Напряженные подводные будни в океане иногда разбавляют праздники, которые обычно приходятся на дни рождения, национальные или морские (например, пересечение экватора) праздники. Конечно, это радует и способствует концентрации внимания и физических и моральных сил, когда это необходимо. И разумеется, совместное отмечание праздников способствует сплочению коллектива и вносит элементы романтизма в повседневные будни. В связи с этим я хочу вспомнить очень необычную ситуацию. Наше судно находилось посреди океана. Утром 5 сентября (это мой день рождения) я, как обычно, в 6 часов утра встал, надел спортивный костюм и пошел на зарядку. Выйдя из спальни в рабочий кабинет, я увидел на письменном столе букет свежайших алых роз. Конечно же, розы можно было сохранить в таком виде только в холодильной камере. И конечно же, это мог сделать только один человек на «Келдыше» – моя жена Наташа. Нежные чувства отодвинули на задний план даже утреннюю зарядку, которую я никогда не пропускаю. Я сразу сел за стол и в течение 5-10 минут написал стихи, которые у меня, как правило, сопровождаются автоматически приходящей мелодией. Лишь позже я понял, что стихи написаны мне от имени Наташи. Да иначе не могло и быть, ибо розы подарены мне в мой день рождения.

Наташа сыграла большую роль не только в моей личной жизни, но и в главном деле, которому я посвятил жизнь. Будучи микробиологом, встретив меня, она поняла, что здесь настоящее дело и, бросив свою научную профессию, взяла на себя нелегкое дело по финансовому учету расходов в наших экспедициях. Она была грамотным финансистом, и ее отчеты никогда не вызывали вопросов в бухгалтерии Института. Я ей очень благодарен за то, что она предупредила некоторые мои опрометчивые поступки, всегда просила не ввязываться в борьбу, которая зачастую переходит в интриги, которых ждут некоторые люди. А когда я тяжело заболел и в течение месяца находился в коме, она круглые сутки была около меня, и это сыграло главную роль в том, что я сейчас пишу эти строки. Я очень сожалею, но ее не стало 25 января 2014 года. Ее светлый образ со мной все эти четыре года. Это была большая, настоящая любовь! И конечно, каждый мой день рождения я вспоминаю тот букет алых роз посреди океана. Это незабываемо.

Я заранее согласовал наши работы на Гавайях с моим старым знакомым Алексом Малаховым. Он русский по происхождению, и его настоящее имя Олег Романович. Его родители уехали из России во времена революции и поселились в Новой Зеландии, где Олег и родился. По образованию он геолог, однако около 20 лет работал в Госдепартаменте США в Вашингтоне, где мы с ним и познакомились в 1971 г. В 80-е годы он уехал в Гонолулу, где возглавил кафедру морской геологии в Университете. Малахов и группа студентов с ним пришла на борт нашего судна, когда оно встало на рейде Гонолулу. В порт нас не пускали по политическим мотивам. Но уже после проведения наших работ на вулкане Лоихи НИС «АМК» благодаря усилиям моего старого знакомого Джона Кравена зашел в порт Хило на острове Гавайи. Были сделаны незабываемые погружения на вулкан Лоихи совместно с американскими учеными. Особенно запомнились погружения на вершину вулкана, которая находилась на глубине 300 м, с гидротермальным полем Пеле с теплыми водами и развалами базальтов, покрытых оранжевым налетом серы. Два погружения на глубину 5000 м к основанию вулкана. В одном из них участвовали Олег Малахов и Терри Керби – пилот «Пайсиса V», который находился в распоряжении Университета, и я – командир экипажа.

На плотном осадке мы увидели массу небольших сульфидных трубок высотой 15–30 см с желтым веществом наверху – вероятно, бактериальными матами. Поверхность вокруг этих трубок в радиусе 25–30 см покрыта черным налетом, словно обуглена. По-видимому, здесь происходили кратковременные гидротермальные излияния, сопровождавшиеся выходом черных дымов. К сожалению, активных гидротерм мы не нашли, возможно, из-за недостатка времени для более детальных исследований, зато удалось провести интересные геологические наблюдения.

Очень продуктивное погружение было с Олегом Георгиевичем Сорохтиным тоже к основанию вулкана на глубину 5000 м.

