…Но вот несется

На лошади черкес лихой

Сквозь ряд штыков; он сильно рвется

И держит меч над головой;

Он с казаком вступает в бой;

Их сабли остры ярко блещут;

Уж лук звенит, стрела трепещет;

Удар несется роковой.

Стрела блестит, свистит, мелькает

И вмиг казака убивает.

Но вдруг, толпою окружен,

Копьями острыми пронзен,

Князь сам от раны издыхает;

– Ну, наконец-то вернулся! – раскрывая объятья навстречу Вани, воскликнул Карягин, когда армянский мальчик появился в его просторной и достаточно обустроенной землянке. – Командующего предупредил об опасности разгрома основных сил на марше?

– Предупредил! – переводя дух, выпалил Вани. – Я только что от генерала Савельева. Их сиятельство графа Зубова проводил к генералу. В наш лагерь прибывают новые полки. Часть корпуса ещё на марше отделилась, чтобы обойти Дербент с юга. Сейчас в палатке генерала Савельева совет изволят держать.

Не успел Вани договорить, как в земляном проёме, занавешенном старым мундиром, вырос порученец. Его мундир, чистый и лощёный, вызвал гримасу на лице Карягина. За несколько месяцев, проведённых в военном лагере, едва ли не ежедневно отражая набеги горцев, форма его солдат изрядно поистрепалась. Приученное к аккуратности русское воинство старалось как могло сохранять амуницию, но слишком холодная весна и военные действия вряд ли могли позволить блистать солдатам генерала Савельева в пропахших порохом мундирах.

Выбравшись на свет Божий, Карягин обомлел. Ещё недавно пустынный и мрачный пейзаж оживился множеством огней, тяготившая слух тишина вдруг наполнилась окриками командиров, ржанием и фырканьем лошадей и бряцанием оружия.

С трудом добравшись до палатки генерала Савельева, Карягин вошёл внутрь. Он не сразу заметил улыбчивого молодого человека в офицерском егерском мундире. Выйдя из темноты, человек произнёс:

– Господа, наконец-то все мы в сборе. Разрешите представиться – граф Зубов. Назначен вместо генерал-аншефа Гудовича командовать корпусом. Не буду разводить церемоний и сразу объясню обстановку. К завтрашнему утру основные силы корпуса стянутся к лагерю. Медлить более нечего. Полчаса назад я направил Али-хану – правителю дербентскому – следующую прокламацию о мирной сдаче крепости: «От Её Императорского величества самодержицы всероссийской, на разрушение сил хищника Ага-Мохаммед-хана посланный с многочисленным воинством генерал-поручик граф Зубов сим извещает, что не имеет ни повеления, ни желания вредить таким, кои не отваживаются подымать оружие против победоносных Её Императорского величества войск, но паче священным именем Её Императорского величества обещает сильное своё покровительство, личную и имущественную безопасность всем спокойным и благонамеренным обитателям». При этом, зная хитрый характер юного хана, сдаётся мне, что лишь силой оружия мы вынудим Дербент преклонить колени пред штандартом матушки-императрицы. Поэтому в ожидании ответа, дабы закрепить наши позиции, мы приступаем к осаде крепости, предполагающей, как только соберутся войска, генеральный штурм.

План таков: Первая кавалерийская бригада займёт позиции между морем и старым лагерем генерала Савельева. Завтра ожидаем прибытия Беннигсена, который примет командование бригадой на месте. Пока же полковникам Раевскому и Бакунину надлежит вывести Нижегородский и Владимирский полки на назначенную позицию. Вы же, генерал Савельев, выдвинетесь на флеши майора Ермолова, то есть займёте прежние позиции…

– Невозможно это! – устало, с тяжёлой досадой в голосе произнёс старый казачий генерал. – На том месте дербентцы новую башню выстроили. Она сейчас – ключ от города. Пока её не возьмём, в спину и во фланги по нам противник из пушек палить будет.

– Чёртова башня! – зло выругался Зубов, понимая, какая оплошность была допущена, когда был отдан приказ Савельеву оттянуть свои войска на север. Прекрасная позиция для бомбардировки города была не просто утрачена, а ещё и умело использована противником для противодействия его корпусу. – Сколько в ней пушек?

– Восемь! – произнёс полковник Верёвкин, чьи егеря, ежедневно ходившие в дозор, наблюдали за укреплением противника. – Более подробно может доложить майор Карягин.

Зубов глазами стал искать того, о ком шла речь.

– Имею честь доложить, – спокойно произнёс Карягин, указывая кончиком пера точку, где расположилась новая башня, – что место нового укрепления противником выбрано как нельзя лучше. С этой позиции простреливается вся площадь перед ним и по флангам. Прежде на высотах, господствующих с северной стороны Дербента, существовали только две каменные башни, которые по-здешнему называются «бурджы». После отхода нашего корпуса Али-хан построил ещё одну, третью, башню против цитадели Нарын-Кале. Это новая круглая башня из дикого камня расположена на важнейшей высоте. Она имеет три свода, высоту до 3 сажень, в диаметре до 4 сажень со стенами в 2 аршина толщиной, причём каждый этаж разделён четырьмя перегородками. Новая башня закрывает большую часть стен и ныне препятствует построению батарей и сообщению между нашими частями вокруг крепости. Она обеспечивает выход из крепости к колодцу. Так что отрезать Дербент от пресной воды без взятия башни не получится. Долгая осада не принесёт ожидаемого результата. Мои соображения таковы, если изволите их выслушать: прежде генерального штурма необходимо взять это новое укрепление.

– Разумно! – поддержал инициативу егерского майора Зубов. – Тогда генерал Савельев все свои силы и часть артиллерии сосредоточит против башни. Ваша задача – не дать её пушкам стрелять по нашим войскам. Займёте позиции на возвышенностях, сомкнув левый фланг своих сил с корпусом Беннигсена. По правую руку от вас будет расположен самый сильный второй пехотный корпус генерала Римского-Корсакова. Он со своей артиллерией будет обстреливать город. Выдвигаемся из лагеря завтра. Взять с собою как можно меньше обоза. Всё лишнее оставить в вагенбурге.

Не успел командующий закончить свою речь, как в палатку ввалился человек. Его лицо имело крупные черты, а верхнюю губу украшали пышные лихо закрученные усы. Раскрасневшийся, он только в палатке перевёл дух.

