И друзей и недругов

нужно судить равной мерой.

По мере успехов македонского оружия стали меняться настроения в высших армейских кругах. Особенно это стало заметно после военного разгрома державы Ахеменидов, и царь был вынужден обратить внимание на поведение своих военачальников. «Александр видел, что его приближенные изнежились вконец, что их роскошь превысила всякую меру: теосец Гагнон носил башмаки с серебряными гвоздями; Леоннату для гимнасия привозили на верблюдах песок из Египта; у Филота скопилось так много сетей для охоты, что их можно было растянуть на сто стадиев; при купании и натирании друзья царя чаще пользовались благовонной мазью, чем оливковым маслом, повсюду возили с собой банщиков и спальников. За все это царь мягко и разумно упрекал своих приближенных. Александр высказывал удивление, как это они, побывавшие в стольких жестоких боях, не помнят о том, что потрудившиеся и победившие спят слаще побежденных. Разве не видят они, сравнивая свой образ жизни с образом жизни персов, что нет ничего более рабского, чем роскошь и нега, и ничего более царственного, чем труд? „Сможет ли кто-либо из вас, – говорил он, – сам ухаживать за конем, чистить свое копье или свой шлем, если вы отвыкли прикасаться руками к тому, что всего дороже, – к собственному телу? Разве вы не знаете, что конечная цель победы заключается для нас в том, чтобы не делать того, что делают побежденные?“» (40).

Всё правильно говорил боевым товарищам Александр, только есть одно НО. Получилось как в притче про богача, который видит соломинку в глазу бедняка и не замечает бревна в глазу собственном. Чтобы понять суть проблемы, сделаем небольшой шаг назад и возвратимся к тому моменту, когда македонская армия находилась в Гиркании. Именно там всё и началось. Историки античности единодушно сходятся в том, что греки и македонцы обратили внимание на то, как во время похода в Гирканию изменилось поведение их царя. Если быть более точным, то произошло это сразу же после смерти Дария. Длительное пребывание в Гекатомпиле и Задракате дало обильную пищу для размышлений как рядовому, так и высшему командному составу армии. Потому что после гибели последнего персидского царя македонский базилевс стал очень рьяно вводить при дворе восточные обычаи и традиции. Смерть Дария III стала тем рубежом, после которого наступили новые времена.

«Теперь Александр решил, что намерения его осуществлены и власть непоколебима. Ему начала нравиться персидская изнеженность и роскошь азийских царей. Сначала он завел во дворце жезлоносцев и поставил на эту должность уроженцев Азии, затем сделал своими телохранителями виднейших персов, в том числе Дариева брата, Оксафра. Затем он надел персидскую диадему, хитон беловатого цвета, персидский пояс и прочие принадлежности персидского костюма, кроме штанов и кандии. Спутникам своим он дал багряные одежды и на лошадей надел персидскую сбрую. По примеру Дария он окружил себя наложницами; их было не меньше, чем дней в году, и они отличались красотой, так как были выбраны из всех азийских женщин. Каждую ночь они становились вокруг царского ложа, чтобы он мог выбрать ту, которая проведет с ним ночь. Все эти обычаи, однако, Александр вводил очень постепенно, придерживаясь обычно прежних: он боялся раздражить македонцев, но многих, которые упрекали его, ему удалось улестить дарами» (Диодор Сицилийский, XVII,77).

Диодору вторит Курций Руф, он также возмущается недостойным с точки зрения эллина и македонца поведением базилевса: «Здесь он открыто дал волю своим страстям, и сменил умеренность и сдержанность, прекрасные качества при высоком его положении, на высокомерие и распутство. Обычаи своей родины, умеренность македонских царей и их гражданский облик он считал неподходящими для своего величия, равного величию персидских царей, и соперничал по своей власти с богами. Он требовал, чтобы победители стольких народов, приветствуя его, падали ниц, постепенно приучая их к обязанностям рабов, обращаясь с ними, как с пленниками. Итак, он надел на голову пурпурную с белым диадему, какую носил Дарий, оделся в наряды персов, не боясь дурного предзнаменования от того, что заменяет знаки отличия победителя на одежду побежденного. Он говорил, что носит персидские доспехи, но вместе с ними перенял и персидские обычаи, а за великолепием одежды последовало и высокомерие духа. Письма, посылавшиеся в Европу, он запечатывал своим прежним перстнем, а те, которые отправлял в Азию, – перстнем Дария, но было очевидно, что один человек не может охватить судьбы двоих. Мало того, он одел своих друзей и всадников (ибо они первенствовали в войсках) против их воли в персидские одежды, и те не решались протестовать. В его дворце было 360 наложниц, как и у Дария, окруженных толпами евнухов, также привыкших испытывать женскую долю» (VI,6).

Негодует и Юстин: «Александр стал носить одежду персидских царей и диадему, что не было принято ранее у македонских царей; Александр как будто заимствовал законы у тех, кого победил. Чтобы эта одежда, если он станет носить ее один, не показалась от этого особенно ненавистной, он и друзьям своим приказал одеваться в длинные пурпурные одежды, расшитые золотом. Желая подражать персам в распущенности нравов не менее, чем в одежде, он отобрал среди множества царских наложниц самых красивых и знатных по происхождению и проводил с ними ночи поочередно. Кроме того, он стал держать невероятно пышную трапезу, чтобы его образ жизни не казался слишком трезвым и скудным, стал с царственной роскошью справлять пиры с играми, совершенно забыв, что такие нравы ведут не к укреплению мощи, а к потере ее» (XII,3).

Если называть вещи своими именами, то это личное дело Александра как себя вести и во что одеваться. Он достиг таких успехов, каких до него не достигал ни один македонский царь, и поэтому меняется его отношение к окружающему миру. Другое дело, что, начав с себя, базилевс стал навязывать свои взгляды и окружающим.

