…И воспою тот славный час,

Когда, почуя бой кровавый,

На негодующий Кавказ

Поднялся наш орел двуглавый…

Ночь тихая, тёплая, с дразнящими запахами сочных трав окутала предместья Дербента. Матвей Платов остановил своего коня и дал указания подъехавшим офицерам Волжского казачьего полка разделиться на сотни и, выслав вперёд пластунов и конные разъезды, занять все дороги, ведущие в крепость с севера. С высоты в эту лунную ночь он видел, как по дороге вдоль моря уже двигались казаки-моздокцы, а от колонны генерала Беннигсена отделилась верблюжья кавалерия калмыцкого правителя Серебжапа Тюменя и, растекаясь по оврагам и дорогам, устремилась к городским стенам. Балки, идущие от крепостных стен, осветились вспышками выстрелов. Это начинался бой под стенами Дербента. Ему суждено будет продлиться три часа и закончиться отступлением персов в крепость. Но это станет известно позже, а сейчас же Платову стоило поторопиться. Всё-таки у него, казачьего атамана, времени было поменьше, чем у командиров остальных полков. Поэтому, резко поворотив коня и увлекая за собой казаков Гребенского войска, Матвей Платов поскакал на запад в сторону бывших траншей, которые несколько месяцев назад вырыли русские егеря. Они и сейчас где-то там, крадутся со стороны гор, готовятся к генеральному штурму, бравируя и, кажется, радуясь возможности увековечить славой, добытой в бою, своё имя или, выпустив последнюю пулю, в лихой штыковой атаке ворваться в смерть, словно в бой. Размышляя о предстоящем дне, Платов и не заметил, что уже давно перевёл коня на рысь, как бы убегая от тяжёлых низких туч, быстро наползавших со стороны моря и освещавших сполохами будущей грозы покрытые белыми барашками штормовые волны.

Вспышка, неожиданно блеснувшая спереди, не дала опомниться атаману. Он вначале даже подумал, что гроза таки настигла его казаков в дороге до того, как они вышли на указанную позицию. Однако грянувший выстрел совершенно не был похож на раскат грома. Он часто слышал этот короткий тявкающий звук: под Очаковом, Измаилом, Килией.

– Засада! – крикнул Платов и, не подчиняясь с годами утраченному инстинкту самосохранения, вместо того, чтобы спешиться и залечь, скомандовал:

– В атаку!

Колонна, растекаясь по кручам, гигантским призраком, незаметным противнику, заполонила весь склон. Сколько их, этих ночных всадников, несущих смерть? Десяток, сотня, тысяча? Звенящая тишина дагестанского предгорья не была нарушена ни единым человеческим звуком: ни криком, ни стоном, ни возгласом возмущения или удивления. Дербентские защитники, засевшие в окопах, некогда вырытых егерями генерала Савельева, знали выгодность своей позиции: с высоты они могли отразить любую атаку. Любую дневную атаку пехоты или тяжёлой кавалерии. А здесь, сейчас, среди ночи на них надвигалась неведомая сила: нежданная и беззвучная, а оттого ещё более страшная, как лик самой смерти. Лишь топот сотен конских копыт предвещал скорую драму, которая должна была разыграться здесь. С ночной казачьей атакой дагестанцы были не знакомы.

Раздался запоздавший раскат грома, и в то же время очередная вспышка молнии озарила всё пространство под стенами Дербента. Сотнями огоньков на кончиках обнажённых шашек и сабель отразилась, заиграла, закружила в безумном танце и слилась в единое пламя эта первая зарница, предвестница большой грозы. На окопы персов снизу с левого фланга обрушились казаки Гребенского войска. Матвей Платов, глотая первые крупные капли дождя открытым ртом, выставив перед собой клинок, вёл своих верных товарищей в смертельную схватку, заранее чувствуя победу в предстоящем мероприятии. Защитники Дербента дрогнули. Перепрыгивая через бруствер, освобождаясь по пути от всех тяжестей, они устремились к башне, что высилась на том самом месте, где некогда стояла батарея Ермолова. Очередная молния озарила ближайшие скалы, и Платов, пытаясь сориентироваться в обстановке, перевёл взгляд туда, откуда могла исходить опасность. Вдруг от неожиданности атаман сам поднял своего коня на дыбы. Всего в какой-то полусотне шагов от него, ощетинившись ровным частоколом штыков, на казаков шла колонна.

– Братушки! – придя в себя, крикнул атаман. Он узнал это построение пехоты. Так ходили только русские части. – Егеря, вы, что ль? А мы тут заскучали без вас!

– Не смей беспокоиться, ваше высокородие, сейчас скучать не придётся! – раздался голос из колонны.

Как и было условлено, у окопов напротив Нарын-Кале встретились Гребенские казаки и рота третьего батальона Кубанского егерского полка под командованием подполковника Бакунина. Платов спешился и поздоровался с командиром егерей. Осмотревшись, они заметили, что в башне, которую было приказано взять этой ночью, захлопнулись ворота, а от северной группировки русских войск, выстроившейся в ровную линию аж до самого берега Каспийского моря, отделился ближайший к ним батальон и пошёл в атаку на башню, выступающую за стены города и являющуюся узловым опорным пунктом всей обороны Дербента.

Казаки и егеря, вышедшие прежде основных войск для занятия своих позиций, не знали, что в полутора верстах от города калмыки Тюменя и Волжские казаки, так же, как и они, нарвались на засады дербентцев, засевших в садах. Но горцы сразу же были выбиты оттуда, и их остатки поспешно укрылись в стенах цитадели.

Тем временем основные войска Каспийского корпуса под командованием Валериана Зубова приблизились к городу на полторы версты и развернули свои силы согласно заранее обозначенной диспозиции. Зубов поставил свой наблюдательный пункт у притока родника Аван-булака на высотке, с которой в равной степени хорошо были видны и крепость, и вагенбург, оставшийся в двух верстах позади у речки Карачае.

Осмотрев местность и признав необходимость овладеть прежде всего передовой башней, Зубов принял решение тотчас же открыть огонь из нескольких орудий по различным частям города.

– Кто командир ближайшей к этой чёртовой башне батареи? – громко спросил Валериан Зубов, нервно постукивая протезом по небольшому плоскому камню, оказавшемуся под ногами.

– Майор Ермолов! – доложил адъютант.

– Ермолова ко мне! – приказал Зубов.

