наёмных всадников и 1500 тяжеловооруженных пехотинцев-наемников. Курций Руф приводит несколько другую информацию: 3000 пехоты и 800 кавалеристов. Руководили экспедицией стратеги Андромах, Менедем и Каран, кампанию им составлял ликиец Фарнух, хорошо знавший язык согдийцев. Получив инструкции от Александра, отряд выступил на Мараканду.
Всё это время царь находился в лагере на берегу Яксарта. Пока он лечился, возобновилось строительство Александрии, прерванное восстанием в семи городах. Арриан сообщает, что, желая поскорее закончить возведение крепости, строители поступили очень просто – взяли и обвели стенами весь македонский лагерь! Работали ударными темпами и на семнадцатый день после возведения городской стены закончили постройку жилых домов. В городе расселили не только местных жителей и ветеранов, но и пленников, которых выкупил у хозяев Александр. Он хотел, чтобы Александрия Эсхата (Дальняя) была большой и многолюдной. Можно сказать, что царский замысел удался, поскольку его творение устояло, невзирая на все катаклизмы и нашествия. Только название изменилось, в дальнейшем город стали называть Ходжент, затем большевики переименовали его в Ленинабад, теперь он Худжант. Надолго ли?
Едва оправившись от ран, Александр обратил внимание на скифов, которые в большом количестве скапливались на противоположном берегу Яксарта. Лихие наездники разъезжали вдоль реки, и пользуясь тем, что она была недостаточно широка, пускали стрелы в македонскую сторону. Подъезжая к воде, они выкрикивали оскорбления в адрес царя. Александра это раздражало и нервировало, он не мог спокойно сносить насмешек в свой адрес. Однако по состоянию здоровья не мог против скифов ничего предпринять. Царь осознал простую вещь – стоит македонской армии уйти от реки, как кочевники сразу же начнут набеги на его земли. Поэтому вопрос о походе на скифов даже не обсуждался, про себя Александр давно уже всё решил. Кочевникам необходимо было преподать наглядный урок, чтобы зареклись переходить Яксарт и грабить земли Искандера. Судьба персидских царей Кира и Дария Александра не пугала, период депрессии закончился, и он снова был уверен в себе. В то, что под лучами солнца найдётся человек, способный противостоять ему на поле боя, сын Амона не верил. Царь долго и тщательно готовился к атаке на скифов, и как только приготовления были закончены, распорядился форсировать Яксарт.
По приказу Александра македонцы ночью выкатили на берег реки метательные машины, и как только скифы по привычке начали собираться у воды, на них обрушился град камней и тяжёлых стрел. Многие из кочевников сразу же получили ранения. Одного из военачальников стрела ударила с такой силой, что, пробив насквозь щит и панцирь, сбросила всадника с коня в воду. Смерть командира отпугнула скифов, и они отошли от берега, ожидая, что же враг предпримет дальше. Но едва отряды кочевников отхлынули в степь, как началась переправа македонской армии: легковооружённые воины переправлялись на мехах, тяжелая пехота и кавалерия погрузились на плоты. Закрывая с боков и сверху щитами гребцов, воины образовывали подобие черепахи, став неуязвимыми от скифских стрел. Но едва македонцы достигли середины реки, как степняки снова приблизились к берегу и стали расстреливать из луков надвигающиеся плоты.
Когда до песчаной кромки оставалось совсем близко, гипасписты метнули в скифов копья, и десятки сражённых наездников повалились с коней на речной песок. Пехотинцы прыгали с плотов и, прикрываясь щитами, бежали вперёд, стараясь как можно быстрее сомкнуть ряды. Следом за гипаспистами на берег высыпали лучники, пращники, метатели дротиков и, укрываясь за рядами тяжёлой пехоты, забросали противника метательными снарядами. Последними пристали плоты с сариссофорами, воины торопливо выгружались на берег и сразу же начинали строиться в фалангу.
Александр был как всегда в первых рядах. Беда была в том, что он ещё не совсем оправился от ран и не мог полноценно руководить битвой, которая разворачивалась на берегах Яксарта. Он даже не мог отдавать команды, поскольку сильно болела рана на шее, и лишь своим присутствием мог вдохновлять войска. Ситуация складывалась неординарная, поскольку получалось, что царь в бою участвует, а руководить им не может, и соответственно всё в какой-то степени пущено на самотёк.
Худо-бедно, но македонцы переправу закончили и сформировали подобие боевого строя, а царь попытался руководить сражением через своих приближённых. Атака конных сариссофоров отбросила скифов дальше в степь, обстреляв врагов из луков, степняки беспрепятственно скрылись. Тогда Александр поступил так, как обычно делал – перемешал легковооружённые войска с кавалерией и послал в атаку на врага. Одновременно пошла в бой и лёгкая македонская конница, а царь возглавил атаку гетайров. Грохочущая железом лавина покатилась в степь, но скифы снова не стали вступать в прямое столкновение, а развернули коней и, отстреливаясь на ходу, помчались прочь. В некоторых местах противники всё же сошлись в рукопашной, но здесь перевес был на стороне македонцев, и скифы снова отступили.