– Успел! – выдохнул он, бесцеремонно присаживаясь на подвернувшийся под руку барабан.

– Кто таков? – разозлился Зубов.

Человек сделал примиряющий знак рукой и в тот же миг, вытянувшись во фронт, выпалил:

– Генерал-майор казачьих войск Матвей Платов! Назначен их светлостью графом Зубовым командовать казаками. Ох, мы и покажем этим персам! Кстати, господа, а где можно увидеть самого графа? Хотелось бы представиться!

По палатке прокатился громкий хохот.

– Уже представились! – обойдя стол и дружески похлопав по плечу казака, сквозь смех произнёс Зубов. – И не «их светлость», а «их сиятельство».

– Простите, всё путаю, ваше сиятельство! – замялся казачий генерал. – Каковы будут распоряжения?

– Такой герой мне здесь нужен! Кого привёл?

– Князя.

– Какого князя?

– Грузинского! Никак фамилию выговорить не могу.

– Уж, случаем, не князя ли Цицианова ты имеешь в виду?

– Их самих! Только они ещё в пути. Скоро будут. Мы с князем по всей Линии собирали казачьи команды. Я наперёд с волжскими казаками и Семейным казачьим войском прибыл. А князь ведёт Моздокский казачий полк, Легионный эскадрон, гребенских казачков.

– Спасибо, Платов! Наши силы приросли кавалерией! Да какой! Которую от Дуная до Охотского моря все боятся.

Савельев улыбнулся в усы, услышав похвалу в адрес казачьих войск. Платов приосанился.

– Здесь-то казачков много, а вот у Булгакова кавалерии совсем нет, – продолжил Зубов. – Надо бы ему помочь. Полковника Баранова знаешь?

– А как же! С есаулов под моим началом служит. Дитём ещё к себе в полк взял.

– Вот и находи своё «дитё». Да скажи ему, пусть берёт под командование всех казаков генерала Булгакова, готовит хопёрцев и… кто там у тебя, Платов, ещё?

– Знамо кто! Семейные!

– …и семейных казаков, да отправляется к Булгакову.

– Это куда?

– Через Табасаранский хребет, чёрту в пасть – вот куда! Волжских же казаков, моздокских и калмыков выдвини в авангарде наперёд всей армии. В стычки с персиянами не вступать, а лишь огнём ружейным отогнать от установленных планом позиций.

– Так не поспеет за день Баранов! Эвон сколько вёрст объезжать!

– Должен успеть! За день и за ночь, если без отдыха, – успеет! К тому же не одному ему такую задачу ставлю.

Все в недоумении обернулись в сторону командующего. В войсках поговаривали о его чудачествах. Неужели началось?

– Что, господа офицеры, смотрите на меня? Я из ума не выжил. Связь с Булгаковым надобно установить. Найдётся готовый выполнить это поручение?

Взгляды тотчас же устремились на командира третьего батальона Кубанского егерского корпуса подполковника Ивана Бакунина, его штаб-офицера Верёвкина и командира застрельщиков Карягина. Все знали безумную смелость и болезненное чувство долга егерей.

– Готовы выполнить любое распоряжение! – выпалил Верёвкин.

– Управитесь?

– Мы – егеря! Не ищем славы, а ищем дела! – добавил Карягин.

– Сочтём за честь! – резюмировал Бакунин.

– А дело будет такое. Подполковник Бакунин, когда завяжется бой, возьмёт свой третий батальон, по горам тайно, чтобы вражеские пикеты его не обнаружили, обойдёт замок Нарын-Кале и установит связь с Булгаковым. Вы замкнёте кольцо окружения с востока, мы – с севера, Булгаков – с юга. По возможности нужно взять в свои руки старые окопы. Если это удастся, выдвинем батарею майора Ермолова для обстрела замка. Когда начнётся штурм, послать ординарца не смогу – не доедет. Посему действуйте смело и на своё усмотрение. Вы люди отважные и опытные. Надеюсь на вас!

На этом совет был окончен. Недалеко от палатки командующего генерал Матвей Платов принимал доклад у казачьего полковника Баранова. После получения приказа на соединение сил Семейного поместного казачьего войска и хопёрских казаков с основными силами генерала Булгакова, шедшего в обход крепости, полковник Баранов помчался к своим казакам, которые едва ли успели отдохнуть несколько часов. Но война есть война, и вскоре дальний край лагеря озарился огнями, которые тут же погасли. Казаки снялись с позиций тихо и, загоняя коней, бросились на подкрепление генералу Булгакову. Генерал Платов оставшимся в его подчинении силам тоже не дал толком отдохнуть. Подняв все казачьи полки и калмыцкую кавалерию и разослав вперёд разъезды, Платов выстроил волжских и моздокских казаков, а также калмыков, в колонны и приказал «оседлать» все три дороги, ведущие с севера к стенам Дербента, и не пропускать в город никого до прибытия основных пехотных сил. Сам же, лично возглавив гребенских казаков, Платов двинулся вдоль гор на запад, чтобы к утру выйти к траншеям, с которых начинали зимой свою первую атаку егеря и казаки Савельева.

– Да, нашли мы с вами занятие себе. Что скажете, Павел Михайлович? Михаил Михайлович, что молчите? – покидая ставку графа Зубова, произнёс Бакунин, обращаясь к Карягину и Верёвкину.

– Да, Иван Михайлович, задача не из лёгких, но нашим егерям по силам, – произнёс Карягин.

– Засиделись мы в этих землянках. Копаемся, как черви, – поддержал майора подполковник Верёвкин. – В каждой роте из четырёх плутонгов вряд ли два из здоровых людей собрать смогу. Но солдаты у нас боевые. Их бой лечит, а бездействие калечит.

– Выведешь свою роту по пригоркам на запад и поставишь напротив башни, – обращаясь к Верёвкину, произнёс Бакунин. – Завтра левее тебя Римский-Корсаков подтянется, а я с остальным батальоном пройду вдоль старых траншей и соединюсь с Булгаковым, который также к завтрашнему дню должен выйти на свою позицию с юга. Нам предстоит протопать не менее полусотни вёрст, так что мы выходим через час всем батальоном. Рядом с тобой будет действовать казачий генерал Платов. Человек он, судя по всему, с задорным характером. Нашего поля ягода, так что сойдётесь легко. Да, ещё: найди капитана Ермолова, скажи, что прибыл Зубов. У него в Кизляре с генерал-аншефом Гудовичем какой-то конфликт был. Всё происходило при Зубове, поэтому ничем, кроме своего геройства, пусть пока что не выделяется.