Десять минут спустя к нему подбежал запыхавшийся артиллерийский майор. Не ожидая вопроса со стороны Зубова, Ермолов бесцеремонно закричал в сторону офицеров, окруживших командующего:

– Гроза идёт! Чего же вы стоите? Порох! Порох накрыть отдайте приказ. Половина повозок не накрыты! После нескольких выстрелов нечем будет воевать.

Зубов резко вскочил, намереваясь прервать майора, но, оценив своевременность и важность его слов, командующий резко развернулся к офицерам и рявкнул на них:

– Почему порох не накрыт? Мы воевать сюда пришли или милости у противника просить? Да я вас…

Граф замахнулся своей тростью на адъютанта, и мгновенье спустя на наблюдательном пункте остались только сам главнокомандующий и Ермолов.

– Благодарю, майор, за расторопность в службе! Не забуду! – оборачиваясь к Ермолову, произнёс Зубов. – Башня та вон, полукруглая, как бельмо в глазу. Попробуйте-ка, дружочек, её ядрами пощупать. Постройка новая, возводилась быстро – должна иметь слабину.

Отдав честь командующему, Ермолов помчался к своей батарее. Десять минут спустя в общей канонаде громко заявила о себе батарея двенадцатифунтовых орудий. Они били прямой наводкой по злополучной башне. Но выпущенные по ней четыре ядра не нанесли никакого урона её стенам, и поэтому огонь был прекращён.

Видя, что огонь нашей артиллерии против башни не возымел ожидаемого им действия, и предполагая, что внутри её может поместиться не более семидесяти защитников, Зубов решился на её штурм.

Для этого граф отдал приказ полковнику Кривцову, командиру 1 батальона Воронежского полка, взять приступом башню, усилив штурмовой отряд двумя гренадерскими ротами своего же полка как раз в тот момент, когда ударил первый гром и начала разыгрываться буря, сорвавшая с места все палатки в штурмовом лагере.

Записки Варвары Бакуниной, оставшейся в тыловом укреплении, дают возможность погрузиться в атмосферу этой страшной ночи: «Итак, я осталась в вагенбурге, в самом грустном настроении духа; одинаковая участь постигла и М. К.[43]; мы приказали с ней поставить наши домики рядом. Нас оставили под надзором одного майора егерского полка и под защитою двух жалких рот пехоты[44]. Наш защитник занялся устройством ограды из телег, и это огороженное местечко, среди которого мы находились, показалось мне весьма мрачным, тем более что тут были оставлены больные со всех полков, и, в довершение беды, вскоре после ухода армии начался проливной дождь, а вечером разразилась страшная гроза, продолжавшаяся всю ночь; я не могла сомкнуть глаз, мой домик трещал и ежеминутно грозил разрушиться; мы были вынуждены всю ночь держать веревки, которыми он укреплялся; дождь не прекращался и весь следующий день. 3-го числа я сидела по уши в грязи и соскучилась до смерти, не говоря уже о том, что если бы наш неприятель был храбрее и энергичнее, то он мог без труда овладеть вагенбургом».

Но то, что ужаснуло жену командира драгун, оказалось на руку приступившим к штурму вражеской башни воронежцам. Пользуясь темнотою ночи и ужасной погодой, усыпившей бдительность постовых на башне, на помощь русским гренадёрам скрытно и очень тихо подошли егеря во главе с подполковником Верёвкиным. Штурмующие приставили к башне лестницы, не будучи замеченными противником. Но когда солдаты начали по ним взбираться, на башне всё же проснулись караульные. Град камней и пуль посыпался на головы гренадёров и егерей. Командовавший штурмом полковник Кривцов в первые же минуты штурма был трижды ранен в голову и только чудом уцелел. Его, своего любимого командира, из зоны обстрела на руках вынесли собственные солдаты. Верёвкин, об отваге которого ходили легенды, первым полез по штурмовой лестнице, но с третьей ступеньки его сбили пули, угодившие в обе ноги. Пока егеря волокли своего командира в укрытие, Верёвкин истошно кричал, но не от боли.

– Лестницы! Лестницы не оставлять! – были последние слова отважного командира егерей до того, как он потерял сознание.

Кроме Кривцова и Верёвкина было ранено ещё 3 офицера и 15 рядовых. 6 человек погибло в этом первом ночном неудачном штурме города под проливным дождём. Вспышки молний освещали злые лица солдат, когда те несли на шинелях своих командиров на наблюдательный пункт Зубова.

– Миша, я сам доложу! – порывался Карягин, шедший рядом с другом-егерем, но Верёвкин его остановил.

– Я ранен в ноги, а не в голову! Уже в сознании. Всё равно ведь в вагенбург отнесут. А наблюдательный пункт командующего как раз на полпути туда расположен. Лучше передай подполковнику Бакунину – пусть моё место займёт покамест майор Пересветов. Будет тебе помощь, Павел. У нас и так не хватает штаб-офицеров. И вот тебе последний мой приказ: как хочешь дойди, доползи, долети на крыльях, но установи связь с Булгаковым. Мы с Бакуниным поговорили накануне и решили, что никто лучше тебя это поручение не выполнит. От подполковника Лазарева пока никаких известий, а у тебя парнишка этот армянский… Как его имя?

– Вани. Иван по-нашему.

– …Да, Вани. Он хорошо знает здешние места. Пусть выведет тебя к корпусу. Прихвати с собой ещё одного расторопного солдата. Мало ли что в этих неспокойных местах может приключиться. Ступай же! А вы, братушки, несите меня на доклад к командующему.

Уже к следующей ночи майор Михаил Петрович Карягин, рядовой егерь Гаврила Сидоров и верный проводник-армянин Вани добрались до лагеря Булгакова и установили прочную связь с правым флангом корпуса как раз в тот момент, когда Булгаков зачистил от противника палисад Дербента с южной стороны. Кольцо вокруг крепости было замкнуто. Жители города лишились последней надежды получить подкрепление и приготовились к осаде.

– Дождались! – раскрывая объятья своему подчинённому, произнёс Булгаков, выходя навстречу задержанным егерским пикетом Карягину и его товарищам. – Что слышно от Зубова?

Павел Карягин поправил куртку и приготовился было доложить по всей форме, но Булгаков, искренне любивший своих подчинённых, остановил его:

– Погоди ты с церемониями! Устал ведь! Пошли ко мне в палатку, Павел Михайлович, расскажешь всё в спокойной обстановке. Небо уже посветлело, спать осталось пару часиков, да и дождь помочил вас изрядно. А я тебя и орликов твоих горячим вином попотчую. А там, глядишь, может и отоспаться успеете…

Переодевшись и немного расслабившись, Карягин поведал Булгакову новости, из которых Сергей Алексеевич узнал о том, что крепость обложена со всех сторон, и её защитники покинули предместные укрепления и укрылись за её стенами. Узнал командующий корпусом и о неудачном ночном штурме башни, после чего поделился своими воспоминаниями о той же злополучной ночи, когда его подчинённые вынуждены были простоять по колено в воде до утра.