У Александра в руках колоссальная власть, и в его воле строить свою империю так, как он считает нужным, не обращая внимания на ворчание македонцев, считающих, что на них свет клином сошёлся. Македония теперь для царя – одна из частей его огромной державы, и он смотрит на мир более широко и объективно, чем его македонские подданные. «Война Возмездия» закончена, полномочия стратега-автократора Александр с себя сложил, а та война, которую он теперь ведёт, это его личная война. Соответственно меняются и взаимоотношения царя с армией, поскольку он теперь воинам платит, а они за него воюют. Поэтому с мнением солдатской массы он считается всё меньше и меньше, справедливо полагая, что не место наёмникам указывать хозяину, что и как делать. Он – Царь царей, сын бога Аммона, и находится для своих подданных на недосягаемой высоте, откуда ему видно гораздо лучше, что и как надо менять в этом мире.

Если нужно, Александр вспоминает о старых македонских традициях, в частности о войсковом собрании, и будет его умело использовать для борьбы с оппозицией в армии. Ловко противопоставляя простых солдат высшим командирам, он всегда будет достигать нужного результата. Царь научился блестяще манипулировать мнениями различных группировок, сталкивать их между собой, ослаблять своих противников и всегда оставаться в выигрыше. В его руках была сосредоточена огромная власть, и Искандер Двурогий запросто мог скрутить в бараний рог всех недовольных.

Но царь был достаточно умён и, обладая огромным даром убеждения, к силе прибегал лишь в крайних случаях. «В эту пору во всем лагере все стали возмущаться тем, что Александр оказался таким выродком по сравнению с отцом своим Филиппом, что даже отрекся от своей родины и перенял те самые персидские нравы, вследствие которых персы были побеждены. А чтобы не показалось, что только он один опустился до порочной жизни тех, кто был побежден его оружием, он позволил также и своим воинам брать в жены тех пленных женщин, с которыми они были в связи, полагая, что у солдат будет меньше желания вернуться на родину, если в лагере они почувствуют некоторое подобие домашнего очага и семейной обстановки, и сами военные труды покажутся легче благодари сладостям брака» (Юстин, XII,4). Ход очень умный, царь прекрасно разбирался в психологии своих солдат и поступил наилучшим образом в данной ситуации. Но это касалась только греков и македонцев. К персам и другим народам создававшейся империи был нужен совершенно другой подход.

Когда Александра упрекают в том, что он ради своей прихоти копирует персидские нравы, это неверно. От местных традиций и обычаев царь берёт только то, что считает полезным и нужным, и по мере возможности стремится совместить с македонскими традициями. «Он впервые надел варварское платье, то ли потому, что умышленно подражал местным нравам, хорошо понимая, сколь подкупает людей все привычное и родное, то ли, готовясь учредить поклонение собственной особе, он хотел таким способом постепенно приучить македонян к новым обычаям. Но все же он не пожелал облачаться полностью в мидийское платье, которое было слишком уж варварским и необычным, не надел ни шаровар, ни кандия, ни тиары, а выбрал такое одеяние, в котором удачно сочеталось кое-что от мидийского платья и кое-что от персидского: более скромное, чем первое, оно было пышнее второго. Сначала он надевал это платье только тогда, когда встречался с варварами или беседовал дома с друзьями, но позднее его можно было видеть в таком одеянии даже во время выездов и приемов. Зрелище это было тягостным для македонян, но, восхищаясь доблестью, которую он проявлял во всем остальном, они относились снисходительно к таким его слабостям, как любовь к наслаждениям и показному блеску» (Плутарх, 45).

Но дело не в любви царя к наслаждениям. Александру жизненно необходимо привязать к себе персидскую элиту и сделать из неё противовес македонским и греческим элементам. Оптимальным решением проблемы было слияние македонской знати с персидской и появление аристократии нового типа, людей, лично преданных своему царю и богу. Традиции царской власти на Востоке соответствовали представлениям Александра о том, какая она должна быть. «Первый среди равных» уже не для него, по мнению царя, это просто пережиток прошлого, очередной анахронизм, и именно это он старается донести до своих македонских подданных.

Сближение восточных и западных начал в державе является главной целью внутренней политики Александра. Он будет неуклонно проводить её в жизнь, кровью стирая различия между побеждёнными и победителями. «С этих пор он стал все больше приспосабливать свой образ жизни к местным обычаям, одновременно сближая их с македонскими, ибо полагал, что благодаря такому смешению и сближению он добром, а не силой укрепит свою власть на тот случай, если отправится в далекий поход. С этой же целью он отобрал тридцать тысяч мальчиков и поставил над ними многочисленных наставников, чтобы выучить их греческой грамоте и обращению с македонским оружием» (Плутарх). В глазах просвещённых эллинов и суровых македонцев это выглядело дико.

Как следствие, в рядах армии произошел раскол. Одни военачальники начинают поддерживать царя и его нововведения, другие встают в жёсткую оппозицию. При этом не все, кто Александра поддерживает, проникаются его идеями и понимают суть проводимой политики. Многие действуют по принципу «начальству видней», кто-то пытается что-то выгадать для себя, а некоторых просто положение обязывает. «Когда Александр увидел, что один из его ближайших друзей, Гефестион, одобряет его сближение с варварами и сам подражает ему в этом, а другой, Кратер, остается верен отеческим нравам, он стал вести дела с варварами через Гефестиона, а с греками и с македонянами – через Кратера. Горячо любя первого и глубоко уважая второго, Александр часто говорил, что Гефестион – друг Александра, а Кратер – друг царя» (Плутарх, 47). Правильное и мудрое решение, поскольку обострять ситуацию для Александра не было никакого смысла.

