После эвакуации с Ханко ребят из нашей батареи распределили по фортам и береговым батареям. Наш командир Жилин командовал батареей в Гвардейской железнодорожной артиллерийской бригаде.

Меня и еще 14 человек отобрали в артразведку. Направили на Ораниенбаумский плацдарм. Там организовали пост. Докладывали движение самолетов, артстрельбу батарей. Засекали огневые точки. Пост был расположен под крышей деревянного домика на окраине деревни Кукушкино. Тут дальномера у нас не было. Использовали бинокли и стереотрубы. В домике жила семья чухонцев: дед, бабуся и две девахи. Старики все боялись, чтоб моряки не согрешили.

Даже с чердака дома видимость была плохая. Что там увидишь. Высота всего 3–4 метра.

Меня и еще одного отозвали в Кронштадт, где организовывалась группа корректировочных постов. Всего было 4 «корпоста». На Морском соборе Кронштадта располагалась группа управления и первый пост. Второй пост на Четвертом Северном форте. Третий – на Лисьем Носу и четвертый в районе Лахты, Ольгино. У всех постов была синхронная связь. Меня назначили командиром Четвертого Северного поста. Командирами постов были старшие лейтенанты, и только я был старшина второй статьи. Затем наш пост перевели на Пятый Северный форт. Подальше от Кронштадта, чтобы лучше был виден пеленг. Потом меня призвали на собор. Там высота 50 метров. Все видно как на ладони. На постах были стереотрубы. Это для грубой наводки, а для точной стояли теодолиты. Обнаруживали цель где-нибудь в Стрельне, Старом Петергофе или Низино. Все посты давали координаты. В соборе была группа управления. Ею командовал призванный из запаса архитектор, кандидат наук, лейтенант Шретэр Логин Людвигович. Его отец был немцем, а он – душа человек. Командиром поста был старший лейтенант Придатко Сергей Федорович, украинец.

Всего нас было около двадцати человек. Нам дали комнату, где мы жили. Там же оборудовали кухню. Сами получали продукты и готовили. Выделили повара. Дедка. Питались получше, чем на общем камбузе. Мы свою норму получали полностью. В нее входили и положенные по норме 100 грамм.

Деньги какие-то нам платили, но мы их не брали, а все сдавали в фонд обороны.

В нашу задачу входила в основном контрбатарейная борьба. У нас стоял планшет. От каждого поста у нас были пеленги. Когда они передают данные, мы на планшете от каждого поста проводим линию, ниточки. Шнур от поста идет по пеленгу. И вот крест-накрест получается когда. Это точность. Если кто-то дает отклонение, мы ему говорим: «Не правильно. Уточнить». Уточняет. И вот у нас были уточнены немецкие батареи. Мы им дали номера: 241-я, 239-я, 245-я… У наших артиллеристов они были нанесены по координатам, и мы им передавали данные: «Ведет огонь 243-я». Они уже знали и по этим координатам били и подавляли огонь. Наши точно стреляли. После первого, второго залпа немцы прекращали огонь. Наша артиллерия была сильнее, и калибр у нас сильнее был. Под Ленинградом у немцев «Дора» была, четырехсотмиллиметровая пушка. У нас спрашивали: «Откуда стреляет?» Нам не видно. Где-то там далеко она стояла. Потом ее разоблачили, и наши железнодорожники разбомбили. В Ленинграде была морская, железнодорожная бригада. Потом она стала гвардейской. В нее входило 8 или 10 батарей. 180-мм, 305-мм и одна 406-мм батареи.

Вначале, когда нас сформировали, мы подчинялись начальнику артиллерии крепости контр-адмиралу Чистосердову. Потом нас подчинили Кронштадтскому сектору береговой обороны КБФ, которым командовал генерал-лейтенант Мушнов.

Кронштадтский сектор командовал артиллерией всех фортов. На северном берегу было 11 артиллерийских дивизионов. Вот на «Тотлебене» 11-й дивизион. Стояли 250-мм, 203-мм орудия. Они по финнам палили. На «Овруче» 12-й дивизион. Тоже 250, 120, 152-мм. Стодвадцатки старые были, 130-мм. На «рифе» 13-й дивизион. На южных фортах 14-й дивизион. Дальше номерные форты: второй, четвертый, шестой, 15-й дивизион. Нечетные форты были зенитными. 16-й и 17-й были сформированы в войну. 16-й, два десятидюймовых орудия стояли в районе немецкого кладбища Кронштадта. Два железнодорожных 180-мм орудия находились на форту «Шанс». Их туда завезли баржами. Одна батарея 130-мм стояла здесь, где бюст адмирала Макарова, потом ее перебросили в Петровский парк. 17-й, батареи стотридцатки, размещались за городом, где сейчас больница, и на Военном Углу. Всего здесь было 230 стволов береговой артиллерии. На Лисьем Носу был сформирован 18-й дивизион. В него входили: батарея 152-мм орудий и две 130-мм. Одна стационарная, а вторая самоходная, как танки. Она подходила к берегу, постреляет через залив и уходит. Был еще Южный сектор. Там форт «Красная Горка», 31-й краснознаменный дивизион, две 305-мм батареи. Одна открытая и одна башенная. Две батареи 150-мм. Еще стотридцаток батарей шесть там было. Еще форт «Серая Лошадь». 33-й дивизион. В него входили: 203-мм, 152-мм тоже. На Ораниенбаумском плацдарме были дивизионы в районе Ломоносова и Керново. Были еще два бронепоезда «Балтиец» и «За Родину». Их оборудовали сами моряки. Бронепоезда курсировали от станции Мартышкино до места, где сейчас стоит Ленинградская атомная электростанция. Всего береговая оборона насчитывала 470 стволов. И еще же у нас были корабли. Благодаря этой массе артиллерии устоял не только Кронштадт, но и был удержан Ораниенбаумский плацдарм, который тянулся от Старого Петергофа до Керново. Это 65 км вдоль побережья и в глубину 25–30 километров.