– Понял, Иван Михайлович! Кстати, вот и генерал Платов. Представьте нас, пожалуйста!

Платов набивал табаком трубку. Поднявшийся холодный ветер разметал всё содержимое кисета, и сорокапятилетний Матвей Иванович, досадуя о своей беспокойной судьбе, в редкие моменты, подобные этим, ругался на чём свет стоит, в который раз безнадёжно пытаясь закурить. Позади него бесшумными тенями выросли егеря.

– Подполковник Бакунин! Командир третьего батальона Кубанского егерского полка! А это командир четвёртой роты подполковник Верёвкин и майор нашего полка Карягин.

Платов от неожиданности выпустил из рук трубку и, оборачиваясь к егерям, случайно раздавил её каблуком. Всплеснув руками, он наклонился, поднял обломки мундштука и раздосадовано ответил:

– Эх, господа, такая трубка была. Я её в Очакове взял у паши тамошнего! Походный атаман Матвей Иванович Платов! С чем пожаловали?

– Слышали, вы возглавите лично гребенских казаков, коими нынче командует подполковник Чаплиц?

– Точно так!

– Мы, согласно походному ордеру, выдвигаемся вместе с вами и хотели бы организовать взаимодействие, – заговорил Верёвкин. – Я с четвёртой ротой кавказских егерей встану на соседней позиции. Башню будем атаковать с западной её стороны. Вы же, насколько я понял, должны выбить персов из наших зимних траншей.

– Да, господа! Рад в вашем лице получить поддержку. Мы авангардом выдвигаемся в ближайшее время, вы следуете за нами. При вашем батальоне оставлю сотню охранения. Однако холодно здесь.

Воспользовавшись поводом, Бакунин предложил:

– А что мы будем здесь мёрзнуть? Пока суть да дело, рекомендую заглянуть в палатку моего брата. Это самое оживленное место в нашем лагере по причине пребывания в ней нескольких дам. Одна из них – жена моего старшего брата, командира Владимирских драгун Михаила Бакунина.

– И кто же дозволил, чтобы женщина принимала участие в боевом походе? – поинтересовался Карягин.

– Сам их сиятельство! – Бакунин многозначительно поднял указательный палец вверх, ехидно добавляя: – Слабость имеют к дамам, потому и отказать не могут. Правда, и Варин характер знать надо. Она и не таких вельмож на место ставила.

За разговорами егеря и казачий атаман приблизились к палаткам Владимирского драгунского полка. Узнать палатку командира драгун было не сложно. Она вся светилась изнутри, и звонкий женский смех точно указывал нахождение нежданных гостей.

– А за трубку не извольте беспокоиться, Матвей Иванович, – переходя с официального на дружеский тон, произнёс подполковник Верёвкин, отдёргивая полог палатки Бакунина, – мы вам вместо турецкой персидскую добудем!

– Так ведь не в трубке дело – память об Очакове! Самого паши трубка! – уточнил с досадой в голосе Платов, переводя взгляд на егерского штаб-офицера. Наморщив лоб, он с прищуром вглядывался в его лицо. – Верёвкин… Знакомая фамилия. Уж не тот ли вы Верёвкин, милостивый государь, который в 1788 году после разгрома черкесов и турок был послан Талызиным к Потёмкину с реляцией о победе? Дело было при Очакове.

Смех в палатке стих, и все взгляды обратились на подполковника. Платов демонстративно отошёл от Верёвкина, расчищая пространство вокруг него.

– Сей человек истинно герой, говорю я вам! – продолжал атаман. – Во время кровопролитного штурма Очакова, отдав Потёмкину реляцию о победе на Кавказе, господин Верёвкин попросил дать ему в команду людей, чтобы поучаствовать во взятии крепости. С вверенными ему фланкерами, которым он подавал пример своей неустрашимостью, им были выбиты турки из передового вражеского форта, за что господин Верёвкин и получил чин капитана… А сейчас получит и от меня!

С этими словами Платов, обнажив саблю, бросился на егерского штаб-офицера. Ошалевший подполковник едва успел прикрыться от удара своим тесаком. В углу взвизгнула Варвара Бакунина и, уткнувшись в зелёный с синими фалдами кафтан мужа, разрыдалась.

– Господин Платов, извольте объясниться! – парируя очередной удар, прорычал Верёвкин.

– Ты хочешь объяснений? – воскликнул побагровевший казачий атаман. – Рассказать, за что ты три года назад получил секунд-майора? Хочешь, чтобы все знали, с какой расторопностью ты усмирял моих дончаков, весь грех которых состоял в том, что, не получив жалования, они отбыли из войска хлеб сеять? Как ты их переселял, как людей с насиженных мест сгонял, забыл? Так, может, мне подполковника Машлыкина, атамана казачьего войска Донского, позвать, чтобы он напомнил?

– Господин генерал, три года назад я в подполковники был произведён! Да у меня жена из казачек! Правда, бутырцы участвовали в подавлении мятежа донских казаков, но меня там не было. К слову, и мы переехали, а ныне очень довольны. Земли новые более плодородны! А вы, должно быть, путаете меня с троюродным братом Николаем Никитичем?

Платов замер с занесённой над головой шашкой, новым в русской армии оружием, позаимствованным у горцев, и, в смятении отступая, бросил в сердцах на землю клинок.

– Бога ради, прошу прощения, господин Верёвкин! Как вас, простите, по батюшке?

– Михаил Михайлович! Сын члена-корреспондента Императорской Академии наук и члена Российской академии, переводчика и писателя, основателя первой российской гимназии в Казани Михаила Ивановича Верёвкина. Мой отец был учителем самого сенатора, комерц-директора, секретаря её императорского величества матушки нашей Екатерины господина Державина! Неужто вы думаете, что честь и славу своего отца я запятнаю карательными операциями?

В палатку на шум вошёл граф Зубов.

– Дуэль? – выпалил он. – И это во время ведения боевых действий! Да я вас обоих на одном суку повешу!

– Батюшка наш, Валериан Александрович, за что гневаешься? – прикрывая собой подполковника Верёвкина, произнёс примирительным тоном атаман Платов. – Мы тут о черкесских саблях разговаривали. Горцы называют её «сажеишхуа», мы же, казаки, проще – «шашка».