Александр продолжал преследовать испуганного врага, по крайней мере, ему так казалось. Солнце палило нещадно, македонцы измучились от жажды, но колодцев не было, и воины пили воду из грязных луж, что попадались на пути. Эту же воду пил сын Аммона, поэтому, невзирая на его божественность, всё закончилось банальным расстройством желудка. Удивительно, но лично для Александра кампания в Средней Азии складывалась крайне неудачно: сначала ранили в бедро, потом едва не погиб в Кирополе и напоследок свалился от диареи. Чуть живого царя сняли с лошади и увезли обратно в лагерь. После этого погоня сама собой прекратилась, уставшие македонцы стали возвращаться к Яксарту, где погрузились на плоты, и вернулись на свой берег. Так закончилось сражение Искандера Двурого со скифами.
Этот бой вызывает немало вопросов и при всём желании не может трактоваться как победа Александра или крупный успех скифов. В сражении на реке Яксарт не было ни побеждённых, ни победителей.
Тот факт, что Александр не мог из-за раны полноценно руководить боем, подтверждает Курций Руф: «Итак, все были сами себе вождями: ободряя друг друга и не заботясь о своей жизни, они стали наседать на врага» (VII,9). Вопросы вызывают некоторые другие моменты сражения. Арриан пишет, что когда скифы обратились в бегство, то исход боя был предрешён: «…я думаю, что если бы Александр не заболел, то их всех бы перебили во время их бегства» (IV,4). Описывая это сражение, историк явно преувеличил скромный успех своего героя. Профессиональный военный, он должен был хорошо знать, что такое «скифская война». Если степняки обратились в бегство, то это означает совсем не то, что происходило бы в подобном случае с любой другой армией. Персидские цари Кир и Дарий, сами талантливые полководцы, попались на эту простую хитрость с притворным бегством. Первый лишился не только войска, но и головы, а второй каким-то чудом выбрался из степей с жалкими остатками некогда грозной армии. Так что к сообщению о том, что у скифов «началось поголовное бегство», надо относиться очень осторожно. Началось-то оно началось, только чем могло закончиться, неизвестно.
Дальнейшее развитие событий не дает никаких оснований говорить о крупном успехе македонцев: «Врага преследовали стремительно, и воины замучились от сильной жары; все войско терпело жажду» (Арриан, IV,4). Преследование только началось, и кочевники далеко в степь ещё не ушли, а царские воины уже испытывают затруднения. Чем всё могло закончиться, известно. Поэтому можно констатировать, что болезнь царя пришлась как нельзя, кстати, остановив начавшуюся погоню. Счастье снова улыбнулось сыну Аммона, но в очень оригинальной и своеобразной форме.
Посмотрим на проблему с другой стороны. Из текста источников следует, что против македонских войск сражалась только лёгкая конница скифов. Возникает закономерный вопрос – а где всё это время была тяжёлая скифская кавалерия? Скорее всего, она находилась там, куда и отступали конные скифские лучники, подводя утомлённого погоней врага под удар отборных войск. Если бы план скифских вождей удался, то македонцам пришлось бы худо. Но случилось то, что случилось, и преимущества не добилась ни одна сторона.
Александр понял, что гоняться по степи за таким противником смерти подобно и затраченные усилия не будут стоить результата. На скифов же произвело колоссальное впечатление, как лихо македонцы форсировали Яксарт и с ходу вступили в бой. К этому времени вожди степняков наверняка знали о том, что Двурогий разгромил восстание в семи городах и идти на помощь им теперь не к кому. А как пойдут дела у Спитамена, одни боги ведают! Вожди решили выждать, а затем отправили к Александру посольство с мирными инициативами.
О прекращении боевых действий договорились быстро. Скифы ушли от реки, а Александр явил знак доброй воли и всех пленных кочевников отпустил без выкупа. Но царь понимал, что гордиться нечем, и из-за преследовавших его неудач снова впал в глубокую депрессию: «Перестав после победы над Дарием советоваться с кудесниками и прорицателями, он снова предался суевериям, пустым выдумкам человеческого ума» (Курций Руф, VII,7). Дурные предчувствия Александра не обманули, неожиданная весть повергла его в состояние тихого бешенства. Пока царь воевал против скифов, под Маракандой разразилась катастрофа.