На поверхности осадка у подножия вулкана были обнаружены обширные поля лавовых излияний, имевших форму подушек, труб, плоских плит, называемых лавовыми озерами. Полное отсутствие осадка и наличие на поверхности свежего базальтового стекла говорит об их недавнем происхождении. Очевидно, лава изливается в этом активном районе не через вершину огромной подводной горы, а из-под ее основания. Мы наблюдали свежезатвердевшие базальты на площади в несколько квадратных километров. Возможно, эти мощные излияния привели к тому, что в недавние времена вулкан Лоихи опустился на 300 метров: его вершина находится теперь на глубине 600 метров, а основание погрузилось в верхние слои океанической коры. Пребывание на Гавайях было романтичным. Малахов организовал перелет большой группы наших ученых из Хило в Гонолулу, где в Университете и наши, и американские ученые, принимавшие участие в экспедиции на «Келдыше», выступили с докладами. А вечером в прекрасном аквариуме Гонолулу был устроен великолепный прием. Олегу Малахову я написал песню, которую исполнил и которая ему очень понравилась.

Я подарил Олегу текст песни и ее запись на кассете. Спустя 10 лет я прилетел в Гонолулу на конференцию и, войдя в кабинет Малахова в Университете, увидел у него над столом листок бумаги на стене с той песней. «Это здорово!» – сказал Олег. – «Хорошая память!»

С Гавайских островов мы с работами по изучению вертикального распределения планктона в толще воды пошли к берегам Северной Америки. Зашли в Сан-Франциско, куда прилетели Синди Ли Вандовер – известный биолог, специалист по гидротермальным полям, а также Пьер Трюдо – бывший премьер-министр Канады. Также нас встречали мои старые друзья Эмори Кристоф и Эл Гиддингс, с которыми мы обсуждали возможные планы будущих погружений. Я пригласил туда и Стивена Лоу из фирмы «IMAX» (Канада), с которым мы заранее договорились о погружении с целью исследования вопроса о возможности проведения глубоководных съемок с аппаратов «Мир» на «Титанике». После Сан-Франциско мы зашли в залив Монтерей, где совершили несколько погружений. В первый день я погружался с Пьером Трюдо и Джозефом МакГиннесом. Накануне вечером мы приняли сауну, затем ужинали у меня в каюте. За ужином я сказал Пьеру: «А Вы не хотите погрузиться в «Мире»? Он ответил: «Я для этого сюда и приехал. Ведь я имею некоторое отношение к вашим «Пайсисам». Я это знал. Ведь он был премьер-министром, когда была ликвидирована экспортная лицензия на «Пайсис IV» в 1971 году. Я работал в то время в Ванкувере на фирме «Хайко». И Пьер рассказал, что тогда американцы сильно давили на то, чтобы канадское правительство отозвало экспортную лицензию на «Пайсис IV» с той целью, чтобы СССР не получил этот аппарат. Пьер сказал: «Но я сопротивлялся до конца. В результате лично адмирал Рекавер прилетел в Оттаву, и после разговора с ним сопротивляться было уже невозможно…» Но вернемся к ужину. Пьер спросил: «А на какую глубину будем погружаться?» Я отвечаю: «Здесь максимальная глубина 3000 м, будем погружаться до дна». Пьер поперхнулся и поставил рюмку водки, которую начал было пригубливать, на стол. Вмешался МакГиннис: «Нет проблем, я погружался с Анатолием на 5000 м» (он имел в виду погружение в желобе Кинг в Атлантике в 1989 г.). На следующее утро было погружение. Оно прошло прекрасно. Мы погрузились на глубину 3000 м, походили по дну залива, взяли пару камней, пробу осадка с помощью специальной трубки. А затем был обед на дне. Наш повар Коля Трущенков постарался: вместо обычных бутербродов с колбасой и сыром он приготовил бутерброды с красной и даже с черной икрой, с красной рыбой и т. д. Обед получился весьма изысканным… А затем было всплытие. Задаю вопрос Пьеру: «Какое самое сильное впечатление от погружения?» Он осматривает кабину и отвечает: «Очень высокий уровень подводных технологий. Чувствуешь себя комфортно, практически нет шумов, достаточно места для троих членов экипажа, и, конечно, высокопрофессиональное пилотирование».

