Топтыгин Александр Николаевич

Осенью уже ввели карточки, подступал голод. На хлебные карточки я покупал не хлеб, а бисквит – он легкий и получалось больше. Вместо сахара мы выкупали шоколад, а шоколад был не плитками, а кусковой, и мама мне говорила: «Когда кончится война, мы будем есть только бисквит и шоколад». Перед войной мама работала в ателье, теперь они шили солдатские рукавицы, фуфайки и ватные брюки.

Во время налетов мы дежурили на крышах. Помню ночной налет, когда бомбой в зоопарке убило слона и тогда же сгорели «американские горы» – этот аттракцион находился в саду «Госнардома», рядом с зоопарком. Напротив нашего дома по адресу Невский, 95, находился банк, и я помню, как в его огромных окнах отражалось зарево этого пожара.

Второго ноября меня вызвали в военкомат, я прошел медкомиссию и 8 ноября был в Училище связи. На базе Училища связи была организована Ленинградская военная школа по подготовке радиоспециалистов. В ней было три батальона, в каждом батальоне – по тысяче человек. Школа находилась на Суворовском проспекте и Парадной улице.

Мы жили в казармах, очень было голодно, очень. Ну, представляете себе – ложка манной каши. Когда мы поступили в школу, там еще работали вольнонаемные официантки. Так вот, курсанты голодные, официантки несут поднос, а на подносе в каждой тарелочке – ложка манной каши. Курсант сзади подбегает, хвать тарелку, лизнул, и все – тарелка пустая, вот так вот крали! Варочные котлы были в подвале, электричества уже не было, и подъемник не работал. Стали носить обед по лестнице. Вот несут первое, а что там – вода да две крупины. Несут по лестнице два курсанта эту огромную кастрюлю, а там за каждой дверью стоит курсант с железной банкой, и, когда мимо проносят эту кастрюлю, он черпает. Стали посылать офицера, сперва одного, а потом – двух: один впереди идет, а второй – сзади. Мы все были молодые пацаны 1923 года рождения, нам не хватало. Вот сейчас продают хлеб в нарезке – тогда были сухари, как один кусочек этой нарезки. Представляете себе, один такой сухарь на целый день – и все! Было, конечно, страшно. Умирать курсанты не умирали, но в госпиталь их отправляли. Мы ходили в наряды, охраняли территорию, охраняли склады. В нашем батальоне были польские винтовки с ножевыми штыками, но патронов нам не полагалось, винтовки были учебные с просверленными сбоку стволами. Только часовым, охранявшим склад с боеприпасами, выдавали нашу боевую трехлинейку. Как-то я стоял на этом посту, и шел проверяющий – замкомандира батальона по политчасти. Он идет, я кричу: «Стой, кто идет?!» – а сам в ровик. Он продолжает идти, я ему – еще раз, затвором клацнул и говорю: «Кругом, ложись!» Я нажал на кнопку, прибежал разводящий со сменой, я командую: «Разводящий ко мне, остальные – на месте!» Разводящий подошел: «В чем дело?!» Я говорю: «Вот пойди, проверь, вон лежит человек, я его положил, не даю ему пошевелиться». За это дело я получил перед строем благодарность (смеется), и меня отпустили на день навестить в госпитале папу, он лежал на Народной улице, там, где сейчас госпиталь ветеранов войны.

Был такой случай: двух курсантов назначили в патруль на территории училища, а на территории училища находился магазин для гражданских лиц, там жили жены офицеров, и они отоваривались в этом магазине. На его дверях висел обычный замок. Они ходили-ходили и воткнули туда польский штык. Раз – и выдрали этот замок, наелись там шоколада, набрали себе в карманы, а потом думают: «Мы-то поели, а другие?» Выкатили на улицу бочку повидла и оставили, а сами вроде бы продолжают ходить. Утром, когда все вышли на физзарядку, смотрят, стоит открытая бочка с повидлом, ну и все набросились на это – вот и все. Начали искать, кто же сделал это, ну и у них на штыке оказалась зазубрина от замка. Посадили на гауптвахту и потом отправили в штрафную роту.