Подняв с земли клинок и протянув его Зубову, Платов продолжил:

– Какова красотища-то, а? Вот мы и решили проверить с подполковником, что лучше: его тесак или моя шашка. Мы же беззлобно!

Зубов, не особо доверяя казаку, перевёл взгляд на Верёвкина.

– Именно так! – подтвердил Верёвкин. – И казацкое оружие мне понравилось. Острое, лёгкое, но при всех своих достоинствах требует ума того, кто им владеет!

Атаман Платов, прищурившись, с ухмылкой взглянул на егеря. Затем, тряхнув головой, парировал словесный выпад Верёвкина:

– Так матушка Екатерина дураков в генералы не производит!

– Вы напугали даму! – продолжил Зубов.

– Что вы! – из объятий мужа выпорхнула Варвара Бакунина и, поклонившись графу, спокойно взяла в руки свой недопитый бокал вина. – В русской армии воины не только храбрые сердцем, но и очень смышлёные. Так способны ли наши воины ввести даму в конфуз?

– Надеюсь, что нет!

– Стоит ли тогда беспокоиться об этом? Лучше выпейте с нами! Завтра мы увидим вашу славу в громе русского оружия! А я очень подробно опишу события вашего великого похода!

Последние три слова жена командира драгун произнесла, акцентируя внимание на слово «вашего».

– Милым дамам не место на войне! – резко отрезал Зубов. – Останетесь в вагенбурге!

– Я привыкшая к войне! Мой двоюродный брат Михаил Илларионович[40] не отказал мне самолично лицезреть взятие Очакова!

Бакунина на этот раз недвусмысленно взглянула на Платова и Верёвкина, всем своим видом показывая, что так же, как и оба дуэлянта, имела счастье принимать участие в падении турецкой твердыни. Полог палатки растворился, и за спиной Зубова выросла высокая статная фигура генерала с белокурыми кудрями, торчащими из-под треуголки. Жёлтый жилет генерала – знак отличия владимирцев – указывал на то, что в компании появился командующий всеми соединениями корпуса драгун.

– Генерал-майор фон Беннигсен! – с нескрываемым немецким акцентом представился вошедший человек. – Я слышал, тут говорят об Очакове! Я тоже был при Очакове!

Платов и Верёвкин переглянулись и улыбнулись. Бакунина прыснула, прикрыв губы платком.

– Должно быть, здесь собрались только старые знакомые! – не удержалась она от комментариев. Тут уж оба брата Бакунина одёрнули её за рукава платья, призывая не дерзить в присутствии графа.

Зубов вышел вперёд и, представившись в свою очередь, отдал приказ Беннигсену принять у Раевского корпус и подготовить его к выступлению. Когда последние распоряжения были отданы, граф покинул расположение лагеря драгун и вернулся в свою палатку, где забылся коротким, но крепким сном.

А в палатке Михаила Михайловича Бакунина познакомились друг с другом люди, которым шестнадцать лет спустя ещё предстоит встретиться в страшные минуты нашествия Наполеона. К моменту описываемых событий будущий покоритель Европы был никому не известным бригадным генералом, едва вступившим в должность командующего итальянской армией.

Беннигсен, Раевский, Ермолов, Платов, Римский-Корсаков, Чаплиц, Пален, Витгенштейн… Эти фамилии будут выгравированы золотыми буквами на скрижалях русской истории. А пока что здесь, в пятнадцати верстах от Дербента, в русском вагенбурге произошла их первая встреча…

Настоящий фурор произвёл тридцатилетний егерский подполковник Иван Михайлович Бакунин. Считая себя магом, проникшим в тайны бытия, он то взывал к высшим силам, то предсказывал судьбы по линиям руки, то демонстрировал несложные фокусы. Наполненный событиями вечер завершился спиритическим сеансом, который продемонстрировал командир егерского батальона. И хотя духи общаться в эту ночь с егерем-мистиком отказались, сама обстановка и действо произвели неизгладимое впечатление на уставших от монотонности и тяжести переходов офицеров.

Утром 1 мая Варвара Бакунина решила прогуляться в окрестностях лагеря, а заодно разыскать мужа, который, по словам ординарца, отправился к брату Ивану. Рассматривая и описывая в своём путевом блокноте виды Дербента, который лежал у её ног, Варя, справляя дорогу у разглядывающих её с любопытством солдат, добралась до землянок Кубанского егерского полка. Проходя мимо одной из палаток, она услышала разговор.

– Что-то ты закручинился после вчерашнего сеанса спиритизма, Иван Михайлович! – послышался голос, принадлежащий, как показалось Варваре, майору Карягину.

– Видение мне было. Расстраивать вас не хотел, господа! – послышалось в ответ. Варя безошибочно определила, что собеседником Карягина был её деверь Ваня Бакунин. – При всех говорить не хотел, а вам – своим егерям – скажу. Штурмуем мы, стало быть, крепость, а стены крепости – скальные кручи. Вошли мы на стены, спустились вниз и оказались в ловушке. Толпы горцев на нас со всех сторон на лошадях. А нас-то всего горстка: подполковник Верёвкин, я, вы, майор Карягин да два солдата – сержанты Котляревский и Лисаневич.

– И что же дальше?

– Вам точно хочется знать наперёд свою судьбу? Извольте: все офицеры были одеты в красные мундиры, а солдаты в золотые. Только я был весь в белом. Видение закончилось, а что оно означало – пусть каждый судит сам. О себе думаю – генералом стану!

– Простите, господин подполковник, хоть я и младше званием, но старше по годам, – резко ответил Карягин. – И вот что скажу: негоже солдату перед боем дурными забавами голову забивать. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Не знаю, как вы, господа, а я пришёл город брать, и мои солдаты искупаются в этом чёртовом Каспийском море! Честь имею!

Карягин резкой походкой вышел из палатки.

– Сёмыч! Где тебя черти носят? – куда-то в пустоту крикнул он.

Словно из-под земли перед майором вырос Гаврила Сидоров.

– Слушай меня, – уже более мягким тоном продолжил майор, – разыщи этих чёртовых фейерверкеров и передай, чтобы порох укрыли, как дитя родное. Ветер подул с берега. Дождь идёт, а завтра – бой. И добавь на закуску, что если, не дай Господь, хоть одна крупица пороха промокнет, они у меня первыми с одними шпагами на стены полезут!