– Располагайся у меня, Павел Михайлович, а твоих людей я распоряжусь разместить в солдатских палатках. Места здесь у меня отменные – ханские сады! Какие они красивые, когда деревья в цвету! Рай земной, не иначе!

Последние слова Булгакова майор слышал уже сквозь пелену, окутавшую его сознание. Ему снилась весна… Тёплые солнечные лучи, проникавшие сквозь щели палатки, баловали его теплом и ласкали негой. Звонко щебетали птицы. Их причудливые мелодии сливались в единую симфонию, жизнеутверждающую музыку пробуждения Земли. Этот сон длился, казалось, всего несколько минут, как вдруг в него ворвался голос командующего корпуса Булгакова:

– Прости, Павел Михайлович, но дело не требует отлагательств!

Карягин привычным движением соскочил с походной койки и вытянулся во фронт. Егерский майор проспал шесть часов, а ему показалось, что всего несколько минут. Оглядевшись, он сразу заметил несколько армян, стоявших за спиной Булгакова.

– Вот поймали! – разводя руками, произнёс тот. – Что-то по-своему лопочут, а чего хотят, чёрт их разберёт! Я уже велел разыскать твоего мальца-армянина. Он неплохо изучил русский, общаясь с тобой. Пусть переведёт.

Не успел Булгаков договорить, как за его спиной вырос Вани.

– Чего хотят эти люди? – обратился к нему Булгаков.

Мальчишка задал несколько вопросов по-армянски свои землякам, после чего сообщил:

– Они говорят, что хотят принять российское подданство и в знак верности поймали одного дербентца, который пытался вывезти какие-то бумаги. Он плыл на лодке со стороны Дубарей.

Булгаков подивился расторопности и находчивости армян и разрешил им остаться при войсках, определив в фуражиры. Из письма, обращённого к Сухрай-хану и отобранного у задержанного, стало ясно, что правитель Дербента Али-хан находится в бедственном положении. И ещё стало доподлинно известно количество войск, засевших в крепости. Пленник показал, что в городе насчитывается 2500 домов, в том числе до шестидесяти армянских, что Шейх Али-хан может располагать 10000 человек, вооруженных ружьями, что в числе защитников находится 400 конных казыкумухских жителей, 1300 кубинцев, до 90 человек каракайджаков, 800 акушинцев и до 900 человек разных горских мелких племен. Пленный пытался убедить Булгакова, что если Шейх Али-хан, высказавший свою неприязнь к России, решил защищаться, то причиной тому был Ага-Мохаммед-хан, обнадёживший его своей помощью. Также пленник утверждал, что в Дербенте существовало две партии: одна из местных жителей, требовавших сдачи русским города без боя, и другая из «пришельцев от разных горских народов», настаивавших на обороне.

При пленнике было найдено ещё несколько писем к Казыкумысскому хану Хамбутаю и к лезгинам, которых просили помочь городу, обещая взамен невольников и похвальные грамоты. Посланник долго вертелся и изворачивался, убеждая, что он простой бедняк, согласившийся доставить письма соседним ханам за вознаграждение в несколько золотых монет, и что он не знает истинных замыслов правителя Дербента, но когда расторопные армяне обыскали его халат и нашли письма к могущественному аварскому хану, отпали всякие сомнения, кто был пойман на самом деле. Армян между тем привлёк неподъёмный вес халата посланника. Когда халат распороли, поражены были даже видавшие виды деловитые армянские купцы. Между подкладкой и внешней тканью халата были вшиты тонкие полосы листового золота. Потайные карманы были набиты жемчугом и драгоценными камнями. Армянские купцы оценили содержимое халата в 30 тысяч рублей. Ситуацию усугубил тяжеленный огромный сундук, о содержании которого посланник Шейх Али-хана якобы не знал. Решив не терять время на поиски ключей, генерал Булгаков приказал вскрыть сундук с помощью топоров. В нём оказалось 55 тысяч турецких акче[45] и длинное письмо турецкому султану, в котором, как оказалось позже, Али-хан называл себя верным слугою Порты. Заинтересовавшись содержанием письма более, чем содержанием сундука, Булгаков немедленно потребовал перевести на русский этот образчик восточной дипломатии. Но армяне, поймавшие посланника, знали фарси, а письмо было написано по-турецки, которым не владел ни один из них, поэтому в данной ситуации они ничем не могли помочь русскому генералу. Ситуацию развязал случай.

– Я могу вам перевести! – неожиданно заявил Вани. – Я владею не только русским, армянским и фарси. Несколько лет назад мы начали торговать с турками, и мне пришлось изучить турецкий, чтобы уметь прочесть торговые договоры, которые жители Порты составляют исключительно на родном языке. Думаю, я смогу помочь вам и с этим письмом.

Булгаков без лишних слов протянул ему найденный лист бумаги, исписанный мелким, но аккуратным почерком, в котором, между прочим, говорилось: «Презренная русская нация отправила, в отмщение за Грузию, нечестивую свою рать на Дербент, всегда служивший воротами в Персию и крепкою преградою между правоверными и неверными. Они хотят овладеть городом, построенным Александром Великим, и полонить его жителей, взамен взятых в Грузии, с тем, чтобы отправить их в рабство в нечестивую русскую землю и продавать их там, на улицах и в церквях. С этою именно целью неверные стали лагерем на расстоянии пушечного выстрела от города, и вот уже 3 месяца, как бросают бомбы и жгут его…»

– Ложь! Откровенная и бессовестная ложь! – прервал армянина Булгаков. – Как только рука поднялась написать такое? Ладно бы просто попросил помощи, а то ещё и грязью поливают русского солдата, попросту не способного на описанные выше действия. Можно подумать, турки не знают, с кем этот малец, этот Алихан имеет дело.

Булгаков ещё долго ходил по палатке, погружённый в мысли о том, что делать с лазутчиком, пока, наконец, успокоившись, не произнёс:

– Ладно, пора персов будить! Дежурный, вели артиллеристам палить!