Сперва мы интенсивно учились, а потом не стало сил. Вот позавтракаем – и все идут в казарму. Но я был более или менее ничего, вместо того чтобы идти в казарму, я шел на улицу Салтыкова-Щедрина, на которой был разбитый двухэтажный дом, и собирал там разные деревяшки – от рам и тому подобное, снимал с себя ремень, связывал дрова и тащил эту вязанку во взводное помещение. Там у нас в центре стояла «буржуйка», от которой шел рукав в большую круглую голландскую печь. Все сидят вокруг, уши у шапок опущены, занятий нет, не могут, нет сил. Меня сажали на почетное место к этой печурке, я укладывал дрова, поджигал – и все. Меня никто и не спрашивал, где я ходил.

Я и в самоволку часто бегал. Вот играют сигнал: «Воздушная тревога!», я по Парадной улице, через Восьмую Советскую, по Греческому проспекту и – на Вторую Советскую. Дом 19 был проходной, и я прибегал домой на Невский, 132, посмотреть, живы ли моя мама, сестры и брат. Потом начинает метроном стукать (отбой тревоги) – я бежал обратно, но, конечно, всегда опаздывал. Старшина меня иногда спрашивал, а я говорил: «Да я в щели заснул». В общем, не попадался, а то бы тоже отправили в штрафную – за самоволку.

Один раз было: я в наряд не попал, а старшина мне говорит: «Отнеси-ка сахар в наряд – тем, кто дежурит на кухне». Я, значит, отдал ребятам сахар, они мне говорят: «Да ладно, не надо, вон мы целое блюдо нашли в духовке». Ну а я начал смотреть, чего бы там можно было поесть. Они мне дали хлеба, потому что нашли и сахар, и хлеб, я поел хлеба с сахарным песком и говорю: «Нельзя ли тут чем-нибудь поживиться?» Они говорят: «Вон там селедочные головы лежат и коровье вымя». Я набрал пол-эмалированного ведра селедочных голов, взял нож и отрезал кусок вымени, положив его в это же ведро. Думаю: а как же вынести? Взял ведро под шинель, сунул руку в карман шинели, взялся за дужку ведра и пошел. А там – когда выходишь из помещения, где стоят котлы, – шел такой темный коридор, из которого был выход на улицу и на лестницу. Я побежал по коридору, а навстречу – дежурный офицер, политработник: «Ты куда?» Я не растерялся и говорю: «Наверх, титан топить», – и он не остановил меня. Я прибежал на второй этаж в свое взводное помещение, а нас там оставалось три или четыре человека, которые не в наряде были. Я прибежал и говорю: «Ребята, сейчас будем!..» (Смеется.) Отрезали по куску вымени – в кружки, в печку, запах такой!.. Наелись селедочных голов. Услышали об этом в наряде, пришел командир отделения: «И нам надо в наряд». Взял селедочных голов, отрезал вымя, отрезал другой кусок – дает мне и говорит: «Это для твоей матери, она завтра придет, сестренок и братишки». И положил к себе в тумбочку, а тумбочка у него была на замке. Мы так наелись, что уснули, так из соседнего взвода у нас украли оставшиеся селедочные головы вместе с эмалированным ведром. Ко мне приходила мама и приносила папиросы, я не курил, а раздавал их ребятам. И в тот раз отдал маме этот кусок вымени.

На улице Воинова мы охраняли офицерский дом, офицеры были все на фронте, а жены – эвакуированы. Мы этот дом охраняли, чтобы туда не лазали. И мы там нашли пакет с рисом, взяли на кухне кастрюлю, налили воды, стали варить. Получилась огромная кастрюля рисовой каши. Мы наелись до отвала, и еще осталось. Ребята говорят: «У тебя тут тетка с тремя детьми живет, на Таврической, 27, отнеси ей туда, пусть они поедят хоть немножко». Я отнес им эту кастрюлю. Ну не жадные были, представляете себе? Сейчас не могли бы так, а тогда было такое взаимоотношение.

Самое тяжелое время было конец декабря – начало января. В начале января из нас отобрали сто человек, которые были более или менее, и отправили в Левашово. Мы там продолжали заниматься и уже дежурили – по четыре часа – на радиостанции. Нас учили работать на радиостанции «6-ПК», была такая деревянная, потом «РБ» – она из двух частей: приемник-передатчик и упаковка – питание. Тут мы работали на ключе азбукой Морзе, принимали радиограммы с Карельского фронта (вероятно, имеется в виду участок Ленинградского фронта, проходивший по Карельскому перешейку) и отправляли их сюда, в Ленинград.