Александр сам создал проблему, когда, посылая войско снимать осаду с Мараканды, не назначил командующего, которому подчинялись бы остальные стратеги. С этого всё и началось. Спитамен узнал, что к осаждённым в крепости македонцам идёт помощь. Не желая быть атакованным с двух сторон, военачальник оставил Мараканду и отступил на север Согдианы. По всему выходило, что посланные Александром стратеги свою задачу выполнили. Мараканду освободили, блокаду с крепости сняли, а врага прогнали. Но не тут-то было! Македонцев одолело головокружение от успехов, и они решили окончательно изгнать Спитамена из страны. Царские военачальники исходили из того, что враг так и не станет вступать с ними в бой, а предпочтёт уйти в степи. Но у согдийского полководца на этот счёт были другие планы, ему удалось заключить союз со скифами, и около 600 всадников присоединилось к отряду повстанцев. Бой македонцам Спитамен решил дать на обширной равнине, чтобы в полной мере использовать своё преимущество в конных стрелках. Скифы искусно заманивали вражеское войско подальше от Мараканды, чтобы у царских военачальников не было никаких шансов уклониться от сражения. Битва становилась неизбежной, но Андромах, Каран, Менедем и примкнувший к ним Фарнух решили продолжить движение, поскольку пребывали в уверенности, что повстанцы бегут от страха перед ними. За последние годы македонское оружие не знало поражений и это внушало командирам уверенность в своих силах.
Спитамен действовал дерзко и решительно. Его конные лучники пошли в атаку на сомкнутый строй неприятельской пехоты, и битва началась. Степные наездники закружили лихую карусель вокруг вражеского отряда, поражая врагов стрелами. Напрасно македонские кавалеристы пытались их отогнать, усталые кони явно не успевали за быстрыми кочевниками. Скифские стрелы ударялись о щиты, отскакивали от шлемов, пробивали лёгкие панцири, и один за другим солдаты Искандера Двурогого валились в пыль. Степняки так энергично атаковали, засыпав вражескую пехоту ливнем стрел, что македонцы не выдержали, построились большим квадратом и стали медленно пятиться к берегу реки Политимет. Там находился лес, и была надежда хотя бы на время укрыться от разящего оружия степных наездников. Отступали медленно, десятки раненых затрудняли движение, убитые своими телами устилали дорогу к спасительным зарослям. Оставшиеся в живых солдаты могли лишь прикрываться щитами от падавшего на них смертельного дождя и бессильно наблюдать за разъезжавшими перед строем кочевниками. Это была настоящая скифская тактика – нанести противнику как можно больший урон, измотать его и при этом оставаться недосягаемым. Сберечь силы для решительного удара.
Македонцы запаниковали. Фарнух стал убеждать стратегов взять командование на себя, поскольку он в военном деле человек не опытный, но его никто не слушал. Начался полный разброд. Командир конницы Каран не согласовал своих действий с коллегами и по собственной инициативе начал переводить кавалерию через реку. Он хотел вывести её из-под удара скифских лучников и прикрыться от наседавшего врага рекой. Но поскольку Каран никого не предупредил, пехотинцы решили, что их хотят бросить на произвол судьбы, и без приказа кинулись вслед за конницей в воду. Сразу же воцарились хаос и беспорядок, десятки перепуганных людей повалились в реку с обрыва. Солдаты барахтались в воде и стремились как можно скорее перебраться на противоположный берег. В этой критической ситуации никто из македонских военачальников не рискнул взять командование на себя.
Спитамен понял, что наступил момент для главного удара, и послал своих воинов в атаку. Согдийцы, до этого скрывавшиеся в зарослях по обоим берегам реки, вышли из засады и ударили по македонцам. Часть всадников продолжила расстреливать переходящих реку врагов, а остальные спрыгнули с коней и стали сбрасывать карабкающихся по прибрежному откосу вражеских воинов. Македонцы, измученные долгим маршем и сражением, посыпались обратно в Политимет. Началась резня.
Царское войско попало в окружение. Воины сгрудились беспорядочной массой, спереди, сзади, с боков их поражали стрелами, сотни мёртвых тел плыли по течению реки. Вода покраснела от македонской крови, а бойня всё продолжалась. Тех, кому посчастливилось вырваться из этой ловушки, согдийцы догоняли и убивали на месте, никому не давая пощады. На середине реки был небольшой островок, и в надежде спастись туда устремились уцелевшие солдаты. Однако воины Спитамена взяли его в кольцо и перестреляли всех, кто там укрылся. Немногие македонцы попали в плен, но их тут же прикончили разъярённые победители. Это была справедливая месть за уничтоженные города и сожжённые деревни, за убитых женщин и детей, за тех, кто погиб, сражаясь с захватчиками.
По сообщению Курция Руфа, в этом сражении было убито 2000 пехотинцев и 300 всадников. Арриан пишет, что в живых осталось только 40 кавалеристов и 300 воинов из пехоты. Разгром был неслыханный, берега «золотоносного Политимета» стали могилой македонской славы.