Варвара зашла в палатку и попросила мужа следовать позади его полка, чтобы лицезреть штурм Дербента.

– Здесь и останешься, душа моя! – тоном, не терпящим возражений, произнёс Михаил Бакунин.

– Готова от вас, сударь, принять всё, что потребуете. Только объясните, почему я не могу быть при вас?

– Вы же слышали приказ Зубова: оставить в вагенбурге самые тяжёлые фуры и всё, что может стеснить войско…

– …А женщина считается в походе самой главной обузой, – улыбаясь, продолжила мысль мужа Варвара. – Я огорчена этим приговором, но подчиняюсь ему безропотно. Всё от чувств к вам! Молчите, мой милый! Помню-помню, отправляясь с вами в поход, я обещала ни в чем не стеснять вас и всегда добровольно подчиняться всему тому, что вы сочтёте нужным для своего спокойствия и для моей безопасности.

– Редкое сочетание красоты и ума превращает женщину в бесценное сокровище. Я богат вами, моя дорогая. Не могу обещать вам беречь себя в бою, но твёрдо обещаю не щадить врагов и тем сохранять как можно дольше свою жизнь!

Михаил и Варвара Бакунины вернулись в вагенбург и увидели, как у подножья возвышенности, на которой располагался лагерь, огибая лесистый Табасаранский хребет, из лагеря в сопровождении горстки казаков выехал всадник.

Полковник Баранов, мчавшийся принимать в командование казачьи полки корпуса Булгакова, вёз в кармане важный пакет от главнокомандующего графа Зубова. Не имея об отряде Булгакова известий, Зубов послал ему приказание спешить и, подходя к Дербенту, занять старые укрепления вблизи города, войдя в связь с главными силами в районе траншей.

Казачий подполковник нагнал генерала Булгакова у родника Майдан-Булаг. Остатки лагеря говорили о том, что генерал, памятуя святой солдатский завет, дал хорошенько отдохнуть своим войскам перед самой тяжёлой частью похода – преодолением круч Табасаранского хребта. Подъём на главный хребет, или Бент, как его называли местные жители, через деревню Дарбах и каменную стену, проведённую от Дербента через весь Табасаран, по крутой тропе длиной не менее трёх вёрст явил такие затруднения для русской армии, что к обеду 1 мая на хребет смогли подняться только один егерский батальон, драгунские полки и часть казаков с лёгким обозом. Сам генерал Булгаков остался с основной частью корпуса. Покидая деревню Дарбах, генерал распорядился расплатиться серебром за провиант, закупленный у местных жителей. На старшин деревни и табасаранского кади Рустама этот жест произвёл неизгладимое впечатление. Жители деревни, привыкшие к полному ограблению во время любых военных действий, будь то набеги лезгин или же междоусобные войны, и на медную монету от русских не смели рассчитывать, а здесь – такое богатство! Булгаков объяснил, что русская армия – не разбойники и не воры. А плата деньгами за провиант является лишь малой частью благодарности за помощь в столь трудном походе. Весть о благородстве и щедрости русских разнеслась по восточному Кавказу раньше, чем основные части корпуса сумели приблизиться к следующей деревне.

Многие слышали о знаменитом переходе Суворова через Альпы, но мало кто знает о подобном подвиге на Кавказе. Причём если Александр Суворов в результате перехода из двухтысячного корпуса сумел сохранить всего четыреста солдат, войска генерала Булгакова перевалили Табасаран практически без потерь. Русский корпус, покинувший гостеприимную деревню, всё больше вытягивался в тонкую уязвимую нить, состоящую из солдат. В некоторых местах крутая тропа сужалась так, что приходилось разбирать пушки и волоком затаскивать стволы и лафеты по отдельности на горные кручи. Люди и лошади, не приписанные к артиллерийским частям, оказывали всевозможную помощь для подъёма артиллерии и обозных повозок. Характерная для Кавказа погода, резко меняющаяся на протяжении дня, дала о себе знать. К обеду пошёл проливной дождь, продолжавшийся до утра следующего дня. И без того неимоверно трудная дорога раскисла и превратилась в непроходимую. Теряющаяся тропа в дремучем лесу с глинистым грунтом была столь узка, что на ней с трудом могла передвигаться одна повозка. Чтобы сдвинуть с места двенадцатифунтовый единорог, иногда приходилось задействовать до двухсот солдат. В таких нечеловеческих условиях подъём корпуса генерала Булгакова на горный кряж Бент продолжался до 11 часов следующего дня.

Когда большая часть обоза и артиллерии поднялась на гребень, войска основной части корпуса, за исключением двух гренадёрских рот, оставшихся для прикрытия обоза и провиантского транспорта, уже спустились на три версты к югу и остановились для отдыха у истока реки Рубас.

Генерал Булгаков спешился. К нему подтянулись офицеры подчинённых ему подразделений. Обстановка требовала смелых, быстрых, но правильных решений. Сам по себе состоялся импровизированный военный совет.

– Пластуны вернулись? – рассматривая в подзорную трубу хребты кавказских предгорий, начал генерал.

– Только что прибыли! – доложил полковник Баранов. – С моими пластунами ходили ваши егеря.

– Зови всех сюда.

Через несколько минут у барабана, на котором Булгаков разложил карту, выросло несколько рослых фигур.

– Как звать? – не отрывая глаз от карты, поинтересовался генерал.

– Второго батальона Кубанского егерского полка рядовой Парфёнов! – отрапортовал бодрый голос.

– Второго батальона Кубанского егерского полка рядовой Клюкин! – эхом разнеслось по долинам.

– Хопёрского полка поручик Миронов и оного же полка сотник Гречкин! – проскрипел третий голос.

Булгаков поднял голову. Перед ним, вытянувшись во фронт, стояли двое молодых безусых юнцов в егерской форме и двое казаков. Казачьему поручику было не менее полусотни годков. Второй казак, впрочем, был ненамного моложе своего сотника. Генерал перевёл взгляд на егерей, как бы на секунду сомневаясь, кому же стоит задать вопрос: опытному, но неповоротливому казаку или шустрому молодому, но не вполне умеющему оценить обстановку егерю.

– Рассказывай, Парфёнов, что видел? – начал опрос генерал со своих непосредственных подчинённых.