Жили мы в летних домиках. Как-то я был дневальным и от соседнего забора оторвал три доски, а там была чья-то генеральская дача, а мы об этом и не знали. Меня увидели, старшина доложил нашему начальнику. Капитан вызвал меня к себе, а я маленького роста, такой хилый. Бить он меня не стал, единственно только сказал: «Десять суток строгого ареста. Приедем в Ленинград – отсидишь». Ну, я говорю: «Слушаюсь, разрешите идти?»

Здесь, в День Красной Армии и Военно-Морского флота, 23 февраля 1942 года, я первый раз, ну и в последний, попробовал кошатины. Прихожу с дежурства, во взводном помещении сидят два дневальных. Они мне говорят: «Сегодня же у нас праздник, хочешь выпить и закусить?» Я говорю, что не пью. «Да ну, чего ты, выпить – валерьянку!» Налили мне из какого-то пузырька чуть-чуть валерьянки, разбавили водой, я эту валерьянку выпил, и они мне говорят: «Вон там в котелке суп, в печке стоит». Я вытащил котелок, там действительно суп с пшеном. Ну, я стал есть – там косточки, мясо такое белое. Я съел этот суп, они вдруг говорят: «А это кот Васька». Меня начало тошнить, но как-то не вытошнило. Оказывается, они поймали кота – там был кот Васька, – зарезали его, но половину кота от них отобрал командир взвода, облил керосином и сжег, а полкота они успели спрятать. Вот так вот было, тяжело.

Там же, в Левашово, нас повели в баню, и когда мы пришли в баню и разделись, то кожа у всех была, знаете, как у кур, вся в пупырышках. После того как помылись, старшина раздавал мазь, чтобы у нас не было вшей, смазать под мышками, лобок помазать. А там же мылись какие-то офицеры, они нас спросили: «Ребята, вы откуда такие?» – Мы рассказали, откуда мы. А у одного из наших ребят, после того как носили бревна, в паху образовалась грыжа. Они увидели и спрашивают: «А почему не в госпитале?» Он говорит: «А никто не хочет отправлять меня в госпиталь!» Они спрашивают: «А обед у вас когда?» Мы говорим: тогда-то у нас обед, в такое-то время. Ну и все. А это, оказывается, были «особисты», скорей всего, фронта. На следующий день сели мы обедать, нам принесли первое, в это время подъехала «эмка», из нее выскочили три офицера. Они влетели, сразу: «Где старшина? Где повар?» В это время из машины выходит в гражданском пальто, пыжиковой шапке, в белых бурках, как оказалось, член Военного совета, фамилию его я не помню, да он и не представился. Кто-то скомандовал: «Встать!» – А он говорит: «Сидите-сидите! В столовой команды не подают». Он снял свое пальто, повесил на гвоздик пыжиковую шапку и говорит: «Кушайте». Посмотрел, что мы кушаем, а там – вода и несколько крупин плавает кое-где. На второе была гороховая как бы каша. Повар в нее от страха бухнул много масла. Дежурные приносят бачок на двенадцать человек, он подходит, берет ложку, мешает и говорит: «Вот это – первое. Ну, продолжайте кушать». Старший по столу все разложил, мы поели, вышли, нас построили и повели во взводное помещение. Эти офицеры, что с ним приехали, быстро прошли к старшине и нашли сразу пятачок, приклеенный у него под чашкой весов, на которых развешивали хлеб, каждую пайку он на пять граммов обвешивал. Когда мы пришли во взводное помещение, никаких занятий уже нет. Вдруг за дверьми слышим голос этого члена Военного совета: «Товарищи офицеры, я вас прошу остаться тут!» – А сам зашел к нам и закрыл за собой дверь, мы, естественно, встали. Он говорит: «А где ваш старшина-то спит?» Ну мы, конечно, показали: старшина спал на втором ярусе, первое место. Он подходит и полез под матрац, мы говорим: «Не трогайте, не трогайте, а то он нас накажет!» А он говорит: «Меня не накажет». У старшины под подушкой оказались две буханки хлеба и полевая сумка. Он ее открыл, а сумка набита деньгами! Он стал нас расспрашивать: подходил к каждому и расспрашивал. Один рассказал, что капитан выбил ему зуб рукояткой пистолета, другой пожаловался, что у него грыжа. Я рассказал, что получил десять суток ареста за то, что оторвал от генеральского забора несколько досок. Он всех опросил и ушел.