На то, что именно раздор среди царских стратегов стал одной из главнейших причин поражения, недвусмысленно указал Арриан: «…в эту страшную минуту они хотели, в случае поражения, отвечать каждый только за себя, а не нести в качестве плохих военачальников ответственность за всё» (IV,6).
Ликиец Фарнух решил сразу снять с себя всю ответственность за исход предприятия и заявил македонским командирам, что он просто переводчик и ничего не понимает в стратегии! Реакция военачальников была просто потрясающей, они выступили против ликийца единым фронтом и дружно отказались принимать командование над отрядом. Причем происходила эта дискуссия в самый разгар сражения! Почему так случилось, ценнейшую информацию сообщает Арриан: «…они же македонцы и „друзья“ царя, Андромах, Каран и Менедем не приняли, однако, командования, боясь, как бы не показалось, что они нарушают приказы Александра и своевольничают» (IV,6). Вот оно что! Македонские полководцы бояться собственного царя больше, чем врагов, а это очень плохо – ни о какой разумной инициативе и речи быть не может. Стратеги даже командование боятся на себя принять, пусть уж лучше переводчик командует!
Но главным виновником катастрофы был тот, кто забыл, насколько пагубным бывает на войне отсутствие принципа единоначалия, и не назначил ответственного за исход операции. Главная вина за поражение лежит на Александре, а не на его горе-стратегах и уж тем более не на переводчике. И царь это прекрасно понимал!
Неожиданностью оказалась и тактика противника, о ней рассказал Курций Руф: «Они сажают на коней по два вооруженных всадника, которые поочередно внезапно соскакивают на землю и мешают неприятелю в конном бою. Проворство воинов соответствует быстроте лошадей» (VII,7). Македонцы оказались просто не готовы к подобным сюрпризам и не смогли что-либо противопоставить повстанцам тактически. Как полководец Спитамен оказался на несколько порядков выше македонских командиров, он блестяще спланировал и осуществил операцию по уничтожению вражеского отряда.
Узнав о битве на реке Политимет, царь впал в бешенство, поскольку понимал, к каким последствиям может привести это поражение. Его реакция на разгром была просто потрясающей и очень точно отражала сущность момента: «Это поражение Александр ловко скрыл, пригрозив прибывшим с места сражения казнью за распространение вести о случившемся» (Курций Руф, VII,7). Забыв про свои раны и болезни, он лично возглавил отборные войска и выступил к Мараканде, которую вновь осаждали войска Спитамена. За три дня войско прошло около 300 км и на рассвете четвёртого уже подходило к городу. Но здесь Александра поджидало очередное разочарование.
Согдийский полководец не стал принимать бой и снова ушёл на север, в скифские степи. Пылая яростью, царь гнался за ним до самого Политимета, где дошёл до того места, где бесславно полегли его войска. Похоронив погибших, он продолжил погоню. Но Спитамен ушёл, скрылся в пустыне у скифов, и Александр прекратил преследование, понимая всю его бессмысленность. Но гнев завоевателя требовал выхода, и он его обрушил на страну, которая упорно не желала признавать Александра своим повелителем.
Страшен был гнев Искандера Двурогого! Македонские войска шли по Согдиане, сжигая деревни и разрушая крепости, а тех, кто там укрывался, безжалостно вырезали. Арриан постарался об этой кампании Александра написать как можно лаконичнее: «Он прошел по всей стране, которую орошает река Политимет» (IV,6). Бывший римский военачальник верен себе и старается не распространяться о тех поступках своего героя, которые бросают на него тень. Курций Руф, не испытывающий благоговейного трепета перед Великим Македонцем, пишет об этом совсем иначе: «Чтобы все отпавшие от него в равной степени испытали на себе ужасы войны, Александр разделил свои военные силы и приказал жечь села и убивать всех взрослых» (VII,9).
Есть смысл вдуматься в эту фразу и понять, что за ней стоит: выжженная земля, десятки уничтоженных городов, сёл и деревень. Тысячи убитых ни в чём не повинных людей, ставших жертвами ярости Искандера. Страна, превращённая в пустыню, залитая кровью своего народа, растоптанная ногами чужеземцев. К этому добавить больше нечего.
Проведя карательную кампанию в долине Политимета, Александр решил, что страна покорена, и назначил сатрапом Согдианы македонца Певколая. Царь выделил ему 3000 тяжёлой пехоты, а сам отправился в Бактры. Обратим внимание, что в Согдиане он не призвал к управлению местную аристократию, что говорит о многом. В Бактрии также происходили волнения, и лишь появление Александра могло остудить горячие головы. В Бактры съехались сатрапы из восточных областей и привели на царский суд выловленных сторонников Бесса. Сюда же прибыло подкрепление, которое было жизненно необходимо потрёпанной македонской армии: 3000 пеших греческих наёмников и 1000 всадников, отряды из Сирии и Ликии; 8500 солдат прислал Антипатр.