Затем, обращаясь к Карягину, добавил:

– Что ж, Пётр Михайлович, спасибо за службу! Мои гренадёры час назад наведались в твою роту. Третий батальон полностью очистил зимние окопы от неприятеля, позади возводятся флеши и батареи. Вечером, даст Бог, поеду к Бакунину, заодно и с Верёвкиным поговорю. Мысли у меня по новой тактике егерей появились.

– Вряд ли вам это удастся, Сергей Алексеевич! Намедни Верёвкину обе ноги прострелили, и он сейчас в вагенбурге на излечении.

– Досада какая! – расстроился генерал, но тут же, взяв себя в руки, отдал приказ Карягину:

– Слушай меня внимательно, Пётр Михайлович! Возьмёшь пойманного нами лазутчика и вместе с халатом, сундуком и бумагами доставишь графу Зубову. Даю тебе коней и в проводники пару казаков и лошадей, сколько понадобится. Дело чрезвычайной важности!

– Готов выдвинуться хоть сейчас! – выпалил Карягин.

– Это правильно! Откладывать некогда! – одобрил генерал и, поморщив лоб, как будто что-то вспоминая, добавил:

– Тут подполковник Лазарев рапорт написал. Просит твоего перевода в его батальон. А чтобы было не скучно к концу компании – и Верёвкина к нему же в четвёртый переведём. Лазарев оказался на высоте: мало того, что из садов персов выгнал, так ещё и солдат сберёг. А ведь добрейшей души человек. Ну что, пойдёшь под начало Лазарева?

– С превеликим удовольствием!

– Что ж, ступай! Но помни: за персиянина и его вещи головой отвечаешь!

Уже через час Карягин, Сидоров и Вани в сопровождении поручика Миронова и сотника Гречкина из Хопёрского казачьего полка покинули расположение лагеря Булгакова. За это время Карягин успел наведать своего старого друга подполковника Лазарева и поблагодарить его за перевод в свой батальон.

Карягин и Вани ехали впереди, осматривая дорогу. А разговорчивый Гаврила Сидоров делился планами на будущее с казаками, вёзшими на телеге лазутчика и его сокровища:

– А что если я сосватаю твою сестру? А, сотник? Есть же у тебя сестра, Гречкин? Вот женюсь, обзаведусь хозяйством и сам стану казаком. А что? Мы в ваших станицах зимуем. Мне у вас нравится! Даже привык! Ну, как насчёт сестры, а, сотник? Ведь жёнина ласка мужу силу даёт! А солдат должен быть сильным!

– Болтун ты, Сёмыч! – огрызнулся Гречкин. – На что мне такой языкатый зять?

– А на что тебе угрюмый зять? – не унимался егерь. – Со мной ведь как? Можно и в дело, а можно и по чарке. И всё с улыбкой да шуткой. Так как насчёт сестры?

– У меня их семеро! – сдался, наконец, казак. – Я единственный сын своих родителей. Остальные – рты пустоголовые, тебе под стать. Родители на приданом разорятся! Так что приезжай, сватайся! Всё полегче будет! Но приданое небогатое, сразу учти!

– Так я же не за приданое сватаюсь – я любви ищу! В какой станице обитаешь?

– На хуторе Дураков! Слыхал о таком? Женишься – первым в дураках окажешься!

– Слыхал. Это ж недалече от станицы Кобылянской! Мы там на зимних квартирах становимся. Так что, это, брат, судьба! Зимой жди на смотрины. Самую красивую из твоих сестёр выберу! Мне осталось немного до конца службы, о доме надо бы подумать! К барину возвращаться не хочу! А матушка-Екатерина за подвиги вольными жалует! Потому меня и считают самым отчаянным в батальоне. А некоторые и дураком.

– Да ладно, служивый, не обижайся! А ну, погляди! Кажись, ваши…

– Точно! Егеря!

Карягин сбросил с воза связанного пленника и передал его самого и богатства, бывшие при нём, командиру своего батальона Ивану Бакунину. В землянке Бакунина царили суета и переполох. Всё пребывало в движении. От своего командира Карягин узнал последние новости. Со слов Бакунина майору стало известно, что главнокомандующий решил больше не предпринимать попыток взять Дербент с ходу. Валериан Зубов отдал приказ приступить к обозрению города. Разъезжая самолично на коне на виду неприятеля, граф, сопровождаемый несколькими офицерами-инженерами, проводил рекогносцировку местности и отдавал распоряжения, где закладывать батареи и рыть траншеи. Русские войска, благодаря батальону Бакунина с северной стороны и Лазарева – с южной, плотно обложили крепость, приблизившись к её стенам на расстояние 400 сажень. Пальба из пушек с обоих сторон производилась безостановочно. Впрочем, она оказалась совершенно безвредной. Для предохранения русских батарей от огня противника Зубов приказал заложить в 200 саженях от южных башен Нарын-Кале батарею из 5 тяжёлых орудий, командование которой было поручено генералу Апраксину. А с северной стороны, напротив той самой злополучной третьей круглой бурджулы, которую накануне не смогли взять приступом гренадёрские роты поручика Чикрыжева, была усилена батарея майора Ермолова. В его распоряжении было 4 гаубицы и 1 мортира. В остальных местах по периметру городских стен были расставлены лёгкие батареи по две пушки, которые должны были своим огнём поддержать наступление русский войск в случае приступа или сдержать контратаки со стороны защитников Дербента.

– Спешит Зубов! Ой, спешит! – резюмировал Иван Бакунин. – И не потому спешит, что быстрой славы ищет. Тёплое время года, когда каждая минута дорога, может открыть России большие перспективы здесь, на Кавказе. Летняя компания принесёт не только победу над скопцом, но и позволит прочно обезопасить наши южные границы, если здесь в осадах не увязнем. Дербент – это ворота Кавказа, и чем быстрее мы вскроем замок этих ворот, тем большие возможности откроются здесь у всей России. Да и грузинский царь Ираклий вздохнёт свободно. Достойный старик, однако же, по дряхлости своей не способен стать щитом России в Закавказье. Граф Валериан, скажу я вам, уважаемый Пётр Михайлович, вообще склонен к мысли увенчать поход присоединением к России всей Грузии, Армении и Азербайджана. Земли между Доном и Волгой и без того щедро обагрены кровью линейных казаков. Пора и им дать покой. Отныне там, между Казбеком и Араратом, будет решаться судьба России. А станичники прирастать благосостоянием будут, чем немалую пользу Родине принесут.