А в это время в аппарате «Мир-2» пилот Дмитрий Васильев погружался со Стивеном Лоу. Наш аппарат уже был на борту «Келдыша», когда всплыл на поверхность «Мир-2». Аппарат поднимают на борт, открывается люк, и появляется голова Стивена. Он увидел на палубе меня, поднял руку и сказал: «Let’s go!» («Поехали!»). Это значило: начинаем подготовку к съемкам на «Титанике». А «Мир-2» выполнял непростую миссию. На дне залива Монтерей учеными были обнаружены поселения двухстворчатых моллюсков калиптоген, и им было нужно поставить на дно видеокамеру на два дня с целью наблюдения за поведением этих животных. В погружении со Стивеном Дмитрий Васильев как раз ставил эту видеоустановку на дно на краю поля калиптоген. Операции поиска этого поля и постановки камеры были выполнены мастерски, и Стивен Лоу это оценил.

Вечером этого же дня Пьер Трюдо и Стивен Лоу на катере ушли в город Монтерей, откуда улетели по домам. А мы продолжили наши работы с учеными Монтерейского биологического института, которые прибыли на борт на том же катере, который забрал Стивена и Пьера. В следующих погружениях участвовали известные ученые-биологи Брюс Робисон, Чак Бакстер, геолог Гарри Грин и другие. Был проведен большой комплекс исследований, поднята на борт «Келдыша» видеоустановка. Во время погружения с Олегом Сорохтиным и Гарри Грином мы проводили геологические наблюдения. За полгода до наших работ недалеко от залива Монтерей в океане произошло землетрясение. Эпицентр располагался в 1000 км к северо-западу. Мы осмотрели оба борта залива в нижней части. Гарри Грин прыгал от восторга, когда увидел, что северный борт как будто стесан бульдозером: свежий грунт, никаких животных и поверхность, похожая на ту, которую можно наблюдать после схода лавины в горах. На дне мы обнаружили большие каменные блоки, россыпи камней помельче и т. д. В то же время южный борт залива выглядел совсем иначе. Здесь не чувствовалось влияния стихии, прошедшейся по северному борту, поверхность его была покрыта поселениями различных животных, осадок выглядел естественно. По материалам этих наблюдений были написаны научные статьи, опубликованные в американских журналах. После проведения работ мы провели три незабываемых дня в Монтерее, посетили Аквариум, который является одним из лучших в мире, познакомились с его директором Джулией Паккард, со многими известными учеными. В Монтерее состоялась пресс-конференция о научных исследованиях океана, и в центре обсуждения было использование аппаратов «Мир» в международных проектах. Было ясно, что два «Мира» на борту одного судна вызвали большой интерес в мире. Это имело большое значение в плане дальнейшего использования «Миров», обеспеченности их работой, что было особенно важно в плане грядущих событий в нашем государстве.

Следующим объектом проведения исследований было гидротермальное поле в бассейне Гуаймас в Калифорнийском заливе. Бассейн Гуаймас начали исследовать в 1977 году: с американского аппарата «Си Клифф» на дне были обнаружены створки гигантских моллюсков-калиптоген, однако следов гидротермальных излияний тогда не нашли. В 1980 году на борт американского судна «Мелвил» были подняты образцы сульфидов и несколько экземпляров вестиментифер. И лишь в 1982 году с американского обитаемого аппарата «Алвин» были проведены детальные исследования поля черных курильщиков и окружающей их гидротермальной фауны.

Российские океанологи впервые работали здесь в 1986 году с аппаратами «Пайсис». Максимально достижимая глубина их погружения – 2000 метров – обеспечивала проведение исследований на верхнем пределе их технических возможностей. Очень интересные наблюдения во время той, первой, экспедиции позволили оценить масштабы и специфику гидротермальной активности этого района, определить основные виды животных вокруг гидротермальных построек. Особенности бассейна Гуаймас заключаются прежде всего в том, что его дно покрыто толстым, до 500 м, осадочным слоем. Но гидротермальные флюиды здесь настолько мощные, что буквально прорывают эту толщу, по пути перерабатывая находящиеся в осадках органические вещества. В результате этого процесса на дне появляются обширные нефтяные пятна. Российские ученые обнаружили, что практически все поднятые со дна геологические образцы пахли нефтью.