В Бактрии Александр оставался до конца зимы. Здесь также вспыхнуло восстание против захватчиков, но оно было успешно подавлено без участия царя, прибывшего к его завершению. Окончательно затушив пламя мятежа, Александр перешёл реку Окс и прибыл в город Маргиана, где решил создать подобие укреплённого района. Именно отсюда, по его замыслу, должен будет осуществляться контроль над страной и ближайшими территориями. Вокруг Маргианы было построено шесть крепостей: две на юге и четыре на востоке. Строили их на высоких холмах и с таким расчётом, чтобы из одной крепости можно было быстро перебросить войска в другую. Сюда же прибыл на встречу с Александром и царь Хорезма Фарасман. Страшный разгром, который учинил Искандер в Согдиане, произвёл на него впечатление. От греха подальше он решил появиться перед глазами Александра и заверить в своей лояльности.
Но у царя уже созревали новые планы, он обдумывал поход на Индию. Однако человек предполагает, а другие силы, как известно, располагают. Александру неожиданно пришлось вносить в свои планы существенные поправки: Согдиана снова взялась за оружие и вступила в бой за свою свободу.
После страшной резни, устроенной македонскими войсками в долине Политамета, многие согдийцы бросили свои дома и укрылись в крепостях и горных замках аристократов. Там охотно принимали на службу всех боеспособных мужчин, понимая, что рано или поздно Искандер вернется. Значительная часть населения страны укрылась за крепостными стенами и отказалась подчиняться македонскому сатрапу. Это был вызов, и царь его принял.
Оставив для поддержания порядка часть армии в Бактрии, Александр в очередной раз выступил против Согдианы. Войска завоеватель разделил на пять частей. Отряды Гефестиона, Кена, Пердикки и Артабаза разошлись в разные стороны, словно псов с поводка спустил их на непокорную страну Искандер Двурогий. Сам Александр с оставшимися войсками выступил на Мараканду, подавляя по пути очаги сопротивления. Царские полководцы действовали исходя из сложившейся обстановки и приноравливались к обстоятельствам. Наученный горьким опытом, Александр предоставил им полную самостоятельность. Яростные сражения шли по всей стране, об их накале свидетельствует тот факт, что один из царских друзей, Эригий, сразивший в поединке Сатибарзана, был убит повстанцами.
Большой бой произошёл с отрядом бактрийских всадников, отступивших к скифской границе. Сражение было яростным, потери понесли обе стороны, и бактрийцы стали уходить в степи. Тогда наместник царя Аминта, не желая гоняться за ними по всей стране, проявил мудрость и предложил им прощение от имени Искандера Двурогого. Бактрийские воины охотно это прощение приняли, поскольку были страшно измучены длительной войной.
Александр привел войска к Согдийской скале. Эта крепость благодаря своей неприступности служила последним прибежищем для жён и детей согдийских аристократов. Цитадель принадлежала военачальнику Оксиарту, но его самого там не было, оставив семью, он ушёл сражаться с Двурогим. Взятие Согдийской скалы имело для Александра особый смысл, поскольку, овладев ею, он получал в свои руки семьи согдийской знати. Используя их в качестве заложников, он мог склонить местную знать к прекращению борьбы.
Но задача была очень непростой. Запасов продовольствия в крепости было достаточно, а подступы к стенам были завалены глубокими снежными сугробами. На предложение царя открыть ворота последовал высокомерный отказ, ибо осаждённые были уверены в неприступности своей твердыни. Стоявшие на стенах воины высмеяли посланцев царя и посоветовали ему найти крылатых воинов, которые поднимутся на эту скалу.
Александр молча поглотил насмешку. Он не стал вступать в пререкания с осаждёнными, а обратился к тем солдатам, которые были родом из горной Македонии и привыкли лазить по горам. Пообещав крупные денежные награды добровольцам, он предложил им подняться на вершину, которая возвышалась над крепостью. На зов повелителя откликнулось 300 человек. Были заготовлены железные костыли, которыми крепят к земле шатры и палатки. Привязав к костылям верёвки, горцы собирались вколачивать их в лёд и таким способом взобраться на вершину. Когда наступила ночь, македонцы подобрались к самой крутой и отвесной стороне скалы, где не было охраны. Вбивая железные костыли в лёд или между камнями, горцы быстро карабкались наверх, никем не замеченные. Около 30 человек сорвались и погибли, но остальные благополучно достигли вершины и затаились там до утра. Как только наступил рассвет, то следуя приказу Александра, горцы достали большие белые платки и стали ими размахивать. Царь вновь послал вестника к защитникам крепости. Посыльный сказал, что у Искандера нашлись крылатые воины, и указал ошеломлённым согдийцам на македонцев, размахивающих платками на вершине. Александр оказался блестящим мастером психологической войны и побил согдийцев их же оружием, разрушив у них уверенность в неприступности цитадели. Царь поверг гарнизон в психологический шок. Пребывая в глубочайшей растерянности, защитники решили сдаться на милость победителя и распахнули ворота перед Искандером Двурогим.