– Да, в станицах, особенно в тех, что ближе к Линии, беда настоящая, – ответил Павел Карягин. – Дикие крадут казачек и торгуют ими как вещами. Казаки озлоблены. Вы же знаете, как они в обиде люты. Ни себя не щадят, ни противника своего. Со мною, кстати, прибыло двое хопёрцев. Куда их определить?

– Давай поступим так: пойманный армянами персиянин – птица видная, поэтому бери своих хопёрцев, плотно пообедайте и немедля отправляйтесь далее, в лагерь Зубова. Граф, я уверен, порадуется твоей удаче.

У входа в землянку послышалась возня, и в неё вошёл Ермолов.

– Батареи позади траншей построены! – доложил майор-артиллерист, руководивший работами по размещению орудий на вновь возведённых редутах.

Заметив Карягина, Ермолов приветливо кивнул головой и, дружески улыбнувшись, продолжил:

– Господин подполковник, разрешите украсть у вас ненадолго майора? У нас щи поспели. Настоящие, артиллерийские…

– …банником замешанные! – пошутил Бакунин. – Ладно, Ермолов, накормишь майора у себя. Ещё для парочки ртов щи отыщешь? С ним казаки имеются.

– А как же! – растянулся в улыбке Ермолов.

Не успел артиллерист договорить, как в землянку влетел запыхавшийся сержант Котляревский. Переведя дух, он доложил:

– Персы выдвинулись из крепости! Не меньше тысячи. Заняли ров у стены и башни. Укрепляют контрэскарп. Гребенские казаки напоролись на пикеты. В нескольких местах завязалась перестрелка!

– Прости, Пётр Михайлович, но не судьба отобедать тебе на батарее, – встав в полный рост, произнёс Бакунин, обращаясь к Карягину. – Бери своих вояк и пленника и пулей мчись к Зубову. Богатства оставь здесь. Они только отягощать вас будут. И вы, Ермолов, бегом на батарею. Заряжайте орудия картечью и направьте огонь на крепостной ров. Впрочем, команды получите от своего командира. Однако и нас не забывайте. То, что могут сделать сто егерей своими штыками, проливая кровь, то вам будет стоить всего-то нескольких выстрелов.

Выйдя из землянки, Бакунин, положив руку на плечо Карягина, добавил:

– Будь осторожен, Пётр Михайлович! И Верёвкину при встрече мои добрые пожелания передай. Как сдашь пленника, возвращайся поскорее. Дело, чую, будет жаркое! Да и рота без тебя, небось, заскучала.

– Я определён в батальон Лазарева! – сообщил майор.

– Приказа я не видел. Как будут бумаги – иди на все четыре стороны и не поминай лихом своего командира!

– Да что вы, господин подполковник!

– Ладно, ступай с Богом!

Напутствовав майора, Бакунин пошёл вдоль по траншее, возведение которой шло в полную силу. Только сейчас Карягин заметил, как изменилось всё с того времени, как они покинули эти места. Старая траншея, которая за несколько месяцев осыпалась, была приведена в порядок. Она была расширена и углублена. Появились новые ходы сообщений, которые связали лагерь егерей, передовые позиции и батарею Ермолова. Длина самого ближнего к городским стенам окопа была столь велика, что опоясывала практически весь замок Нарын-Кале.

Вдоль линии окопов, держась на недосягаемом для вражеских пуль расстоянии, Карягин и его спутники прибыли в ставку Зубова, которая располагалась на высоком холме, с него как на ладони был виден весь город. Здесь же, к своему немалому удивлению, Карягин заметил и Варвару Бакунину. Как оказалось, строгий запрет на посещение места боевых действий оказался не таким уж и строгим, и Валериан Зубов, поддавшись обаянию молодой женщины, разрешил ей посещать своего мужа на позициях.

Записки Варвары Бакуниной дают точное представление о том, что происходило на протяжении следующих четырёх дней: «Так как во время осады делать было нечего, то муж мой приехал навестить меня 4-го числа и дозволил мне отплатить ему визит; 5-го числа я прибыла в лагерь, и, благодаря моему красноречию, мне удалось выпросить разрешение не возвращаться более в проклятый вагенбург. Таким образом, я осталась в лагере без всякой боязни и тревоги. Несмотря на осаду, всё шло своим чередом; я гуляла каждый день на берегу моря, собирала раковины и камушки, взбиралась на гору, где было много источников прекрасной воды, стекавшей в бассейны из тесаного камня. Солдаты воздвигали со всех сторон батареи для бомбардирования города, находясь всё время на расстоянии ружейного выстрела со стороны персов; многие из них были ранены.

Надобно сознаться, что я провела первую ночь в лагере не особенно спокойно; постоянные выстрелы и свист, производимый полётом пуль, не могли показаться мне особенно приятной музыкой; сон мой нарушался также беспрестанным криком «хабарда», раздававшимся беспрестанно в городе; это обычный возглас персов, коим они приглашали жителей быть настороже; горожане отвечали на него хором; ко всему этому прибавьте мычанье быков и рев ослов, коих в городе было множество, и вы составите себе понятие о страшном шуме, происходившем каждую ночь. Однако, что значит сила привычки: мой сон был нарушен этим шумом только первую ночь, а на вторую я спала уже превосходно».

По словам жены командира воронежских драгун, настроение самого графа Зубова было неважным. Он очень остро, со свойственным юношам максимализмом, переживал неудачу во время ночного штурма. Командующий после атаки на бурджулу стал мягче в обращении с командирами и их подчинёнными, часто и подолгу бывал среди простых солдат, лично ездил на батареи. Создавалось впечатление, что он пытается не просто понять и продумать дальнейшие свои действия, но и прочувствовать настроение вверенной ему армии, чтобы больше не повторять ошибок.

Вечером 6 мая 1796 года в лагерной палатке Валериана Зубова после допроса лазутчика состоялся офицерский совет. Со слов пойманного перса стало известно, что крепостные стены были вооружены пушками и несколькими фальконетами, для которых жители ежедневно изготавливали заряды и выделывали порох. Больше всего защитники опасались ночного нападения, поэтому каждую ночь они вынуждены были проводить на стенах, а днём отсыпаться. Оборона распределялась так: все 10 больших башен занимали гарнизоны по 100 человек, 10 средних по 50 и 60 малых от 15 до 20 человек на башню. В промежутках между башнями вдоль крепостной стены была выстроена частая цепь, а все остальные защитники располагались в городе вблизи стен.

Теперь, точно зная обстановку в городе и расположение основных сил защитников, можно было приступать к генеральному штурму. По лицу главнокомандующего было видно, что он готов к решительным действиям в ближайшее время.