Вечером нас стали вызывать к начальнику, там сидел наш командир и эти офицеры. Нас просили повторить, что мы говорили. Выяснилось, что кроме того, что каждого из курсантов обвешивали на пять граммов хлеба, нас заставляли пилить дрова, говоря, что они идут к нам в училище, а оказалось, что их возили на рынок. Потом нас отправили в Ленинград и вскоре сообщили, что капитана и старшину по фамилии, кажется, Кириченко разжаловали в рядовые и отправили в штрафной батальон.

Нам обещали, что в Ленинграде отпустят в увольнение, но в увольнение нас никто не отпустил. Мы, человек, наверно, пятнадцать, взяли и ушли в самоволку. Вечером вернулись, и сразу меня вызывают к командиру роты. Я думаю: ну все, пошел под суд! Захожу к нему: «По вашему приказанию курсант Топтыгин прибыл!» Он спрашивает: «На сколько записываешься на заем?» – В то время проходила подписка на государственный заем. Я отвечаю: «На сто рублей». Он спрашивает: «А деньги когда?» Я говорю: «Сейчас», – достаю из кармана деньги. Он спрашивает: «А в фонд обороны есть что-нибудь сдать?» Я говорю: «Есть». У меня был под гимнастеркой шерстяной свитер. Я снял гимнастерку, снял этот свитер и бросил в угол. Гимнастерки у нас были синие, милицейские, наверно, за неимением других. Брюки выдали зеленые, а гимнастерки синие, диагоналевые. Одел снова гимнастерку, спрашиваю: «Разрешите быть свободным?» – «Да, свободен». В общем, нам за самоволку ничего не было.

На следующий день, это было, кажется, уже четвертого апреля, за нами приехали «покупатели». Никакого звания нам не присвоили, все остались рядовыми, да и войну я окончил в звании младшего сержанта, правда, на должности старшины батареи. Просто рядовой радист, я передавал восемьдесят знаков цифрового, семьдесят пять – буквенного и семьдесят знаков смешанного текста в минуту. Мне удалось отпроситься сбегать к матери, сказать, что меня отправляют на фронт. Мама и одна девушка, которая мне очень нравилась, пришли меня проводить. Нас, пятнадцать человек, посадили в «полуторку» и повезли по льду Ладожского озера, это было пятого апреля 1942 года. В Кабоне нас высадили, и дальше мы шли пешком. Двигались вдоль настила, по которому ехали машины и повозки. Мы шли по снежной тропе, идущей вдоль настила. Впереди нас верхом ехал старший лейтенант. Вдруг раздался взрыв, вероятно, лошадь наступила на фугас. Мы бросились вперед, но ничего не нашли – ни от лошади, ни от старшего лейтенанта.

Я попал в 33-ю гвардейскую стрелковую бригаду, которая стояла в обороне у деревни Малиновка. Никакой деревни там уже не было – стояли одни трубы, все было сожжено. Я после войны пытался найти это место на карте, но сейчас этой деревни не существует. Помню, упоминалось Погостье, потом было такое название: Заячья Поляна, в общем, в тех местах.

Трое нас, радистов, пришло в эту бригаду. Нам говорят: «Вот идите сюда, там старшина вас устроит». Мы пришли, видим – огромный шалаш. Старшина выходит и говорит: «Так как вы радисты, стройте себе отдельный шалаш!» А как? Кругом все вырублено, мои товарищи еле двигаются, топор зазубренный. В общем, кое-как построили что-то, развели маленький костерчик, я говорю им: «Снимайте, ребята, сапоги, будем сушить портянки». А меня старшина назначил в наряд – охранять их шалаш. Ну я отстоял свои два часа, потом высушили мы свои портянки, а у моих товарищей распухли ноги, и им сапоги не одеть, а сапоги у нас были очень хорошие, яловые.