Здесь царь захватил великое множество пленных, в том числе и семью Оксиарта, что имело далеко идущие последствия. Женитьба Александра на дочери Окиарта Роксане всегда давала пищу для самых разнообразных версий: от мыльно-романтических до сугубо прагматических. Остановимся на этом моменте подробнее.
Оригинальную трактовку женитьбы царя дает Плутарх: «Влюбившись в Роксану, дочь Оксиарта, которая плясала в хоре пленниц, он не оскорбил ее насилием, а женился на ней: по-философски»[50]. Трудно сказать, где здесь писатель нашел философию. На мой взгляд, здесь имел место, как политический расчёт, так и отношение самого царя к пленнице: «Воины Александра говорили, что после жены Дария они не видели в Азии женщины красивее. Александр увидел ее и влюбился. Он не захотел обидеть ее как пленницу и счел ее достойной имени жены. Я не порицаю за это Александра, а скорее хвалю» (Арриан, IV,19). В отличие от Арриана, Курций Руф Александра осуждает: «Таким образом, царь Азии и Европы взял себе в жены девушку, приведенную для увеселения на пиру, с тем, чтобы от нее родился тот, кто будет повелевать победителями. Стыдно было приближенным, что царский тесть был выбран во время пира и попойки из числа покоренных» (VII,4).
Впрочем, Курций Руф делает очень интересное наблюдение, которое заставляет взглянуть на происходящее под другим углом: «Александр сказал, что для укрепления власти нужен брачный союз персов и македонян: только таким путем можно преодолеть чувство стыда побежденных и надменность победителей. Ведь Ахилл, от которого Александр ведет свое происхождение, тоже вступил в связь с пленницей» (VII,4).
Легендарный предок был для Александра идеалом и в том, что для решения своих личных проблем царь прикрылся его именем, ничего удивительного нет. Раз так поступали древние базилевсы, значит, и для Александра в этом ничего зазорного нет. Обратим внимание, что царь громогласно заявил о том, что из македонцев и персов хочет создать единый народ.
Роксана была очень красива. Однако не сохранилось ни её изображений, ни описания внешности. Лишь в сочинении Лукиана «Изображения» мы находим совсем немного информации. Два приятеля, Ликин и Полистрат, создают идеальный женский образ и рассуждают о том, кто из знаменитых художников какую часть тела мог бы изобразить. За образец берут всех красавиц, начиная от Афродиты. При этом Ликин говорит: «Губы же пусть создаст Аетион – как у Роксаны»[51].
Свадьба царя и дочери Оксиарта послужила сюжетом для художников Античности. Об одной такой картине рассказал Лукиан Самосатский: «Но зачем я называю тебе этих древних софистов, писателей и летописцев, когда, наконец, я могу назвать Аэция, живописца, изобразившего брак Роксаны и Александра? Ведь и он выставил напоказ картину на олимпийских состязаниях, так что Проксенид, бывший тогда судьей на играх, восхищенный искусством, сделал своим зятем Аэция.
Но какие чудеса были на его картине, спросит кто-нибудь, что заставили самого судью породниться с чужеземцем Аэцием через брак с ним дочери? Картина эта находится в Италии, и я сам ее видел, так что могу тебе о ней рассказать.
Изображена прекрасная спальня и брачное ложе, а на нем восседает красавица Роксана, потупившая девичий взор и робеющая в присутствии Александра. Кругом улыбающиеся эроты: один, стоящий за спиной, снимает с головы покрывало и показывает жениху Роксану; другой весьма услужливо снимает сандалию с ноги, чтобы она могла скорее лечь; третий, тоже эрот, ухватившись за хламиду Александра, тянет его к Роксане, со всей силой увлекая его. Царь сам протягивает венок невесте, а дружка и сват Гефестион стоит возле, держа горящий факел и опираясь на цветущего юношу, как я полагаю – Гименея, хотя имя его не написано. По ту сторону картины другие эроты играют среди оружия Александра: двое несут его копье, подражая носильщикам, когда они сгибаются под тяжестью бревна; другие два, взявшись за ремни щита, тащут третьего, возлежащего на царском доспехе, а значит, и самого царя; один залез в панцирь, лежащий вверх выпуклой поверхностью, и сидит точно в засаде, чтобы испугать других, когда они поравняются с ним, таща щит.
Не ради забавы и не так себе все это изобразил Аэций, но для того, чтобы показать любовь Александра к военным делам, также и то, что, любя Роксану, он не забывает оружия. Впрочем, картина сама по себе поистине кажется брачной, напоминая Аэцию дочь Проксенида, – он ведь сам вернулся, вступив в брак, заключенный наравне с браком Александра и при участии царя-дружки, и в награду за изображение брака получил действительный брак»[52].