Павел Карягин готовился вечером выступить в расположение своего третьего батальона, а пока что вынужден был дождаться окончания совета, чтобы передать соответствующие распоряжения своему командиру подполковнику Бакунину. Ему, расположившемуся недалеко от палатки, был отлично слышен стук костыля Зубова и его громогласные заявления в моменты, когда стук прекращался. Карягин не был одинок. Компанию ему составляли подполковник Раевский – штаб-офицер Нижегородского полка – и милые дамы: жена командира драгун Варвара Бакунина и её подруга.

– Знаете, – поделился новостями Раевский, – а ведь в неудаче во время ночного штурма обвинён поручик Чикрыжев и его гренадёры, славящиеся своей отвагой! Якобы их нерасторопность и медлительность привели к срыву штурма.

– Граф милостив! – ответил Карягин. – С криков перешёл на уговоры. Впрочем, сейчас он готовится к чему-то серьёзному, коли уже два часа как никого не выпускает из палатки. Виноваты ли гренадёры и Чикрыжев? Знаете, я был неподалёку и явился свидетелем штурма. Нашего Верёвкина, не меньшей отвагой характерного, ранило. Штурмовать с ходу такие крепости не пристало. Персы хоть и не европейцы, но славятся упорством в бою.

– Действительно, было позорно отступить перед персами, – согласилась Бакунина, – но в этом нельзя винить солдат: у них были плохие руководители, им не говорили, что опасность будет так велика. Они ожидали встретить гораздо меньшее сопротивление. Темнота ночи и храбрая защита персов заставили их потерять голову…

– Голова у нас на месте, сударыня! – послышался рядом голос. – Равно как и честь при себе пока что имеется!

Вмешавшийся в разговор человек оказался как раз тем самым Чикрыжевым, которого Зубов посчитал виновником всех бед.

– Простите, пожалуйста! – сконфузилась Бакунина. – Я не желала вас обидеть! Напротив, считаю ваших солдат людьми смелыми и достойными…

– …И командиры им под стать! – резко прервав даму, ответил Чикрыжев, после чего, отдав честь офицерам, направился к палатке.

Через некоторое время, после того как поручик скрылся за пологом палатки командующего, стук костыля о камни прекратился, и оттуда донеслась громогласная тирада Чикрыжева:

– Ваше сиятельство, весь лагерь шумит, будто бы мои гренадёры оказались недостаточно храбры! Нас за глаза обвинили в трусости! Граф, это гнусная клевета. Мои солдаты сделали всё, что могли! Нас, мокрых, без огневой поддержки, бросили среди ночи на неприступные стены. Мои гренадёры до этого сутки шли без отдыха, чтобы раньше всех поспеть к штурму. Мы, уставшие и голодные, не стали просить того, что нам полагается по праву – еды и сна, а сочли за честь быть в первых рядах штурмующих. А теперь меня и моих солдат обвиняют в трусости? Узнав об этом, я переговорил со своими гренадерами и явился к вам, ваше сиятельство, просить для оправдания себя самого и моих гренадёров позволить нынче же взять башню!

Зубов, искренне любивший русского солдата за его бесхитростность, был тронут прямотой и откровением поручика. В сердцах граф расцеловал его.

– Мне нравится ваш поступок, Чикрыжев! Завтра же поутру явиться к моей ставке с вверенными вашему попечительству ротами!

Улыбаясь, Чикрыжев мигом покинул палатку Зубова и, бегом спускаясь по косогору, только успел крикнуть в сторону Бакуниной:

– Дай Бог здоровья нашему графу! Мы докажем ему, что никогда не были трусами!

Посреди балки поручик наткнулся на майора Ермолова, который спешил как раз туда, откуда Чикрыжев только что вышел.

– Алексей Петрович, ты куда? – спросил его Карягин, когда артиллерист поравнялся в ним.

– Готовлю «горяченькое»! – улыбнулся в ответ Ермолов. – Прости, Павел Михайлович, что отобедать тебе у нас так и не удалось. Однако же моё предложение в силе. А пока пусть артиллерийской заправки попробуют персы.

Через минуту Ермолов уже докладывал Зубову:

– Ваше сиятельство, вторая флеш-батарея готова!

– Что представляет из себя?

– Редут, вооружённый тремя 12-фунговыми пушками!

– Разбить башню сможете?

– Никак нет!

Ответ майора ввёл Зубова в конфуз. Он начал злиться и нервно мерить шагами палатку, стуча своим позолоченным протезом по сланцу, которым был устлан пол. Он вглядывался в лицо Ермолова, пытаясь понять, чем тот так не угодил Гудовичу? Как дальше сложатся отношения, неизвестно, но иметь в союзниках такого честного и энергичного офицера, служившего под его началом ещё в Польскую компанию, не помешало. Зубов не стал ругаться, а дождался объяснений Ермолова:

– Стены толстые, ядра их не возьмут! – произнёс майор, выдержав на себе испытывающий взгляд командующего, фактически мальчишки, который был младше его на шесть лет, но выбился уже в генерал-аншефы. – Правда, есть идея!

Зубов, пока интуитивно подбиравший ключи к решению стоящих перед ним задач, был рад инициативе майора. Вторая удача за день: вначале Чикрыжев вызвался штурмовать треклятую башню, застрявшую в горле как кость, а теперь Ермолов со своим предложением.

– Слушаю вас, майор! – с нескрываемой улыбкой, рукой приглашая сесть, произнёс Зубов.

– Разбить башню нам не удастся: стены не позволят! Грунт каменистый, значит и подорвать её с помощью подкопа тоже не выйдет. Остаётся одно: направить огонь всех пушек в верхнюю часть башни, снимая камни сверху слой за слоем. А чтобы понявшие наш замысел персы не стянули к ней дополнительные силы, одновременно со всех прочих батарей открыть огонь по замку Нарын-Кале и городу. Всё это предлагаю учинить этой же ночью. У меня всё для этого готово!

– У меня тоже! – обрадовался Зубов. Он понимал, что надо спешить. Пойманный армянами лазутчик мог быть лишь одним из тех, кого посылал Али-хан. Кто знает, может кто-то из таких же лазутчиков, сумевший проскользнуть между русскими пикетами, уже ведёт на подмогу осаждённому городу свежие вражеские войска. Тянуть было нечего: решение созрело само собой. Повторный штурм должен был состояться этой ночью.

Следующим в палатку командующего попал Карягин.

