И смолкнул ярый крик войны:

Всё русскому мечу подвластно.

Кавказа гордые сыны,

Сражались, гибли вы ужасно;

Но не спасла вас наша кровь,

Ни очарованные брони,

Ни горы, ни лихие кони,

Ни дикой вольности любовь!

Поручик Хопёрского казачьего полка Миронов с небольшим конным разъездом расположился у дороги, примыкавшей к морю. Морская гладь завораживала своим спокойствием, а ночной мрак придавал водной глади загадочности. Казалось, ничто не может потревожить покой вечности, отражённый на иссиня-чёрном водном покрывале Каспия.

Хопёрский казачий полк утренним приказом генерала Булгакова был отведён на заднюю линию и взял под охрану дороги, ведущие в Дербент, и побережье, прикрыв русский корпус со спины. Поручик был строг с подчиненными и, несмотря на весеннюю зябкость, запретил разводить костры, чтобы не вскрыть положение казачьих пикетов и спрятанных по балкам сотен.

– Что, сотник, пригорюнился? – дружески похлопав по плечу своего продрогшего кума, спросил Миронов у Гречкина. – Немного ещё осталось. До рассвета дотянем, а там смена придёт. Семейные…

– Да пока придёт! – сплюнув, в сердцах ответил сотник. – Околеем тут к утру. Чего ты нас, поручик, на берег-то выгнал? Вон, сотня-то в балке ночует, без костра, так хоть и без ветра. А мы тут Богу душу отдаём. Ну какое чудо безголовое ночью в воду сунется? Али наших ожидаем с моря? Астраханцев?

– А может, и наших…. Не знаю, сотник! Приказ таков, генералу виднее. На войне не бывает безопасных мест. Сейчас из крепости только один выход – морем. И времени у персиан мало. Не сегодня-завтра штурм генеральный…

Не успев договорить, Миронов привстал и подал знак рукой. Все стихли. К берегу, не далее сотни шагов от пикета, приближалась лодка. Миронов знал, что их пикет находится в нескольких верстах позади основной массы корпуса Булгакова и охраняет побережье на случай, если персы решат высадить морской десант и ударить с моря. Но лодка была одна, да и людей в ней было немного.

Неожиданно на ночных морских путешественников накинулись какие-то люди, приблизившиеся к лодке с южной стороны побережья, которое уже не контролировалось русскими войсками.

Быстро оценив обстановку, поручик понял, что он и его казаки стали невольными свидетелями событий, в стороне от которых в данных обстоятельствах оставаться было никак нельзя. Миронов подал знак разъезду, и казаки, обнажив шашки, с диким улюлюканьем понеслись в сторону высадки. Люди, приплывшие на лодке и вступившие в бой с незнакомцами, будучи атакованы с разных сторон, быстро сообразили, что перевес не на их стороне. Бросившись на колени, они на фарси стали умолять пощадить их. Между тем казачий поручик решил прояснить ситуацию и, прежде всего, обратился к группе бедно одетых крестьян, которые атаковали лодку первыми. Крестьяне оказались армянами – обитателями посёлка Самура. Ещё издалека заметив в море лодку, они решили её захватить. Лодка двигалась со стороны Дубарей, и армяне догадались, что это хитрый Али-хан послал за подмогой гонцов. Как показал дальнейший допрос, армяне не ошиблись. Спешившись, Миронов пересчитал пленников. В числе захваченных оказались три персидских чиновника разных рангов из свиты хана и двенадцать их слуг. Они отплыли на лодке из Дербента, чтобы, обойдя русские посты, доставить кубинскому наибу, ханам Бакинскому и Кази-Кумухскому письма, в которых союзники шейха Али-хана приглашались совершить набеги на тылы отряда Булгакова. Шейх Али-хан писал своим союзникам, что «войско беззаконных город совсем окружило и в одну ночь сделало приступ к новой нашей батарее с 1000 человек лучших воинов, но, при помощи Божьей, много мы из них побили; после же сего, хотя и стреляют они в город, но нимало тем не вредят». В награду за помощь Али-хан обещал невольников (видимо, из числа русских солдат) и русский обоз на разграбление.