Он надеялся, что постепенно всё утрясётся и само собой войдёт в норму. Покорённые народы начинают принимать участие в завоевательных походах царя, подкрепления идут не только с Балкан, но и из азиатских сатрапий. Когда в лагерь прибывает очередное подкрепление, то помимо воинов из Греции и Македонии приходят и отряды из Лидии – 2600 пехотинцев и 300 всадников.

* * *

События, вошедшие в историю как «Заговор Филоты», вызвали большой резонанс в македонской армии. Историки до сих пор спорят о том, был заговор в действительности или нет и кто такой Филота: коварный заговорщик или невинная жертва кровожадного тирана. На мой взгляд, не правы ни те, ни другие, всё было гораздо проще и страшнее.

Наиболее подробное описание этих событий сохранилось у Курция Руфа, историка, которого трудно заподозрить в симпатиях к Александру. Однако у других античных авторов есть чем дополнить нарисованную Руфом картину, сопоставив их свидетельства, мы можем представить весь процесс.

Начнём со знакомства с главным героем разыгравшейся трагедии, командиром элитного подразделения тяжёлой македонской кавалерии гетайров Филотой. «Филот, сын Пармениона, пользовался большим уважением среди македонян. Его считали мужественным и твердым человеком, после Александра не было никого, кто был бы столь же щедрым и отзывчивым» (Плутарх, 48). Тот же Плутарх называет его «железный человек»[46]. Характеристика, многое объясняющая в поведении этой неординарной личности. Если к этому добавить, что он был другом детства Александра, занимаемое Филотой высокое положение не удивляет. Командир конной гвардии, правая рука базилевса, сын знаменитого македонского полководца, он неминуемо должен был вызывать жгучую зависть в среде высшего командного состава армии.

Ситуацию очень точно охарактеризовал Плутарх: «Однако высокомерием и чрезмерным богатством, слишком тщательным уходом за своим телом, необычным для частного лица образом жизни, а также тем, что гордость свою он проявлял неумеренно, грубо и вызывающе, Филот возбудил к себе недоверие и зависть. Даже отец его, Парменион, сказал ему однажды: „Спустись-ка, сынок, пониже“» (48). Зависть командир гетайров мог возбудить только у людей равных ему по занимаемому положению. Но никак не у царя. Дело Александра Линкестийца наглядно показало, какие взаимоотношения царили между высшими командирами македонской армии, они только и ждали удобного момента, чтобы подставить конкурентов. Филота, потомственный военный, происходивший из аристократической семьи, смотрел на эту публику свысока, поскольку многие из военачальников держались на плаву только благодаря расположению Александра. Ярким примером является Гефестион, за всё время похода на восток так и не сумевший совершить что-либо выдающееся. Даже Александр понимал, что его фаворит человек посредственный. Однажды царь «при всех обругал Гефестиона, назвал его глупцом и безумцем, не желающим понять, что он был бы ничем, если бы кто-нибудь отнял у него Александра» (Плутарх, 47). Филота был человеком иного склада, знал себе цену и не считал нужным скрывать своё мнение по любому вопросу. Поэтому неудивительно, что он заслужил ненависть и зависть остальных полководцев, как более успешный и талантливый военачальник, поскольку до поры до времени удача ему сопутствовала.

Взаимоотношения Филоты с Александром были достаточно сложные. Если царь и был изначально чем-то недоволен, так только тем, что у Филоты был язык без костей, и бравый командир гетайров сначала говорил, а потом думал. Но в дальнейшем Филота всё же умудрился заслужить его недоверие. Произошло это благодаря пьяной похвальбе, невероятному самомнению и – подумать страшно – военачальник сравнивал свои подвиги на поле брани с деяниями царя! Александр был очень внимателен ко всему, что касалось его персоны, и потому за Филотом было установлено негласное наблюдение, причём шпионку засунули прямо в постель к полководцу!

Храбрый кавалерист жил с женщиной по имени Антигона и каждый раз, когда находился под влиянием винных паров, начинал перед ней хвастаться своими подвигами. При этом всячески принижал роль Александра и приписывал все победы македонской армии себе и отцу: «Чем был бы прославленный Филипп, не будь Пармениона? И чем этот Александр, не будь Филота? И что останется от Аммона и драконов, если мы их не признаем?»[47] Но боевая подруга тоже оказалась несдержанной на язык и поделилась услышанной информацией с подругой. В итоге все эти сплетни дошли до полководца Кратера, лютого врага Филоты. Кратер быстро вызвал Антигону к себе, а затем тайно привёл к Александру, где женщина и поведала о разговорах, которые вёл командир конных гвардейцев. Сын Аммона очень внимательно её выслушал, а затем распорядился продолжать жить с Филотой и обо всех крамольных речах, которые он будет вести, доносить лично царю.

Александр с большим трепетом относился ко всему, что касалось его собственной персоны. В книге Абуль-Фараджа на эту тему есть очень показательный рассказ: «Александр Македонский заметил среди своих воинов человека по имени Александр, который во время сражений постоянно обращался в бегство. И он сказал ему:

– Прошу тебя, либо преодолей трусость, либо измени свое имя, дабы сходство наших имен никого не вводило в заблуждение»[48].

В этом весь Александр. Поэтому нетрудно представить, как болезненно он реагировал на речи своего военачальника.

Но кроме пустой похвальбы в поведении сына Пармениона не было ничего криминального, недаром Филота так долго продержался на столь ответственном посту. Своё дело он знал отлично, в бою был храбр до безумия, и больших претензий к нему пока не возникало, хотя Плутарх пишет о том, что «У Александра он уже давно был на дурном счету» (48). Лихой вояка своего поведения не изменил, и всё шло своим чередом: «Ни о чем не подозревая, Филот по-прежнему бахвалился перед Антигоной и в пылу раздражения говорил о царе неподобающим образом. Но хотя против Филота выдвигались серьезные обвинения, Александр все терпеливо сносил – то ли потому, что полагался на преданность Пармениона, то ли потому, что страшился славы и силы этих людей» (Плутарх, 49). Просто базилевс до поры до времени не обращал на эти разговоры внимания и исходил из мудрого принципа: «Собака лает, караван идёт».