– Садись, записывай! – без лишних экивоков приказал Зубов, едва за майором опустилась тяжёлая пола палатки. – Подполковнику Бакунину подготовить батальон для выступления ночью 8 мая. Во взаимодействии со сводным гренадёрским батальоном Воронежского полка к утру того же дня овладеть передовой башней, очистить от неприятеля прилегающие рвы и укрепиться.

Получив долгожданный приказ, Карягин наскоро попрощался с дамами и подполковником Раевским, после чего направился в свой батальон.

В ночь с 6 на 7 мая невообразимый гул стал сотрясать пространство вокруг Дербента. Стреляло всё, что могло стрелять. Зажигательные бомбы полетели в город. Картечь сшибала со стен крепости её защитников. Как наковальня работала вторая флеш-батарея Ермолова. Она произвела более восьмидесяти выстрелов по передовой башне, пока не откололось несколько её зубцов и обломки камня не полетели в ров. В городе начались пожары. Метавшиеся по крепости жители оказались в горящем каменном мешке. В пять часов утра, когда Зубову доложили, что передовая башня потеряла несколько зубцов и дала трещину, огонь русских орудий был прекращён. Психологический ущерб оказался более сильным, чем материальный урон, нанесённый городу. Жители города готовы были открыть ворота, и лишь наличие регулярных войск внутри крепости останавливало их.

Утром 7 мая, задолго до назначенного времени, Чикрыжев со своими ротами появился в расположении ставки главнокомандующего. День был прекрасный. Майское солнце подогревало молодецкую кровь гренадёр. В полдесятого утра граф в присутствии собравшихся вокруг него генералов и офицеров объявил поручику:

– Башню надо взять непременно! Штурм произойдёт на глазах всех жителей Дербента, и неудача может повлечь за собой торжество персиян, которые издревле привыкли трепетать перед русским именем!

– Ты нас увидишь! – хором выпалили гренадёры.

Под барабанную дробь началось построение штурмовой колонны. Став на высоком кургане, откуда он мог видеть подробности боя, граф Зубов приказал начать наступление.

Вдохновлённые присутствием любимого начальника, гренадёры, не обращая внимания на огонь неприятеля, с криком «ура» под барабанную дробь бросились к башне на виду у неприятеля.

Командир третьего егерского батальона Бакунин успел построить свою батарею, и обе трёхфунтовые пушки картечными залпами ударили в то место, где были выломаны зубцы башни. Пока воронежские гренадёры приближались к самой башне, огонь пушек не давал её защитникам высунуться из неё и оказать сколь возможное сопротивление.

– Майор Карягин! – крикнул Бакунин. – Берите свою роту и окажите помощь гренадёрам. Их слишком мало! Как бы атака снова не захлебнулась!

Чикрыжев бежал, обгоняя своих солдат, пока не споткнулся о бревно, лежавшее поперек рва.

– Подсоби! – крикнул поручик куда-то назад и, не ожидая помощи солдат, начал сам закидывать его на плечо.

Задняя часть бревна поднялась в воздух, значит, можно бежать дальше. Чикрыжев оглянулся, чтобы запомнить солдата, который взялся ему помочь, намереваясь после его отблагодарить. Но вместо знакомых лиц своих гренадёров он увидел физиономию Гаврилы Сидорова. Егерь, чтобы не тратить лишних слов, только махнул свободной рукой в сторону башни.

– Будет вместо лестницы! – то ли себе, то ли егерю объяснил Чикрыжев.

Как только гренадёры и егеря приблизились вплотную к башне, огонь егерских трёхфунтовок прекратился. Бакунин приказал остановить его, чтобы не положить собственных солдат. Зато, почуяв свою безнаказанность, с крепости и башни на русских солдат посыпался град пуль и камней. Гренадёры падали, их места занимали егеря, и колонна как разогнавшийся маховик продолжала своё безудержное движение к цели.

Наконец раздалось русское «ура», как раз в тот момент, когда солдаты приставили бревно к стене башни в том самом месте, где ночью пушкари Ермолова сбили несколько зубцов. Начался штурм! Первый поднявшийся по бревну гренадёр получил пулю в грудь и, убитый наповал, слетел в крепостной ров. Но гренадёры продолжали лезть на стену башни. Второй третий, четвёртый… Раненые гренадёры сползали по бревну и добавляли к гулу выстрелов свои стоны. Пятым полез сам Чикрыжев. Выстрел! И в тот же миг отважный поручик упал на землю. Но натиск гренадёр было уже не остановить. Пока следующий солдат саблей рубился с защитником башни, гренадёр, стоявший за ним, поджёг гранату и бросил вовнутрь бурджулы. Раздался взрыв! Окрылённые успехом гренадёры ринулись в пороховое облако. Пять, десять, пятнадцать… Вот уже завязался бой на верхнем перекрытии башни.

– Мне нужно туда! – раздался стон, когда Карягин, подкрепляя гренадёров и увлекая в атаку своих солдат, начал сам лезть по бревну. Егерь оглянулся и увидел распластанного на земле командира гренадёров. Ловко соскочив вниз, Карягин приподнял Чикрыжева и, увидав кровь на руке, одним движением руки освободил из-под куртки свою нательную рубаху, рванул её подол и быстро перебинтовал поручика.

– Наверх! Мне нужно туда! Пусть граф видит, что мы не трусы!

Карягин перехватил Чикрыжева под руку и помог ему взобраться на башню.

Не знали тогда наши герои, да и не могли знать, что при виде их по всему лагерю пронеслось рукоплескание. Всеобщая радость овладела русскими войсками. Граф Зубов с восхищением воскликнул:

– Слава Богу, Чикрыжев жив! Дай Бог, чтобы его не убили! Георгий и капитанский чин будут ему наградой! А рядом с ним кто?

– Майор третьего егерского батальона Карягин! – доложил Веревкин, сбежавший из полевого лазарета и с трудом доковылявший на костылях до передовой.

– Подполковник – не майор! Подполковник Карягин! Вот истинный пример боевого братства русских солдат! Обоих после боя ко мне! – воскликнул в восхищении Зубов. – Верёвкин, а вы почему не лежите? Откуда вы здесь?

– Как могу я валяться по кроватям, когда здесь слава русская вершится! – ответил егерь.

– Молодец, Верёвкин! Погляди, подполковник: гренадёры, егеря… Что творят, черти, а?

Пока Зубов, заворожённый битвой, наблюдал за башней, к его ставке подъехал всадник в егерской форме. Спешившись, он подбежал к Зубову и доложил:

– Верхний ярус взят! Персы укрылись на нижнем ярусе! Со стороны эскарпов усилилась стрельба. Подполковник Бакунин считает своим долгом доложить, что он начал атаку на палисад!