В 1990 году для нас в глубинах Калифорнийского залива открывались новые возможности, ибо теперь мы работали на «Мирах» – шеститысячниках. Об одном из погружений, состоявшемся 12 октября 1990 года, следует рассказать особо.

Погружение аппарата «Мир-2» обеспечивал международный экипаж: Дмитрий Васильев – бортинженер, я – командир и – американка Синди Ли Ван Довер из Вудсхолского океанографического института. Синди не только биолог и известный исследователь гидротерм, она имела сертификат пилота обитаемого аппарата «Алвин» и поэтому могла профессионально оценить научные и технические возможности наших глубоководных аппаратов.

…В 9:30 утра уходим с поверхности; со скоростью 30 метров в минуту быстро проходим водную толщу. Наша американская коллега, прильнув к иллюминаторам, непрерывно ведет наблюдения и записывает на диктофон информацию о встречающихся видах животных, примерной плотности планктона и т. д. Постоянно измеряемые параметры окружающей среды записываются в память компьютера. В 10:40 «Мир-2», слегка взмутив рыхлый осадок, мягко садится на дно на глубине 2040 метров. Проведя первые наблюдения и определив свое местоположение по данным гидроакустической навигации, начинаем движение в сторону гидротермы. Синди просит остановиться, чтобы отобрать пробу придонной воды всасывающим устройством. «Необходимо определить, как далеко распространяется воздействие гидротермальных излияний на окружающую среду», – поясняет она. По навигационным показаниям мы в 300 метрах от источника, а значит, эту пробу можно считать фоновой. Такие же пробы мы будем отбирать на расстояниях 200, 100 и 50 метров, а затем – на самом гидротермальном холме и непосредственно в курильщике. Всасывающий пробоотборник позволяет взять шесть проб, которые помещаются в отдельные, изолированные друг от друга пластиковые стаканы.

Вот уже аппарат движется вверх по очень пологому склону; цвет осадка меняется: на сером фоне появляются желтые и оранжевые пятна, встречаются твердые породы. «Это сульфиды, – замечает американка, – мы у подножия гидротермального холма». Вдруг перед нами вырастает необычная колонна диаметром более метра. Останавливаю аппарат прямо перед этой цилиндрической структурой, которая прорезана горизонтальными плоскостями. Такое архитектурное сооружение напоминает высокую стопку тарелок разного диаметра, скрепленных между собой цементным раствором. Разворачиваю боковые двигатели вертикально, включаю малые обороты, и аппарат начинает медленное движение вверх в полуметре от колонны. Как она грациозна! Широкое, около двух метров, основание сужается до метра в пяти-шести метрах от дна, а затем колонна снова начинает увеличиваться в диаметре; на самом верху ее венчает «блюдо» размахом около двух метров, из которого медленно поднимается серовато-белый дым. На этом «блюде» мы видим поселение необычных животных. «Помпейские черви, – определяет Синди, – из класса полихет». Они названы так потому, что частицы серы, которую они восстанавливают из сероводорода, извергаемого с дымами, покрывают их тело, как панцирем. Сразу же перед глазами возникает полотно Брюллова «Гибель Помпеи». Эти трубчатые черви, появляются только там, где температура гидротермального флюида превосходит 50 °C – порог активизации термофильных бактерий, инициирующих хемосинтез в данных условиях.

Проходим несколько метров, крутизна склона резко увеличивается и достигает 30°. Аппарат медленно движется на расстоянии двух метров от донной поверхности. Подводный горный ландшафт нарушает удивительное зрелище: как будто плантация горных тюльпанов. Красные головки высовываются из белых трубок. Вывожу манипулятор, пытаюсь схватить красный плюмаж, но он мгновенно исчезает, втягивается внутрь трубки – естественная защитная реакция животного. «Вестиментиферы рифтии, – говорит Синди, – гигантские погонофоры, достигающие в длину двух метров. Красную окраску придает им наполняющая их кровь. Очень перспективные животные для фармакологии».