На удивление мальчишка-егерь оказался внимательным и точным:

– До ближайшего урочища… – начал было Парфёнов.

– …Дечумагатан… – уточнил, проведя пальцем по карте, Булгаков.

– …четырнадцать вёрст. Тропа сложная. Две полосы высоких гор разделяются узкою долиною, всё пространство которой занимает река…

– Как называется река? – задал вопрос Булгаков, поднимая глаза на владельца этих мест – табасаранского правителя Рустама.

– Делемежлер, – поклонившись, ответил Рустам.

– Продолжай, Парфёнов! – получив ответ, произнёс русский генерал и опять погрузился в чтение карты.

– По крутому, какой только представить можно, косогору левой горы лежит высеченная в скалах дорога.

– Она столь узка, – вмешался в разговор подъесаул Верховцев, выезжавший на встречу разведчиков, – что мы со стременным на конях рядом друг с другом проехать не могли. Только гуськом.

– Справа от дороги стремнина глубиною не менее ста саженей, а влево – такой же высоты стена скальная. Лежащие на горе камни нависают над всей этой дорогой и могут в любой момент пойти вниз.

– Другой дороги нет? – мрачно спросил Булгаков.

– Нет! – чётко ответил Рустам.

– Не было найдено! – хором подтвердили егеря и казаки.

– Вот что я вам скажу, господа, – отрывая глаза от карты, задумчиво произнёс Булгаков. – Если и есть место, где мы наиболее уязвимы, то это здесь! Если Сухрай-хан прознает о нашем местоположении, нет места, более подходящего для истребления корпуса, как это. Посему приказываю: подполковник Баранов, вышлите своих казаков пятью-шестью разъездами вперёд в долину. При малейшем подозрении на засаду – палите в воздух или в противника. Ваше дело – предупредить корпус о возможной засаде.

– Можно самому в авангарде выехать? – не выдержал Баранов. – У меня Терского семейного войска 75 человек в наличии. С ними и пойдём вперёд.

– Езжайте с Богом. А вы, Пётр Фёдорович, – Булгаков обернулся к командиру драгун Апраксину, которого, как ему казалось, вытащили едва ли не из гроба только ради того, чтобы старик перед смертью мог побаловать себя ещё одной звездой, – ведёте таганрожцев и астраханцев вслед за казаками. Сам же я поведу егерей и боеприпасы. Первый батальон гренадёрского Кавказского полка проследует с частью обоза в арьергарде. Второй же батальон гренадёр остаётся с основной частью обоза на перевале и будет осуществлять прикрытие этого обоза и всей бригады. С собой мы берём только фуры, нагруженные порохом, ружьями, ядрами. Всё лишнее оставляем здесь!

Приведя себя в порядок и отдохнув, уже в три часа пополудни, повернув на юго-восток, Булгаков двинул свои войска в урочище Дечумагатан, где заканчивались владения Табасаранского кадия и начинались земли Али-хана, засевшего в Дербенте. Четкая организация позволила уже к полуночи 2 мая передовым подразделениям спуститься в долину. Но узкая дорога не позволила сделать это быстро всему корпусу. Булгаков знал, на какой риск он шёл, решив без отдыха преодолеть хребет Бент, но при этом он прекрасно сознавал, что такой молниеносный бросок к Дербенту, да ещё в ночное время, в случае удачного исхода резко меняет положение сил. Лишив персов манёвра и возможности заблокировать дорогу, с которой выбить противника практически будет невозможно, генерал решал несколько задач. Во-первых, он безопасно ночью, когда активность горцев спадает на нет, выводил войска на позицию. Во-вторых, появление его под стенами Дербента становилось полной неожиданностью для защитников города, разведка которых просто не успела бы доложить об этом манёвре. В-третьих, Булгаков своим марш-броском перехватывал все дороги, ведущие на юг, и полностью блокировал возможность получения подмоги. И, в-четвёртых, он вовремя успевал попасть на позицию, не ломая тем самым общий план операции.

И всё бы ничего, но одна из повозок, следовавшая в обозе, буквально развалилась на части прямо посреди тропы. Казалось бы, мелочь, но эта мелочь остановила весь корпус. Растянувшаяся на полтора десятка километров цепочка русских солдат превращалась в отличную мишень для горцев. Но благо сами горцы о движении русского корпуса до последнего момента так и не узнали. Времени на обдумывание ситуации было не много, и боевой опыт егерей сам подсказал решение проблемы. Неизвестно, кто точно, но кто-то из стоявших ближе всего к повозке солдат потихоньку начал её разгружать и по цепочке передавать содержимое повозки назад. Повозка была нагружена пулями и порохом. Так в течение какого-то получаса две егерские роты были вооружены двойным запасом пуль и пороха, а ставшую ненужной повозку просто столкнули с дороги в пропасть.

Ближе к полуночи основные силы корпуса, пройдя более восьмидесяти вёрст и успешно преодолев сложный горный хребет, начали сосредотачиваться в долине Дечумагатан, в восемнадцати верстах от стен Дербента, так и не дойдя до лагерного места, где корпус уже ожидали более мобильные казачьи и драгунские полки. Это был второй момент, когда налёт горской кавалерии мог с ходу уничтожить бригаду Булгакова даже малыми силами. Но и этот момент противнику реализовать не удалось. Как и не удалось, впрочем, в эту ночь встать нормальным лагерем измученному переходом корпусу Булгакова. Оставив обозы на перевале, войска не имели при себе палаток. Вследствие проливного дождя, лившего весь следующий день, вся долина в несколько часов покрылась водою, и люди были вынуждены всю ночь простоять в воде, не смыкая глаз. Сохранились воспоминания очевидцев, которые подробно описали произошедшее: «На сем переходе все солдаты и офицеры понесли большие трудности; даже сам генерал Булгаков ночевал на пути без покрова, преданный ненастью погоды и понеся много беспокойства в продолжение дня. Во всю ночь шел дождь. Нагорные жители партиями бродили повсеместно, удивляясь многолюдству и трудам наших солдат; особенно занимали и ужасали их пушки. Оставшиеся обозы и артиллерия уже к рассвету следующего дня при помощи казаков и почти всей пехоты вышли из ущелья. Перешед через селение Мурза-Бека, брата Кадиева, отряд вышел с гор на плоскогорье к большой речке; от сильного дождя в продолжение ночи вода вышла из берегов в потопила лагерь так, что везде оной было по колено».