Всё изменилось, когда армия царя вступила в Дрангиану и заняла город Фраду. Молодой македонец по имени Димн замыслил убить Александра и обратился за помощью к другу и любовнику Никомаху. Но тот отказался. Насмерть перепуганный Никомах прибежал к своему брату Кебалину и обо всём рассказал, а брат, оценив важность известия, поспешил с доносом к Филоте. Возможно, Кебалин служил под его командованием или считал самым влиятельным из царских друзей. Только когда парень предстал перед командиром гетайров, тот и подумать не мог, что перед ним встала сама смерть. По словам Плутарха, Кебалин просил отвести их с братом к царю, которому они должны были сообщить «о деле важном и неотложном» (49). Но Филота их к Александру не повёл, сославшись на то, что у царя и так много дел, пусть молодые люди заглянут попозже. Братья ещё два раза приходили к военачальнику с просьбой отвести их к царю и оба раза получали от ворот поворот. В итоге они обратились за помощью к другому человеку, и он провёл их к Александру.

С одной стороны, Филота понять можно. Является к нему неизвестно кто и требует отвести к царю для разговора «о деле важном и неотложном». Желающих потолковать с Александром наберётся половина армии и если их всех водить на свидание с сыном Аммона, то ни нервов, ни времени не хватит. Вполне логично, что Филота в вежливой форме послал братьев подальше и выкинул этот разговор из головы. Плутарх не пишет о том, что Кебалин сказал Филоте, по какому поводу хочет говорить с царем. Поэтому и реакция военачальника была соответствующей. Курций Руф, напротив, прямо говорит, что братья рассказали Филоте о заговоре, а тот не сообщил о нём Александру. Такая версия имеет право на существование, но в ней есть несколько натяжек.

Во-первых, поведение Филоты выглядит просто глупым. Если он глава заговорщиков и готовит покушение на царя, то почему не начинает действовать, а занимается ерундой? Что мешает ему убрать братьев и замять дело или ускорить покушение на Александра, пока того не предупредили? Возможности для этого есть, Филота вхож к царю в любое время дня и ночи. Но командир гетайров этого не делает.

Во-вторых, если ему действительно сообщили о заговоре и Филота сразу пошел к царю, то почему ничего не сказал о нем Александру во время длительного разговора? Говорить о том, что Филота страдал от провалов памяти, не приходится, поскольку Кебалин ещё несколько дней напоминал о себе. Прекрасно знакомый с кровавыми традициями царского дома Македонии, Филота должен был понимать, что словами о заговоре так просто не бросаются. Он бы шкуру с Никомах и Кебалина спустил, но всё бы вызнал, а затем доложил Александру, заслужив его величайшее доверие и ещё больше возвысившись над соперниками. Но если мы примем версию Плутарха, то всё становится объяснимым и логичным: братья до конца не открылись Филоте, а военачальник отмахнулся от них как от надоедливых мух.

Вспомним аналогичную ситуацию, когда Парменион узнал о доносе на Александра Линкестийца. Старик тут же доложил об этом базилевсу и не предавался размышлениям на тему, виноват обвиняемый или нет. Потому что знал, что с такими вещами не шутят, это игра с огнём, в которой можно сгореть. Полководец все сделал правильно, и Александр это оценил. Никаких вопросов к ветерану не возникло, наоборот, Парменион пользовался безграничным доверием царя. Филота поступил бы так же, если б знал, в чём суть проблемы, но ему явно не хватило житейской мудрости родителя, чтобы разобраться в вопросе до конца. Командир гетайров утратил бдительность, и в итоге разразилась катастрофа.

Александр сразу осознал размер опасности, которой подвергался, и послал воинов арестовать Димна. Но заговорщик не пожелал сдаваться, схватился за меч и в завязавшейся схватке был убит. Александр был очень расстроен, полагая, что смерть главного подозреваемого лишает его возможности до конца распутать нити заговора. Здесь и всплыло имя Филоты. Курций Руф сообщает, что Александр вызвал полководца в шатёр и долго с ним разговаривал, пытаясь выяснить мотивы его поступка. Командир гетайров сумел оправдаться перед царём: «Мне трудно сказать, поверил ли ему царь или затаил свой гнев в глубине души; но он дал ему правую руку в залог возобновления дружбы и сказал, что ему действительно кажется, что Филот пренебрег доносом, а не скрыл его умышленно» (Курций Руф, VI,7). Если внимательно изучить хронологию событий, складывается впечатление, что в данный момент Александр поверил Филоте и пришёл к выводу что он не заговорщик, а обыкновенный разгильдяй. Но затем ситуация резко изменилась.

Царь собирает друзей на совет, где заставляет Никомаха повторить рассказ. Возможно, он хотел лишь выслушать мнение своего ближайшего окружения по данному вопросу и предостеречь подобных проступков. Но всё пошло не так, как хотел Александр, поскольку реакция высших македонских командиров была вполне предсказуемой: «Кратер, будучи дороже царю многих друзей, из соперничества недолюбливал Филота. Кроме того, он знал, что Филот часто докучал Александру восхвалением своей доблести и своих заслуг и этим внушал подозрения если не в преступлении, то в высокомерии. Думая, что не представится более удобного случая уничтожить соперника, Кратер, скрыв свою ненависть под видом преданности царю, сказал следующее: „Он ведь всегда сможет составить заговор против тебя, а ты не всегда сможешь прощать его. Ты не имеешь оснований думать, что человек, зашедший так далеко, переменится, получив твое прощение. Он знает, что злоупотребившие милосердием не могут больше надеяться на него. Но даже если он сам, побежденный твоей добротой, захочет успокоиться, я знаю, что его отец, Парменион, стоящий во главе столь большой армии и в связи с давним влиянием у своих солдат занимающий положение, немногим уступающее твоему, не отнесется равнодушно к тому, что жизнью своего сына он будет обязан тебе. Некоторые благодеяния нам ненавистны. Человеку стыдно сознаться, что он заслужил смерть. Филот предпочтет делать вид, что получил от тебя оскорбление, а не пощаду“» (Курций Руф, VI,8).