Cпустя пять лет, я буду делать доклад в американском Университете Рагет, в Нью-Джерси, и буду гостем известных ученых Фредерика Грассли и Ричарда Латца – сотрудников созданного при этом Университете Института для изучения геологии гидротерм и гидротермальной фауны не только в научном, но и в прикладном плане. Меня тогда поразила организация исследовательской работы: огромные залы, куда вход возможен только в специальной стерилизованной одежде, уставленные плазменными микроскопами, система громадных холодильников для хранения гидротермальных животных. На каждом холодильнике – длинный список с их названиями, с указаниями координат и глубины района, в котором они отобраны. Изучение гидротермальных полей поставлено профессионально, с пониманием перспективности этого направления исследований дна океанов.

…А мы пока отбираем вестиментифер манипулятором и укладываем их в бункер. Их диковинная «плантация» занимает площадь около 200 квадратных метров. Смотрю на монитор датчика глубины: мы взобрались по склону уже на высоту 35 метров относительно ровного илистого грунта, но вершины гидротермального холма пока не видно. Проходим еще несколько метров и почти сталкиваемся с горизонтально висящей плитой, из-под которой сплошной завесой поднимается вверх черный дым. Отрабатываю назад кормовым двигателем, принимаю воду в систему тонкой балластировки и сажаю аппарат на грунт. Перед иллюминаторами – сплошная муть, вызванная манипуляциями в связи с остановкой аппарата. Проходит 5–6 минут, муть уносится в сторону придонными течениями, и перед нами открывается та же нависшая плита, из-под которой валит черный дым, но теперь все можно рассмотреть в деталях и сделать измерения. Беру в манипулятор высокотемпературный зонд и засовываю под нависающую плиту. На мониторе системы высвечивается плюс 228 °C. Создается впечатление, что под плитой несколько труб извергают гидротермальный флюид: уж очень мощный поток черного дыма! Смещаемся влево и видим четыре горизонтально расположенных плиты, покрытых сверху бактериальными матами: их клочки, словно хлопья снега, отрываются от основной массы, вздымаются вверх и веером разносятся в стороны. Эта совершенно фантастическая картина по динамизму – захватывает нас и заставляет забыть о времени. И вдруг – еще одно абсолютно завораживающее явление: под плитами в лучах забортных светильников «Мира-2» «висит» озеро. Горячая вода, устремляющаяся вверх, встречает на своем пути большую горизонтальную плоскость, задерживается под ней, образуя вязкую массу, которая обтекает плиту и медленно рассасывается. Эта водная масса и создает впечатление глубоководного «висящего» озера. И ведь это в воде на глубине около 2000 метров! Даже наша американка забыла о своих научных задачах и с восторгом наблюдает за тем, что происходит за иллюминатором. «А вы с «Алвина» наблюдали что-нибудь подобное?» – спрашиваю я. – «No» – Значит, и для нее это – полное откровение. «Хочешь порулить?», – спрашиваю Синди, чтобы как-то вывести из состояния эйфории, но она настолько поглощена сказочным явлением, что не слышит моего вопроса. «Мир-2» неподвижно стоит на дне, опираясь на склон передними оконечностями лыж, а мы уже третий час как завороженные не отрываемся от иллюминаторов…

Завершением 22-го рейса было проведение исследований на 21° Восточно-Тихоокеанского поднятия (ВТП). Здесь в 1979 г. впервые были найдены вестиментиферы и черные курильщики. Одной из задач наших погружений было пробное проведение видеосъемок через центральный иллюминатор с помощью специальной кинокамеры, которую Рольф Вайт называл «мини-IMAX». Мы результаты этих съемок увидели в Смитсоновском музее несколько позже. Они были очень зрелищными и информативными. В наших погружениях также были проведены интересные ландшафтные исследования с геологическими и биологическими наблюдениями, были подняты образцы сульфидов, а также вестиментифер, калиптоген и других животных. В целом 22-й рейс НИС «АМК» сыграл большую роль в популяризации ГОА «Мир», а это было очень важно в свете грядущих событий в нашей стране. В американских портах НИС «АМК» посетило много ученых, представителей различных ведомств. Ряд ведущих ученых США погрузился в аппаратах «Мир», и мы слышали только восторженные отзывы. Совершенное техническое устройство, современное научное оборудование, а также удобство и комфорт внутри обитаемой сферы были основными факторами признания «Миров» лучшими в мире аппаратами.