Немцам, конечно, было известно, что на Морском соборе находится наш наблюдательный пункт. А нам было известно, что их «НП» располагается на Петергофском соборе. Наш собор был их ориентиром, а их собор нашим. Поэтому старались друг друга не трогать. Но один раз было два снаряда. Наш пост находился на самом верху, под крестом. Мы там прорезали крышу и установили приборы. У нас был теодолит, бинокулярная труба трех видов дальности: 12-кратная, 24-кратная и 48-кратного увеличения. Летом видно хорошо. Немцы ползают, как клопы. Все приборы были отечественного производства. Сперва у нас ничего не было. Старший лейтенант Придатко пришел на 52-й ремзавод. Он поговорил с главным инженером. Тот говорит: «Техника какая-то есть у нас. Валяются оптические приборы. Их сдавали с кораблей устарелые». Ну, вот нашли эту бинокулярную трубу. Они ее отремонтировали и подарили нам.

Так вот, кажется, 23 августа 1942 года. Два снаряда. Мы сразу передали, что били из района Низино. Один 210-мм снаряд пробил крышу, ниже нас. Пробил железобетонный купол и там взорвался. Я в это время навел прибор на Петергофский собор, и тут крыша закачалась сантиметров на двадцать. Вот так заходил наш собор от сотрясения. Второй такой же снаряд влетел в зрительный зал, у выхода, но отчего-то не взорвался, а раскололся и лежал там. Мы на следующий день ходили его смотреть. В ответ на этот обстрел мы пальнули «Маратом» по этому Петергофскому собору. Второй башней, один снаряд. Корректировал лейтенант Шретэр. Первым, как пальнули, сразу полетел красный кирпич. Больше он не стал. Он же был архитектор. Говорит: «Жалко, это наше. Чего же мы будем свое добро…» Дворец екатерининский был рядом. Все как на ладони, но никогда не стреляли по нему.

Вскоре после обстрела со стороны Стрельны прилетел немецкий самолет. Бросил зажигательные бомбы, упавшие между памятником Макарову и собором. Ближе к собору. В это время я был внизу. Кушали. И только успел пробежать. Забежал в дверь, и тут полетели стекла. Я прижался к стене. Хорошо, стекла в голову не попали.

Все же без потерь у нас не обошлось. Помню, в августе погода была хорошая. Главстаршина и трое матросов вышли, сели покурить. Недалеко, напротив собора, в овраге готовился к выступлению на фронт пехотный батальон. Один лейтенант из армейцев подошел к нашим тоже покурить. И вот снаряд пальнул между них… Все погибли. От главстаршины остались только клочья кителя. Потом мы их хоронили на немецком кладбище. Никаких гробов не было. Хоронили в мешках. Трое из ребят были ленинградцами, а четвертый из Белоруссии.

В сентябре 1943 года я остался один. Командир поста, старший лейтенант Придатко, был зенитчиком, и его отозвали в зенитные войска.

14 января 1944 года должна была начаться операция по снятию блокады Ленинграда. В то утро к нам прибыла целая делегация, командир 12-го дивизиона полковник Алексеев Михаил Иванович, начальник артиллерии береговой обороны Кузнецов и еще несколько офицеров. Это было часов в шесть, около восьми часов из района Лисьего Носа пролетели самолеты на тот берег в сторону Ломоносова. Повесили на парашютах осветительные бомбы. И по всему побережью… Там все горит. Вверху свет, а тут лес горит, все в дыму. Самолетов было штук сто. Минут через тридцать – второй эшелон. Самолетов пятьдесят. Вначале огня было… Огни и белые, и красные, и зеленые светящиеся. «Булькают», здесь слышно. Но наши батареи давили их, давили сразу. Часов в девять был дан приказ открыть огонь всей артиллерией. Один час пятнадцать минут вся артиллерия кронштадтских фортов, южного берега и с Лисьего Носа вели огонь. Давили батареи. В результате этого наши учинили прорыв. Нам передали, что прорвали линию обороны в районе Ломоносова. По ширине 15–20 километров и 10–15 в глубину.

Когда началась операция по снятию блокады, то немецкие батареи уже не стреляли. А мы вели огонь по огневым точкам, по дорогам, чтобы немцы не удирали.

14 января 1944 года с Ораниенбаумского плацдарма наши прорвали немецкую линию обороны и пошли на Ропшу. 15 января прорвали в районе Красного Села и тоже двинулись на Ропшу. 18-го числа они там соединились. Когда немцы сообразили, то начали удирать. Побросали там машины, танки, танкетки, некоторые не успели уйти. Батареи, которые не успели подорвать. Наши прихватили часть пленных. Другой части удалось удрать. В ночное время по лесам уходили.

По финнам бил только наш форт «Тотлебен». Финская артиллерия нам не отвечала. Когда летом 1944 года их разгромили, то мы туда ездили. Видели только одну десятидюймовую батарею. Со стороны финнов прилетали самолеты минировать фарватер. Если мы их замечали, то тоже докладывали, где падают мины.

После этого наш пост закрыли. Мы перебрались в 11-й дивизион, на форт «Тотлебен». Потом меня взяли в штаб Кронштадтского сектора береговой обороны.

Интервью и лит. обработка А. Чупрова