Ситуация как под копирку напоминает расследование дела Александра Линкестийца. Тогда высшие армейские командиры словно свора бешеных псов набросились на свою жертву и буквально разорвали её. Ни о каком чувстве товарищества в этой волчьей стае речи быть не могло, каждый ждал ошибки конкурента, чтобы уничтожить соперника и урвать свою долю. Во время следствия по делу Филоты это высветилось с пугающей ясностью. Но наиболее показательными будут войны диадохов, когда вчерашние сподвижники станут с остервенением резать друг друга на просторах Ойкумены. Именно зависть и ненависть соратников по оружию погубили сына Пармениона. Филота это и сам прекрасно понимал, недаром во время ареста военачальник воскликнул: «Жестокость врагов моих победила, о царь, твое милосердие!» (Курций Руф, VI,8).

Неужели Александр не видел, что творится, и не понимал смысла происходящего, слепо прислушиваясь к словам друзей? Всё он прекрасно осознавал и цену своим полководцам знал. Скорее всего, именно в этот момент царю вспомнились все выходки Филоты, его болтовня и неумеренное хвастовство. Неуважение к царской особе и наплевательское отношение к божественной сущности своего повелителя. Да и Александр вряд ли мог проигнорировать мнение своих полководцев, единым фронтом выступивших против Филоты. Совокупность приведенных выше фактов и дала тот печальный результат, о котором теперь знают все.

Но за спиной Филоты стоял его отец Парменион. Представитель старой македонской знати, соратник базилевса Филиппа, никогда бы не простил царю смерти сына. Полководец контролировал огромную территорию в тылу, под его командованием были значительные воинские контингенты, и он мог представлять для Александра серьезную угрозу. Поэтому Парменион был обречен, весь вопрос заключался в том, как от него избавиться.

Царь вновь явил себя блестящим политиком и созвал войсковое собрание. По древним македонским обычаям, в военное время приговор по уголовным преступлениям выносила армия, в мирный период народное собрание. Александр обратился к солдатам, желая, чтобы не он, а они вынесли решение по этому делу. Со стороны казалось, что царь сильно рисковал, поскольку собрание могло оправдать Филоту.

Однако Александр знал, что делал. Несмотря на то что изначально собрание сочувствовало обвиняемому, речи командиров и подстрекательства царских телохранителей сделали своё дело: «Тогда взволновалось все собрание, и первыми стали кричать телохранители, что предателя надо разорвать на куски их руками» (Курций Руф, VI,11). Но Гефестион, Кратер и Кен, женатый на сестре Филоты, настояли на допросе с пристрастием. И если первые два искренне ненавидели командира гетайров, то третий просто спасал свою жизнь. По древнему македонскому закону, все родственники человека, замыслившего заговор против царя, подлежали казни. Что же касается Кратера с Гефестионом, несмотря на то, что они терпеть не могли друг друга, против Филоты военачальники выступили вместе. И пытали его только для того, чтобы доставить себе удовольствие мучениями врага: «Затем его стали терзать изощреннейшими пытками, ибо он был осужден на это и его пытали его враги в угоду царю. Сначала, когда его терзали то бичами, то огнем и не для того, чтобы добиться правды, но чтобы наказать его, он не только не издал ни звука, но сдерживал и стоны. Но когда его тело, распухшее от множества ран, не могло больше выдержать ударов бича по обнаженным костям, он обещал, если умерят его страдания, сказать то, что они хотят» (Курций Руф, VI,11).

Пытавшие Филоту военачальники услышали, что Парменион замышлял против царя, но от участия в заговоре Димна бывший командир гетайров отказался категорически. Палачи стали колоть его наконечниками копий в лицо и глаза, не выдержав мучений, этот мужественный человек оговорил себя. Раз сознался, значит, виноват и по македонскому обычаю всех обвиняемых побили камнями. Арриан сообщает, что их закидали дротиками, но сути дела это не меняет.

В лагере поднялась страшная паника, родственники «заговорщика», как только прошёл слух о его аресте, решили, что и им не избежать кары. Многие из сослуживцев, близких друзей и родичей Филоты либо покончили с собой, либо убежали в горы. Понимая, что если дело так пойдёт и дальше, то вся его конная гвардия разбежится, Александр объявил о том, что отменяет закон о казни родственников заговорщиков.

Царю действительно удалось во время процесса создать в армии впечатление о виновности Филоты и заставить войсковое собрание осудить его. Ничего личного, просто так надо в высших государственных интересах. Но, как известно, мнение толпы переменчиво, и едва Филоты не стало, по лагерю поползли слухи, что он казнён безвинно.

И тогда Александр бросил на суд толпы новую жертву, Линкестиец, бывший командир фессалийской кавалерии, дождался своего часа. Ему даже не дали возможности оправдаться перед собранием и сразу закололи копьями. В отношении Пармениона также требовалось действовать очень быстро. Это понимал и царь: «Александр послал также нескольких человек в Экбатаны с приказанием убить отца Филоты как соучастника в заговоре. Посланные, как сообщают, прошли на дромадерах 30- или 40-дневный путь в 11 дней и выполнили поручение» (Страбон, XV,II,10).