На следующий день утром пришел лейтенант-радист и принес радиостанцию «РБ», две упаковки, и говорит: «Ну, давайте я вас проверю». Я говорю: «А чего их проверять? Смотрите, товарищ лейтенант, они сапоги не могут одеть, у них ноги опухли». Он посмотрел, позвал этого старшину и говорит: «Немедленно отправить в госпиталь!» А мне говорит: «Ну а с тобой мы сейчас займемся. Разворачивай радиостанцию, настраивай, будешь передавать радиограмму и принимать». Я развернул радиостанцию, он дал текст радиограммы и дал позывные. Я связался с радистом, позывные которого он мне дал, передаю, что «прими радиограмму». Я передал радиограмму, а он мне в ответ передает: «Не понял, повтори». Лейтенант говорит: «Там такой радист… так что ты помедленней». Я помедленней, он принял и мне передает, что «прими радиограмму». Я от него радиограмму принял, отдал этому лейтенанту, он посмотрел и говорит: «Все, я беру тебя в роту разведки». Привел он меня туда, а командир роты, старший лейтенант, мне говорит: «Ты со своей бандурой ближе чем на пятьдесят метров ко мне не подходи!» Я потом спросил там, что почему, мне говорят, что «до тебя был радист, немцы запеленговали и накрыли. Радиста убило, радиостанцию разнесло в пух и прах, а его контузило, поэтому он теперь не подпускает вашего брата к себе».

Одеты мы были в ватные брюки, фуфайку и шинель. Маскхалатов даже у нас в разведроте не было.

Старшина не давал мне сразу есть обед, а делил его на три части, боялся, что после голода у меня будет заворот кишок. Они все были старше меня. «Старики» нас, молодых, оберегали, не давали высовываться, что не лезь как бы вперед батьки. А я что был – мальчишка. Правда, я всего-то там пробыл 22 дня.

Местность в тех местах заболоченная, поэтому окопов у нас не было, а были завалы. У немцев завал и у нас завал из деревьев, расстояние, может, 40–50 метров, можно было переговариваться. Немцы кричали нам: «Рус, не стреляй, мы обедать будем!» Тогда как раз пришло пополнение. Не знаю, какая у них была национальность, они по-русски почти не говорили, у них командиры были русские, а политработники – той же национальности. Одеты они были в тонкие шинели зеленого цвета – английские, наверно. У нас у всех были вещмешки, а у них – ранцы. Их там все называли «елдаши», а что это такое, я не знаю. Когда одного из них ранит, например в руку, то он идет в тыл и с ним идут еще двое. Наша рота разведки не на передовой была, а немножко в глубине, мы говорим: «Ранен-то он, пусть идет в санбат». Они говорят, вроде того, что «мы его сопровождаем». Потом, когда одного из них ранит, они собирались в кучу и начинался вой, а немцы на звук туда еще мину. Поэтому потери среди них были большие.

27 апреля мы пошли на задание к немцам в тыл. Выдали «НЗ» – пшенный концентрат и банку нашей консервированной курятины. Это было рано-рано утром, еще до рассвета. Шли цепочкой, один за одним, и наткнулись на немецкий, ну, типа блиндаж. Услышали сразу: «Хенде хох!» Кто-то побежал, ну и все побежали. Немцы открыли огонь из миномета. Разорвалась мина, один осколок мне попал в бровь, а другой – в ногу. У меня была радиостанция, приемник и передатчик, а у другого солдата – упаковка питания. Они все ушли, а я, раненный, остался на нейтральной зоне. Сознание я не терял, на всякий случай приготовился, у меня был автомат «ППШ» с тремя дисками, три гранаты на поясе, еще три в вещмешке, думал: «В случае чего подорву и себя, и радиостанцию». Но не пришлось, немцы, наверно, слышали, как наши убегали, потому что ночью болото подмораживало и было слышно, как идут. А нас шло 33 человека: тридцать разведчиков и трое радистов – этот лейтенант и нас двое. А был приказ Иосифа Виссарионовича: за утерю техники отвечает командир, а со мной – приемник и передатчик. В общем, меня искали, и ближе к вечеру – около пяти часов – два разведчика меня нашли, перевязали, взвалили на плащ-палатку и притащили в роту. Старшина погрузил меня в тележку и на лошади повез в санбат. Привезли в госпиталь, обработали раны, вытащили торчавший из брови осколок, потом из этого медсанбата отправили в Жихарево.

Интервью и лит. обработка А. Чуприна