– Вовремя! – довольно щёлкнув протезом, произнёс Зубов, перенося своё внимание с башни на крепостной ров, где в жестоком бою за контроль над бревном, приставленным к стене, схлестнулись егеря Бакунина и защитники Дербента.

Бакунин, равно как и Зубов, понимали, что если не отбить эту контратаку на ров, персы сбросят бревно, и гренадёрские команды вместе с Карягиным и несколькими егерями окажутся в мышеловке.

– Как звать? – обратился граф к посыльному.

– Сержант Лисаневич!

– А по имени?

– Дмитрий!

– Слушай меня, Дмитрий! От тебя сейчас зависит исход боя. Скачи к пушкарям Ермолова и передай – пусть перейдут на картечь и поверх батальона Бакунина ударят по скоплению персов! Скачи, родной, скачи!

Радость Зубова была омрачена событиями, которые развернулись у основания башни. Дербенцы имели явный численный перевес. Действуя на конях, они умело оттеснили егерей от места штурма.

– Не удержат позиции! – нервно произнёс Римский-Корсаков.

– Я с егерями Бакунина тут три месяца удерживал позицию, а вы паникуете! – прервал его генерал Савельев. – Удержаться! Я их знаю!

И действительно, через несколько минут персы остановились, а затем стали пятиться. Как раз в этот момент раздались пушечные выстрелы и засвистела картечь. На зелёном взгорке яркие вспышки обозначили батарею Ермолова. О меткости ермоловских канониров по корпусу ходили легенды, картечь легла прямо по центру персидской конницы. Произошёл перелом боя: егеря, перехватив инициативу, бросились вдогонку убегающим персам.

В это время на башне гренадёры и остатки роты Карягина безуспешно пытались вскрыть люк, ведущий на нижний ярус. Персы заперлись изнутри и не планировали так просто сдавать башню.

– Доски толстые, засов стальной! – после очередной безуспешной попытки прорваться на нижний ярус башни, сделал вывод Гаврила Сидоров. – Павел Михайлович, а может, разобрать половицы?

Карягин оценил смекалку своего егеря и попробовал тесаком поднять доску, которая скрипнула и поддалась усилию. В тот же миг гренадёры и егеря, кто тесаком, кто штыком начали поднимать половицы и ломать доски перекрытия. Под первым слоем досок оказалось ещё два. Но в течение получаса и они были разобраны, после чего русские солдаты вместе с досками, балками и остатками половиц буквально посыпались на перепуганных и ничего не понимающих защитников башни.

Ещё до начала штурма Зубов предупреждал, что в башне собрались лишь добровольцы, готовые защищать её до конца, поэтому штурмующим придётся трудно. Здесь, на втором ярусе русский солдат столкнулся с отчаянной храбростью смертников, которые бились даже будучи ранеными. А те из защитников, кто уже не мог держать оружия, бросались из окон на егерские штыки. Очистив второй ярус от защитников башни, егеря и гренадёры принялись с прежним усердием разбирать пол следующего перекрытия. Карягин первым свесился вниз головой в образовавшееся отверстие. Не теряя времени, майор произвёл два выстрела из пистолетов, поданных ему верным Сёмычем.

Дальше всё происходило как в замедленном кино. Командир егерей встретился взглядом с одним из персов. Тот нехотя и, как показалось Карягину, с некоторой ленцой поднял ружьё и нажал на курок. Курок, крякнув, стал медленно опускаться вниз, пока кремень не высек искру. Облачко окутало дульный срез, и круглая раскалённая пуля пошла навстречу майору. Карягин даже успел подумать: «А ведь в меня летит!» Пуля стала увеличиваться и, казалось, пролетит мимо. Острая боль в боку и правой руке заставила егеря дёрнуться. Он лишился равновесия и почувствовал, как ноги, потерявшие вдруг силу, расслабились. Карягин провалился в чёрную, усыпляющую тьму. Он чувствовал, как летит его тело. Неожиданное блаженство, окутавшее сознание, заставило забыть бой, крики, резню, выстрелы. Всё это враз стало каким-то далёким и бессмысленным. Откуда-то из этой темноты выплыло женское лицо. Вике? Откуда она в башне? Или опять её интриги? Образ Вике ещё какое-то время будоражил Карягина, но вскоре резкая боль в боку отключила сознание окончательно…

К полудню всё улеглось. Из защитников башни не уцелел никто. Лишь двадцать израненных персов ночью доползли до городских ворот, где их подобрала стража. Ещё горстка успела уйти по подземному ходу в Дербент, незадолго до того, как под ударами русских пушек обрушились своды подземелья.

– Ермолова ко мне! – приказал Зубов, когда увидел, что гренадёры начали укрепляться в башне.

Когда майор-артиллерист явился к командующему, они вместе уединились в палатке и, судя по громким возгласам, доносившимся из нее, принимали какое-то важное решение. Окружающие были в недоумении. Как майор посмел поднять голос на генерала? Тем не менее, через полчаса горячих споров из палатки появилась довольная физиономия Зубова.

– Господа! – заявил он. – Завтра решающая фаза штурма. Предстоит поработать всем! Майор Ермолов сумел меня убедить, что массированный пушечный огонь, сгоняющий со стен противника, обеспечит быстрое занятие стен и башен. Завтра всем без исключения вырыть траншеи в непосредственной близости от стен и разместить по всему периметру крепости малые батареи из полковых пушек. Общей атакой с севера будет командовать генерал Савельев, с юга – генерал Булгаков. А ныне же я хочу видеть героев штурма Чикрыжева и Карягина!

Примерно час спустя у ставки появился командир гренадёр Чикрыжев, рука и нога которого были перевязаны. Кровоподтёки на лице исказили его до неузнаваемости. Генерал Римский-Корсаков пожал герою здоровую руку.

– Башня взята! – с трудом произнося слова, доложил гренадёр. – Как и было обещано вашему сиятельству! Из двухсот пятидесяти моих гренадёр убитых и раненых до ста восьмидесяти человек. Мы погибли, но выполнили приказ!

Зубов в сердцах обнял поручика.

– А где егерский майор? Карягин где? – выпуская из объятий Чикрыжева, задал вопрос командующий. – Почему вы молчите?

Но окружение графа, обнажив головы, лишь отводило глаза, когда Зубов пытался перехватить взгляд стоявших напротив него генералов и полковников.