Вернемся к делам политическим. Для Александра выгоды от этого брака были несомненны. Согдиану частично замирили, но что произойдёт в этой неспокойной стране, когда македонская армия уйдёт в Индию? Не последует ли новый взрыв народного возмущения? Вступая в родственный союз с местной аристократией, Александр обеспечивал себе надёжный тыл. Можно было не сомневаться, что его новые родственники сделают всё возможное, чтобы удержать Согдиану в повиновении. А местной знати было очень лестно, что Искандер Двурогий женился на согдийской аристократке. Правящая элита Согдианы надеялась извлечь из этого союза максимальную пользу.
Ярким примером стала судьба Оксиарта, отца невесты. Узнав, что семья в плену, а Искандер увлечён его дочерью, он смело явился в македонскую ставку, где был принят со всем возможным почётом.
Захват Согдийской скалы и женитьба на Роксане ещё не означали покорения всей страны, боевые действия продолжались, и многие аристократы не собирались складывать оружие.
Одним из них был правитель города Наутака Сисимистр, на свой страх и риск решивший продолжать войну с захватчиками. Наутака расположена на границе с Бактрией, и при желании из неё можно в любое время атаковать столицу сатрапии. Если город оставить непокорённым, то во время похода в Индию из Наутаки будет исходить серьёзная угроза для коммуникаций македонской армии. Исходя из этих соображений, Александр повёл своё войско против Сисимистра. Правитель решил встретить врага на дальних подступах к городу, перегородил стеной ведущее к Наутаке ущелье и собрал там всё боеспособное население.
Сражение было жестоким и долгим, уступать не хотел никто. Тараны ломали стены, лучники засыпали согдийцев дождём стрел, тяжёлая пехота непрерывным потоком взбиралась на укрепления. Не выдержав яростного натиска ветеранов Двурогого, войска Сисимистра отошли на второй рубеж обороны, за реку, бурным потоком стекающую с гор. Выкатив на берег метательные машины, македонцы обрушили на врага град метательных снарядов, а сами стали скидывать в реку камни и валить деревья, чтобы подготовить переправу. Но Александр понимал, что прорыв к городу будет стоить большой крови, и решил попробовать договориться с Сисимистром по-хорошему. Чтобы подчеркнуть всю серьёзность своих намерений, на переговоры послал своего тестя Оксиарта. Диалог между двумя представителями согдийской знати был долгим и трудным, но в итоге земляки поладили и пришли к соглашению. Смысл его заключался в том, что за правителем Наутаки оставались все его владения, и в том случае, если он будет хранить верность царю, то получит ещё одну провинцию. В залог добрых намерений Сисимистр отдал Искандеру двух сыновей, и они стали нести военную службу при царской особе. Эта кампания проходила для Александра весьма успешно, где силой оружия, а где дипломатическими методами он достигал поставленных целей.
Но его полководцы, направленные в разные районы Согдианы, действовали со всей возможной жестокостью. Горели деревни, лилась кровь, тысячи людей, скованных цепями, брели под палящими лучами солнца на невольничьи рынки. Македонские солдаты свирепствовали по всей стране, убивая настоящих и мнимых мятежников, чёрный дым пожарищ вновь затянул небо над растерзанной землёй. Большая часть Согдианы была окончательно сожжена и разрушена, поля лежали в запустении, а население либо перебито, либо продано в рабство. Лишь в неприступных горных крепостях ещё держались согдийские военачальники, надеясь, что рано или поздно захватчики уйдут и оставят их в покое. Слухи о предстоящем походе Искандера Двурогого в Индию ходили уже давно, и определённые надежды на то, что им удастся отсидеться в горах, у местных аристократов были.
Тем временем вся македонская армия вновь собралась в Мараканде. Александр решил, что Согдиана окончательно покорена, сопротивление сломлено и пришла пора заняться обустройством новой сатрапии. Гефестион получил приказ вновь заселить согдийские города. Юстина сообщает, что в Согдиане и Бактирии Александр основал семь городов. Примечательно, что поселенцами в них оказались наиболее ненадёжные элементы из македонской армии. У царя сугубо рациональный подход к проблеме – избавляясь от ненужных людей в армии, он одновременно восстанавливает и заселяет разрушенные города. Отложив в сторону меч, Искандер начал активно заниматься строительством, пытаясь хотя бы отчасти вернуть этой несчастной стране нормальную жизнь. Но только в составе своей империи.
Спитамен был жив и просить пощады у Искандера Двурогого не собирался. Собрав вместе с Датаферном отряд из 600 скифов, вождь повстанцев появился в Бактрии, где его никто не ждал. Македонские стратеги полагали, что согдийский полководец скрывается где-то в скифских степях. Поэтому появление Спитамена явилось для них неприятной неожиданностью. Лихим налётом восставшие захватили одну из крепостей, перебили вражеский гарнизон, а затем объявились под Бактрами. Но не рискнули атаковать большой город незначительными силами и вновь ушли на север.