Старый Парменион был убит во дворце в Экбатанах, когда прогуливался по саду с военачальниками. Эти люди ещё накануне получили приказ от царя расправиться с полководцем, но Парменион ни о чём не подозревал и мирно разговаривал со своими убийцами. Внезапно один из его приближённых, Клеандр, вытащил меч и ударил полководца в бок, а когда тот, обливаясь кровью, упал на землю, хладнокровно перерезал ему горло. Желая показать свою преданность царю, остальные окружили распростёртое тело и принялись рубить и колоть его мечами, хотя старый воин был уже мёртв. Но иногда бывает так, что подлость не остается безнаказанной, и Клеандр это прочувствует на своей шкуре.

Узнав о подлом убийстве, войска едва не взбунтовались, и лишь когда огласили царское письмо, где Александр разъяснял ситуацию, накал страстей несколько стих. Царю удалось доказать армии, что сын Пармениона был заговорщиком. Это засвидетельствовано Страбоном, отметившим, что царь «велел казнить сына Пармениона Филоту, изобличенного в заговоре» (XV,II,10). Поэтому Александру удалось беспрепятственно расправиться и с отцом.

Так закончилось «Дело Филоты», которым царь воспользовался, чтобы нейтрализовать возможную оппозицию в высшем армейском руководстве. Главную роль в этом процессе сыграли взаимоотношения между руководителями в высших эшелонах македонской армии. Александр просто вовремя направил ход событий в нужное ему русло и весьма искусно обставил дело так, что обвиняемые были казнены по приговору войскового собрания. «Так Александр избавился от большой опасности не только смерти, но и ненависти, ибо Пармениона и Филота, его первых друзей, можно было осудить только при явных уликах виновности, иначе возмутилась бы вся армия» (Курций Руф, VI,11).

* * *

Выкорчевав измену мнимую и настоящую, Александр стал готовить поход в земли Дрангианы и Арахосии. Он произвёл небольшую реорганизацию в войсках, разделив конницу гетайров на два отряда, из которых один передал под командование Гефестиона, другой под начало Клита. После «дела Филоты» царь решил, что будет гораздо лучше, если руководство этим элитным подразделением не будет сосредоточено в разных руках. Но царь сделал ещё кое-что. Александра Македонского можно по праву считать родоначальником штрафных батальонов: «Александр, считая необходимым отделить от остального войска тех, кто открыто, как он узнал, оплакивал Пармениона, образовал из них особый отряд и во главе его поставил Леонида, некогда связанного с Парменионом близкой дружбой. Это были люди, ненавистные царю» (Курций Руф). Предстояли жесточайшие бои, и Александр постарался бы избавиться от этих людей при первом удобном случае.

Затем македонская армия из Фрады двинулась на юг, подчиняя земли Дрангианы и дойдя до излучины реки Этимандра (современный Гильменд), сделала петлю, повернув на северо-восток. Войска шли по землям Арахосии, приближаясь к Индии. Поход в эту сказочную страну царь уже держал в уме, но в данный момент главной целью Александра был Бесс и поход в Бактрию.

В это время пришла тревожная весть, что в Ариане объявился сатрап Сатибарзан и жители провинции снова восстали. Александр в данный момент оставить армию не мог и отправил на подавление мятежа отряды персов Артабаза и Фратаферна. На всякий случай дал им в помощь македонское подразделение под командованием Эригия и Карана. Интернациональное воинство занялось поисками неуловимого сатрапа, и вскоре Эригий с Караном натолкнулись на Сатибарзана, за которым шло 2000 всадников. Сатрап не струсил и не ударился в бегство при виде македонских штандартов, а развернул конницу в боевой порядок и ударил по врагу. Сражение было яростным и жестоким, персы, вдохновляемые своим мужественным командиром, рубились отчаянно. В самый разгар боя Сатибарзан снял шлем, выехал в первые ряды своих бойцов и стал вызывать на бой вражеских предводителей. Вызов перса принял Эригий.

К друзьям Александра можно относиться по-разному, но в чём их нельзя упрекнуть (за исключением Гарпала), так это в трусости и желании спрятаться за спины своих людей. Они всегда шли в первых рядах македонской армии и личным примером увлекали воинов в бой. Эригий был одним из них. Военачальник личный друг царя и в своё время был изгнан из Македонии Филиппом II, после нелепого сватовства Александра к принцессе из Галикарнаса. Ничто не мешало Эригию уклониться под благовидным предлогом от поединка, но друг Александра поступает иначе, бросает на землю свой шлем и выезжает на бой с персом.

Оба войска расступились, освободив место для поединка, и противники погнали коней навстречу друг другу. Сатибарзан метнул копьё, но македонец уклонился и нанёс персу удар сариссой в горло с такой силой, что наконечник вышел из затылка. Сатрап рухнул с коня на землю, а Эригий ударом в лицо добил поверженного врага. Так погиб доблестный Сатибарзан, последний защитник державы Ахеменидов, до конца сражавшийся против иноземных захватчиков. Оставшись без командира, персы сложили оружие и сдались на милость победителя. Победа была полной, голову Сатибарзана Эригий бросил к ногам Искандера.

В это время царь заложил Александрию Арахосию и через горы выступил на север, стремясь как можно скорее прийти в Бактрию. Но именно этот переход через пустынную местность стал одним из самых тяжелейших для македонской армии. Стояли лютые холода, горные склоны были засыпаны снегом, в котором многие воины отморозили ноги, а другие просто ослепли от режущего глаза света. Македонцы падали на снег и медленно замерзали, но товарищи поднимали их пинками и заставляли двигаться дальше. Иногда в густой пелене, которая окутывала горы, по запаху дыма удавалось найти редкие хижины горцев, и туда сразу же набивались солдаты, надеясь немного согреться. Что же касается Александра, то он наравне с простыми воинами переносил все трудности перехода, регулярно обходя растянувшуюся среди заснеженных вершин колонну. Переход через Гиндукуш был необыкновенно сложен и опасен, но македонская армия перевалила через него за 17 дней. У подножия гор царь вновь распорядился построить город, Александрию Никею, где поселил 7000 македонских ветеранов и тех, кто был негоден для несения службы.