Только ясное и тёплое утро 3 мая дало возможность солдатам обогреться и обсушиться.

– Ваша светлость, Сергей Алексеевич! – разбудил едва сомкнувшего глаза Булгакова подполковник Баранов. – Новая напасть!

– Что случилось? – кутаясь в шинель, пробурчал генерал.

– Стерва[41] на дороге валяется! Это лошадь подъесаула Верховцева. И ещё пять лошадей пало.

– Где?

– У водопоя!

– Сейчас же отогнать коней от реки!

Наспех накинув на плечи шинель, Булгаков подошёл к воде. На берегу недалеко друг от друга лежали все шесть туш павших лошадей. У одной из них во рту торчало недоеденное зонтичное растение. Генерал взял его в руки, надев предварительно перчатки. Осмотрев его, он произнёс:

– Кошачья петрушка[42]… Вот что, Баранов, пусть коноводы спустятся вниз по реке и найдут другое место для водопоя, где этой гадости нет! Лошади изнурены, жрут всё подряд. Нам только в довершение всех бед без кавалерии не хватало остаться!

Неприятность, случившаяся с лошадьми, заставила перенести лагерь на три версты вниз по течению.

В полночь был разбит новый лагерь. После полуночи прибыл сам Булгаков. Первым делом генерал распорядился позвать к себе Баранова.

– Задача у нас следующая, – официально, подчёркивая важность момента, произнёс Булгаков. – Отрядите свежую сотню казаков, что не поставлена на ночь в караул, для открытия дороги на Дербент. Возьмёте хопёрцев. Они прибыли в лагерь первыми и должны будут к утру хорошо отдохнуть. Кто возглавит казаков?

– Хопёрского полка поручик Миронов. Он у нас завсегда в разведку ходит. Противника носом чует. Казаков бережёт, но не трусит. Умно воюет.

– Предупреди его и сам отправляйся спать. Завтра день будет горячий!

Утро следующего дня выдалось тёплым и по-весеннему приветливым. В такие дни нельзя умирать. Солнце протягивало к людям свои ласковые лучи, отогревало тела и души солдат, потрёпанные непогодой и сложным переходом.

– Сотня, по коням! – скомандовал командир казачьего отряда Миронов, и выстроившиеся в колонну по два хопёрцы двинулись к ближайшей деревне, видневшейся в долине.

Посёлок Сенгер, куда спустя два часа вошёл отряд Миронова, располагался в десяти верстах от лагеря корпуса генерала Булгакова и казался совершенно безлюдным. Казаки остановились в центре главной улицы и спешились.

– Не к добру эта тишина! – произнёс командир, обнажая саблю.

– Персияне, видимо, ещё с ночи узнали о нашем прибытии и, опасаясь военных действий, укрылись за стенами Дербента, – произнёс, поразмыслив, сотник Гречкин, верный помощник Миронова. – Разреши, ваш бродь, я съезжу, осмотрюсь. Глядишь, кого и найду!

– Езжай, сотник, да гляди в перепалку не вступай! Кого найдёшь – пали в воздух и что есть духу сюды возвращайся! Да, вот что ещё: коня пуще своей жизни береги! Коли убьют верного друга под тобой, до самого Дербента пешком пойдёшь!

– Понятно, ваш бродь! – улыбнулся в ответ Гречкин и, вскочив на коня, через минуту скрылся за ближайшим забором. Долго сотника отряду ждать не пришлось. Спустя всего лишь десять минут он в окружении стада баранов и овец предстал перед командиром. Поперёк седла лежал связанный человек и пытался что-то сказать.

– Это кто? – кивнув головой в сторону пленника, спросил поручик Миронов.

– Это единственный человек, персианин, которого удалось найти в этом Богом забытом месте, – довольный собственным поступком, доложил Гречкин. – А это – военный трофей!

Гречкин широким охватывающим жестом указал на баранов. Но, перехватив строгий взгляд командира, тут же перестал улыбаться.

– И что мне с этим добром прикажешь делать? Ладно, отряди кого-нибудь из казаков, который бы отвёл в лагерь баранов и пленника. Я послал разъезд к дороге, идущей вдоль моря. Её тоже нужно перекрыть.

Какое-то время спустя казаки доставили в Сенгер ещё двух торговцев-персов, шедших с юга в город. Знать бы им, что эти двое последних были посланниками Сухрай-хана, обещавшего поддержку осаждённому городу. Однако эти обещания из-за стремительности манёвра русских войск оказались невыполнимы. К тому времени все дороги, ведущие в Дербент, были перекрыты казаками.

Сразу у выезда из деревни казачья сотня напоролась на конный персидский пикет, который, уклонившись от боя, поспешил отойти к городским стенам. Увлечённые преследованием, казаки ворвались в ханские сады, где пленили ещё троих торговцев и захватили шесть арб, запряжённых буйволами. Арбы были нагружены мукой и следовали в Дербент для обеспечения осаждённых провизией. Этот последний караван так в город и не попал. Их владельцы – армяне – беспрекословно отдали провизию поручику Миронову под расписку о выкупе у торговцев всего их груза вместе с волами и арбами.

Тем временем в 11 часов утра Булгаков отрядил основные казачьи силы в подкрепление сотне Миронова, а чуть позже, возглавив егерские и драгунские подразделения, сам покинул лагерь.

Пока Миронов разбирался с пленёнными им армянами и персами, подошли казачьи полки. Подполковник Баранов, осмотрев переправу через речку для отряда, приказал передовой команде подступить к Дербенту. Разбив сотню на мелкие подразделения, Миронов выдвинул своих хопёрцев по дороге, ведущей в Дербент вдоль моря, тем временем сам Баранов навёл переправу у разрушенного персами моста.

Со стороны моря послышался шум. Редкие одиночные выстрелы очень скоро переросли в настоящую канонаду.

Только что въехавший в деревню Сенгер генерал Булгаков не на шутку обеспокоился:

– Началось! Что за перестрелка?

Взъерошенный штаб-офицер не смог ответить на вопрос. Все устремили взгляды к морю, но изрезанная балками и оврагами местность не позволяла узнать, что происходит. Вдруг у дороги, по которой недавно отбыли казаки Миронова, появилось облачко пыли. Загоняя коня, к селению приближался казак.