Видя, что неприятель отступает, управляющий царским двором в Бактре Пейфон решил стяжать лавры полководца, наскоро собрал отряд и ринулся в погоню. Трудно сказать, чего ему больше хотелось – славы добыть или отбить у скифов добычу, но в любом случае, до добра это не довело. Вояка из управляющего оказался никудышный, его отряд попал в засаду и был перебит, а сам горе-полководец угодил в плен.
Когда об этом доложили Кратеру, военачальник сразу выступил против Спитамена. После небольшой стычки согдийцы скрылись в пустыне, и Кратер не рискнул их преследовать, слишком велика была опасность попасть в ловушку. Александр стал думать, как ему покончить с партизанской войной в регионе. Вскоре выход был найден. По всей Согдиане раскинули сеть македонских гарнизонов, контролировавших дороги и переправы, и куда бы Спитамен теперь не пошёл, он везде натыкался на вражеские отряды. Командующему войсками Кену было велено на зиму остаться в долине Политимета и следить за местным населением. Если же появится Спитамен, то заманить его в ловушку и взять живым или мёртвым.
Такая стратегия себя оправдала. Видя, что молниеносные набеги на македонцев стали невозможны, согдийский полководец решил дать врагу генеральное сражение. Казалось, что ситуация складывается для него благоприятно – Искандер вновь ушёл в Бактрию, а Кена Спитамен надеялся победить. Пообещав скифам богатую добычу, Спитамен призвал под свои знамёна 3000 степных наездников и пошёл на врага; Кен, узнав о вторжении, вышел ему навстречу. О самой битве подробного рассказа не сохранилось, лишь Арриан отметил, что «Завязалась жестокая битва и македонцы победили» (IV,17). Мы никогда не узнаем, почему так произошло, какие решения принимали командующие и что в итоге решило исход сражения. Согласно Арриану, скифы потеряли 800 человек, а македонцы 25 всадников и 12 пехотинцев. Учитывая мастерское владение кочевников луком, потери среди воинов Кена должны были быть в несколько раз больше. Да и Спитамен был военачальник грамотный, знал, как командовать в бою конными стрелками. Но о том, как македонцы считали потери, было уже сказано.
Это поражение имело для Спитамена и повстанцев трагические последствия. После разгрома согдийские и бактрийские отряды покинули своего полководца и сдались Кену, очевидно, воины почувствовали всю безнадёжность дальнейшей борьбы. В отместку скифы разграбили их обоз и бежали вместе со Спитаменом в пустыню. Возможно, он просто хотел переждать у скифов трудные времена, а потом вновь открыть боевые действия. Однако жизненный путь великого воина завершился трагически.
Как свидетельствует Арриан, когда до скифских вождей дошли вести о том, что на них собирается идти походом Искандер Двурогий, они убили Спитамена и послали его отрубленную голову царю. Демонстрируя добрые намерения, скифы надеялись избежать вражеского нашествия. Но дело не в мифическом вторжении Александра в пустыню, он прекрасно понимал всю бесцельность погони за степняками по безлюдным и безводным местам.
Царь помнил высказывание Филиппа II про осла, нагруженного золотом, и мог договориться со скифами о дальнейшей судьбе вождя повстанцев. Они со Спитаменом ходили в походы не за идею, а за добычу, и склонить их к предательству за определённую сумму денег было вполне реально. Для Александра это было наилучшим решением проблемы. Другого согдийского военачальника, Датаферна, скифы взяли живым и доставили к царю. О его дальнейшей судьбе можно только гадать.
После гибели Спитамена Согдиана склонилась перед победителями, лишь некоторые аристократы продолжали отсиживаться в горных замках. Борьба не на жизнь, а на смерть закончилась. Десятки тысяч человеческих жизней стали той ценой, которую гордый народ заплатил за попытку отстоять свою свободу. Но и завоевателям победа досталась не просто, лишь страшным напряжением сил Александру удалось выиграть эту войну. Заваленные телами македонских солдат берега Политимета навсегда остались в его памяти. Два года жесточайших боёв и сокрушительных поражений были позади. Искандер Двурогий торжествовал.
Но история всё расставляет по своим местам и иногда преподносит весьма поучительные сюрпризы. Никто в то время и подумать не мог, что наследники Александра будут убиты его же полководцами, а линия македонского царского дома прервётся. Что дочь Спитамена, Апама, станет женой диадоха Селевка, основателя великой династии Селевкидов и в её честь будут называть города. А внук Спитамена, Антиох I, будет одним из самых могущественных владык своего времени. И что в каждом последующем царе этой легендарной династии будет течь кровь героя Согдианы.