Но тут неожиданно объявился Бесс. После того как он надел на себя корону, новоявленный Артаксеркс занимался исключительно тем, что пировал с приближенными и рассказывал собутыльникам, как он лихо разгромит Искандера. Узнав о приближении армии Александра, Бесс прекратил попойки и решил остановить врага у границ Бактрии. По его приказу конные отряды бактрийцев начали выжигать и разорять земли у подножия Гиндукуша. Узурпатор рассчитывал, что пустыня, в которую превратится область, остановит противника. Успех выбранной тактики напрямую зависел от боеспособности войск, которыми располагал Бесс. Под его командованием было около 8000 бактрийцев и отряды скифских наёмников – для решающего сражения мало, для партизанской войны вполне достаточно. Бесс и его окружение, применяя тактику выжженной земли, надеялись, что Искандер на Бактрию не пойдёт, а двинется в Индию, до которой было рукой подать.

Они плохо знали Двурогого. Покарать Бесса было не только делом чести для Александра, это должен был быть показательный урок для всех, кто ещё захочет примерить на себя корону персидских царей. Вопрос о вторжении в Индию на повестке дня перед Александром не стоял, его войска продолжали движение в Бактрию. Этот поход, как и переход через Гиндукуш, был тяжелейшим, армия двигались с огромным трудом по причине глубочайшего снега и невозможности добыть продовольствие. Македонцы замерзали от холода, поскольку не имели возможности развести костры по причине отсутствия деревьев.

Но зато когда до Бесса и его военачальников дошло, что вторжения в Индию не будет и враг приближается, всех охватила страшная паника. Бросив Бактрию, где когда-то он был сатрапом на произвол судьбы, Бесс убежал на север, переправился через Окс (современная Амударья) и ушёл в земли Согдианы. Все суда, на которых самозванец перевозил своё воинство, были сожжены. Бактрийская кавалерия, видя бегство командующего, тут же разъехалась по домам, воинам не хотелось идти в чужие земли и воевать за чужую страну.

Армия завоевателей приближалась, но проблема снабжения приняла для македонцев катастрофический характер. Про хлеб забыли давно, солдатам приходилось питаться речной рыбой и травой, а когда не стало и этой еды, командование было вынуждено отдать приказ резать вьючных животных. Это хоть как-то поддержало силы в измождённых до последней крайности людях.

Когда после труднейшего перехода македонцы заняли город Драпсак, царь дал отдых своему измученному войску. Предстоял новый бросок вперёд, необходимо было как можно скорее подчинить Бактрию и идти на север к реке Окс. Бесс мог собрать войска в Согдиане и закрепиться на выгодном водном рубеже. И Александр действует. Приведя армию в порядок, он с ходу берёт два крупнейших города страны, Аорн и Бактры, после чего вражеское сопротивление в регионе сломлено окончательно. Дальше всё происходит по отработанной схеме: македонский командир с гарнизоном занимает крепость Аорна, гражданскую власть над новыми землями принимает перс Артабаз.

Больше задерживаться в Бактрии смысла не было. Александр ведёт армию на север, к реке Окс, за которой лежали земли Согдианы и где, по слухам, Бесс собирал новое войско. Оставив обоз и всю захваченную добычу в Бактрах, царь решил вести армию форсированным маршем через безводные равнины. Однако и здесь его поджидали неприятности. Либо Александр не доглядел, то ли его полководцы недобросовестно отнеслись к своим обязанностям, но когда македонская армия начала движение вперёд, возникли проблемы с водой. Курций Руф пишет, что лишь немногие из солдат по совету местных жителей запаслись водой, основная масса воинов сильно страдала от жажды. Идя под палящими лучами солнца, люди выпивали всё вино и оливковое масло, но это их не спасало, поскольку, отяжелев от количества выпитой жидкости, они не могли продолжать путь и просто валились на землю.

Это был очень тяжёлый и мучительный переход, но когда Александр вместе с передовыми частями достиг реки Окса, возникли другие непредвиденные трудности. Для главной армии, которая ещё находилась в пути, были зажжены огромные костры, чтобы люди могли по ним сориентироваться, а воинам, которые первыми достигли реки, царь велел наполнять водой сосуды и идти навстречу умиравшим от жажды товарищам.

Но всё получилось с точностью до наоборот, поскольку люди, поглощавшие воду в огромном количестве, стали задыхаться и умирать, что привело к неоправданным потерям, превысившим боевые. Всю ночь, пока подходили отряды, царь разъезжал вдоль берега, контролируя размещение частей и подразделений. Лишь под утро, падая с ног от усталости, он удалился к себе в шатёр. Следующий день тоже выдался для Александра не из лёгких. Требовалось наладить переправу, но берега Окса были лишены леса, а лодки сжёг Бесс во время бегства.

Опыт форсирования водных преград у царя был большой, и он велел своим воинам переправляться на набитых соломой мехах. Солдаты, переправившиеся первыми, сформировали цепь охранения, которая усиливалась по мере появления на берегу новых войск. Переправа была закончена на шестой день, и никаких попыток ей помешать не произошло, хотя момент был на редкость удачный. Если бы Бесс имел намерение остановить движение македонской армии, то он мог это сделать именно здесь, используя как природные условия, так и сложившуюся тактическую ситуацию. Но узурпатору даже в голову не пришло организовать сопротивление завоевателям на выгодном естественном рубеже, и он без боя впустил вражескую армию в Согдиану. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения согдийских полководцев, они выбрали подходящий момент и схватили самозваного Артаксеркса. С пленника сорвали царские регалии и крепко связали кусками разорванной одежды. К Александру отправили гонца с предложением выдать Бесса.