– Спешно, ваше превосходительство! – выпалил израненный всадник. – Высылайте наш полк. Сотне не совладать с такими силами!

– Гречкин? Сотник? Из хопёрцев?

– Точно так! Послан за подмогой поручиком Мироновым! Пройдя по дороге вдоль моря к Дербенту четыре версты, напоролись на неприятельский пикет. Вскорости персы подтянули до полутысячи всадников и потеснили нас на версту. Поручик Миронов с трудом собрал сотню и жестоко обороняется, но силы на исходе…

Не дослушав сотника, генерал вскочил на коня и скомандовал:

– Казаки, так у моря умирают ваши братья! Затем ли мы прибыли, чтобы лить свою кровь понапрасну? За мною, на выручку поручику Миронову!

Удар Хопёрского полка был столь мощен и стремителен, что, не дожидаясь развязки боя, защитники Дербента бросились под защиту его стен. Генерал Апраксин к тому времени развернул две пушки полевой артиллерии и поддержал огнём наступление казаков. У самых стен города персидская кавалерия спешилась и, будучи подкреплённой высланной из города пехотой, заняла удобные для обороны места: защитники города прятались за валунами и в оврагах, и выбить их оттуда оказалось не так уж просто.

Уже под вечер, после подготовленной артиллерийской подготовки, находясь всего в полутора верстах под стенами Дербента, Хопёрский казачий полк произвёл ещё одну атаку. К хопёрским казакам подошли Семейное поместное казачье войско и несколько человек, которых послал в помощь русским кадий Табарасанский. Два с половиною часа продолжалась ужасная ружейная пальба с обеих сторон, в результате которой погиб один офицер и было ранено трое казаков и три лошади. Потери защитников города были гораздо ощутимее. На поле боя осталось около двухсот человек.

Генералы Булгаков и Апраксин, успешно переправившие через реку части регулярной кавалерии, развернули их в боевые порядки. К казакам на выручку пришли два драгунских полка. К концу дня стрельба прекратилась и дело довершили спешившееся драгуны. Сотня драгун, посланных по косогору влево, ударила во фланг неприятелю, что и заставило защитников Дербента скрыться в город и продолжать стрельбу уже с его стен, впрочем, без всякого вреда. Остатки персов собрались у двух городских ворот, что позволило русским артиллеристам довершить картину разгрома. Несколько выстрелов из пушек оставили на поле боя ещё двадцать человек персов.

Соединившийся отряд Булгакова к полуночи расположился в урочище Куруты, в 2 верстах от города. Ночь была лунная, светлая. Место перестрелки заняли егерские батальоны с полевыми орудиями артиллерии, вправо от них к морю расположились казаки, а левый фланг, прикрытый садами, заняли драгунские пикеты.

На следующий день, 4 мая, Булгаков рекогносцировал крепость и отдал приказ начать её обстрел из батальонных пушек и из единорога. Пушечные гранаты вызвали в крепости пожары, которые быстро тушились защитниками. Обороняющие Дербент персы не заставили себя долго ждать с ответом, и, пока русские пушки в очередной раз перезаряжались, со стен крепости было произведено три выстрела, которые были так хорошо направлены, что их ядра с минимальным перелётом ударили в то место, где были расположены орудия русского корпуса и стоял сам генерал Булгаков со своим штабом.

Булгаков расположил свой лагерь не далее полукилометра от городских стен, в ханских садах, обнесённых довольно глубоким рвом. Таким образом, каждый полк и батальон находился в своеобразных окопах. Лагерь оказался очень удачно расположенным: при непосредственной близости к крепости он обладал ценным свойством. Ханские сады, в которых он был разбит, дарили приятную прохладу в зной. В садах были инжирные и яблоневые деревья, но Булгакову наслаждаться удачным расположением лагеря было некогда, и все деревья почти сразу были вырублены на туры и фашины.

В ночь с 3 на 4 мая 1796 года напротив замка Нарын-Кале промелькнуло три тени. Они бесшумной поступью с обнажёнными тесаками спускались с предгорья в сторону костров, горевших у южных стен Дербента. Неожиданно у края тропы, по которой скользнули тени, выросли два человека в егерской форме.

– Стой, супостат! Стрелять буду! – крикнул один из егерей. Его молодой звонкий голос разрезал тишину ночи и всполошил приютившихся в соседнем кустарнике на ночь птиц.

– Чего орёшь! – одёрнул его второй егерь, видимо, старший караула.

– Чужой и не поймёт твоё «стрелять буду»! – раздался третий голос со стороны дороги. – Бой красен мужеством, а приятель – дружеством!

– Свои, что ль? – опять раздался молодой голос.

– Чужих нет, а своих мало! – последовал ответ со стороны тропы.

Через какое-то время две тени поравнялись с егерями.

– Третьего батальона Кубанского егерского полка майор Карягин! Иду на установление связи с генералом Булгаковым в его лагерь! – представился незнакомец начальнику караула.

– Второго батальона капитан Сидоров! – отрапортовал караульный. – А это Парфёнов, юнец совсем. Недавно на службе, ещё всех премудростей не знает. Зато приклад цельный и глаз остёр! В штуцерники просится!

– Ещё бы воевал, да пищаль потерял! – съёрничал кто-то за спиной Карягина.

– Сёмыч, Гаврила, не ты ли это? – заглядывая за спину Карягина, улыбаясь, поинтересовался капитан Сидоров.

– Да, кто ж нашего Сёмыча не знает? – подтвердил Карягин.

– Вы одни?

– Нет. С нами ещё армянин-проводник Вани. Он хорошо здешние места знает, торговал когда-то с отцом в Дербенте.

– Хорошо, сейчас подойдёт смена, и я вас отведу к генералу. Мы давно вас ждём!

Так в эту майскую ночь сомкнулось плотное кольцо вокруг Дербента. Карягин был вестником этого события. Валериан Зубов, при всех своих недостатках, оказался прозорливым и талантливым военачальником и неплохим дипломатом. Дербент был обложен вовремя и со всех сторон. За спиной у русской армии остались сочувствующие или приведённые в русское подданство местные князьки. Можно было, не опасаясь удара в спину, приступать к штурму. Выход корпуса генерала Булгакова к Дербенту с юга лишил всякой надежды получать подкрепление и снабжение осаждённого города от дяди Али-хана – Казикумухского правителя Сухрай-хана.