Здесь мы впервые встречаемся с человеком, который станет самым страшным врагом Искандера Двурогого и на несколько лет превратится в головную боль завоевателя. Речь идёт о согдийском военачальнике Спитамене, блестящем кавалерийском командире и талантливом организаторе. Кем Спитамен был по национальности, неизвестно. Страбон называет его персом: «Спитамен, один из персов, подобно Бессу бежавший от Александра» (XI,8,8). Арриан приводит другую информацию и называет военачальника бактрийцем. Судя по всему, Спитамен жил в приграничной зоне, где постоянно происходили стычки со скифами и в совершенстве знал тактику беспокойных соседей. Помимо этого он был лично знаком со многими скифскими вождями, и когда война пришла на землю Согдианы, то эти связи оказались востребованы.

Пройдут века и из многочисленных противников Александра именно Спитмен останется в памяти людей, а имена других в лучшем случае будут известны только специалистам. Василий Ян посвятит Спитамену повесть «Огни на курганах», Явдат Ильясов и Максуд Кариев расскажут о его подвигах в исторических романах «Согдиана» и «Спитамен». В городе Самарканде, за который так отчаянно сражался согдийский полководец, одна из улиц носит его имя, а в Таджикистане назван район, где в 2013 году установили памятник герою. В этой стране учрежден и орден «Спитамен» I и II степеней, которым награждаются военнослужащие.

Спитамен и его соратник Датарфен оказались главными действующими лицами переворота, который привёл к свержению Бесса. Однако ехать на встречу с Двурогим они не рискнули, предпочитая все переговоры вести через гонцов. Им теперь оставалось только ждать, какое решение примет Искандер.

* * *

Почему Спитамен и Датаферн решили выдать Александру Бесса? На мой взгляд, есть две причины, причём между собой они довольно тесно связаны. Первая заключалась в том, что согдийская знать убедились в полной никчемности самозваного Царя царей, который только за пиршественным столом был горазд воевать с Искандером. Мало того, что армия узурпатора разбежалась и он пришёл в Согдиану практически без войск, Бесс не сумел организовать местных аристократов и народ на борьбу с врагом. Он даже не предпринял попытку остановить войско Александра на берегах Окса. Получилось, что новоявленный Артаксеркс на своём хвосте притащил в страну македонскую армию!

Вторая причина вытекала из первой. Спитамен, Датаферн, да и многие другие в Согдиане прекрасно понимали, что Искандеру нужен именно Бесс и никто другой, а его поход к берегам Окса связан с желанием поскорее поймать узурпатора. И принародно его покарать, дабы другим было неповадно воровать царские короны. Вывод для согдийцев напрашивался простой – если отдать беглеца Двурогому, то и вторжения в Согдиану не будет. Решение вполне логичное и объяснимое, к тому же Бесс для согдийцев был никто и выкупить его головой страну от разорения представлялось наиболее оптимальным вариантом.

Дальше источники между собой расходятся. Курций Руф сообщает, что Спитамен лично доставил Бесса к Александру, а Арриан ссылаясь на Аристобула, говорит, что пленника Спитамен и Датаферн отдали Птолемею. И уже он привел Бесса к царю. Затем Арриан приводит ещё одну версию развития событий и ссылается на этот раз на Птолемея, утверждающего, что Бесса воины Спитамена просто доставили в селение, откуда его Птолемей и забрал. Версий много, но финал у этой истории один. Хотя интересно, встречались ли Спитамен и Александр и был ли Искандер Двурогий знаком с человеком, который растопчет македонскую славу?

Что же касается Бесса, то участь его была страшной. Голого пленника в ошейнике притащили к Александру, и царь распорядился поставить его на всеобщее обозрение у дороги, по которой нескончаемым потоком двигались македонские войска. А потом сын Аммона подъехал на колеснице к оплёванному и униженному врагу и спросил, как он мог поднять руку на своего повелителя и родственника Дария? Бесс попытался оправдаться, говоря что так решила вся свита, но царь его слушать не стал и, распорядившись бичевать самозванца, поехал дальше. Бесса исхлестали кнутом, а затем увезли в Экбатаны, где и казнили.

Курций Руф пишет, что руководил казнью брат Дария III, Оксатр, приказавший отрубить убийце нос и уши, а затем приколотить к кресту и расстреливать из луков. Примерно в том же духе высказался и Диодор Сицилийский, отметив, что Александр выдал Бесса родственникам Дария, а «они всячески издевались над ним и увечили его: разрубали тело на маленькие куски и стреляли кусками из пращей» (XVII,83). Несколько иначе описал казнь узурпатора Плутарх: «Два прямых дерева были согнуты и соединены вершинами, к вершинам привязали Бесса, а затем деревья отпустили, и, с силою выпрямившись, они разорвали его» (43). Арриан не пишет, какой смертью умер самозваный царь, он лишь упоминает о том, что Александр распорядился отрубить ему нос и кончики ушей (IV,7). Трудно сказать, какая версия более правдива, несомненно, одно – смерть Бесса легкой не была.

Бесс был казнён, и казалось, что причина для похода в Согдиану у Александра пропала. Но тут случилось неожиданное, то, что никто не мог предвидеть. Согдийские аристократы жестоко просчитались, думая, что, выдав завоевателю самозванца, они спасут свою страну от вторжения. Однако в этой ошибке нет их вины, чтобы предположить ход дальнейших событий, надо было очень хорошо знать характер Александра.

Трудные времена наступали не только для согдийцев, сын бога Аммона даже не подозревал, с чем он столкнётся на этом берегу Окса. Именно здесь Искандер Двурогий впервые узнает, что такое народная война, когда вся страна – аристократы и крестьяне, воины и ремесленники встанут плечом к плечу, чтобы отразить вражеское нашествие. У непобедимого полководца будет гореть земля под ногами, а его победоносные войска впервые узнают, что такое поражение. Несколько лет боёв в Согдиане станут труднейшими в полководческой карьере Александра, и именно здесь впервые будет надломлен боевой дух македонской армии.