– Вот же наглец этот Али-хан. Правда лишь то, что вреда от нашей стрельбы действительно не много. Хорошо, что вражины об этом не узнали. Молодцы, армяне! – заключил Миронов. – А ну-ка, берём этих молодцев – и к генералу. Он разберётся, что с вами со всеми делать.

– А с лодкой что делать? – озадачено спросил Гречкин.

– Да, бросать просто так жалко… А знаешь что? У меня появилась мысль.

Миронов отвёл Гречкина в сторону и о чём-то долго шептался, после чего сотник вскочил на коня и галопом поскакал в сторону балки, где укрылась его сотня.

Наутро пред ясны очи генерала Булгакова предстали армяне и пленённые ими персы. Ознакомившись с сутью ночного инцидента, генерал, недолго думая, приказал отправить пленников к графу Зубову, а армян определить в интендантскую службу. Целый день Булгаков занимался построением батареи. Место для её закладки он выбрал на небольшой возвышенности всего в 200 саженях от городских стен. На её возведение ушёл целый день. К вечеру в лагере появился Гречкин. Сияя, как медный пятак в базарный день, сотник доложил Миронову:

– Доплыл! И туда, и обратно.

Генерал Булгаков, ставший невольным свидетелем разговора, живо поинтересовался:

– Куда доплыл? Что ж это, поручик, твои казаки вместо службы в море прохлаждаются?

– Никак нет! – по-военному чётко ответил Миронов, но успел пригрозить кулаком своему куму в тот момент, когда генерал на миг отвернулся. – Сотник выполнял мой план. Я дерзнул предположить, что раз на лодке можно выехать из крепости, то на ней же можно туда и попасть, для чего я послал сотника Гречкина и ещё восьмерых дюжих казаков из его сотни проверить стены, уходящие в море. Сколь они далеко в море удалены и какие глубины вокруг них.

– Молодец, поручик! – похвалил за смекалку Миронова генерал Булгаков. – И что выяснилось? Рассказывай!

– Как подошли мы к стенам со стороны моря, – начал свой рассказ сотник Гречкин, – так сразу же и заприметили, что никакой охраны там нет. Я у самого берега прыгнул в воду и решил пройти вдоль стен, чтобы установить, можно ли водой обойти стену и попасть в город с той стороны. Так вот, доложу я вам, что стены те, что уходят в море, сильно осыпались, и вдоль них не глубже чем по пояс в воде можно обойти укрепления и проникнуть в Дубари.

– Полк пройдёт? – всё с большим интересом спросил Булгаков.

– Не только полк, бригада вся целиком за несколько часов может обойти стену.

– А конные?

– Думаю, смогут. Только мы – казаки, а не драгуны. Нам через реки вплавь привычно перебираться, а драгунам мосты подавай…

– Не забывай, сотник, что я сам из казаков!

– Помню, ваше превосходительство!

– Молодец, Гречкин! Молодец! Золотой ты мой казак! Жалую тебе за смекалку и военную хитрость собственный кинжал!

Ошарашенный сотник, разведя руки, стоял как вкопанный, не зная, как реагировать на действия генерала. Между тем Булгаков снял свой кинжал и просто вложил его в руки сотника.

– Носи! Пусть он помогает тебе в бою, как мне помогал! – напутствовал Булгаков казака. – Когда он тебе жизнь спасёт, помянешь старого генерала! А ты, Миронов, распорядись, чтобы на захваченной лодке учредить морской разъезд. Со стен персы лодку свою увидят. А в ней увидят и наших казаков. Вот и отпадёт у них охота морем посылать за помощью. Мы же, сотник, с тобой не мешкая отправляемся на доклад к его превосходительству.

Когда Булгаков и Гречкин вошли в графский шатёр, Зубов с какой-то злой ухмылкой мерил шагами небольшое пространство палатки, периодически останавливаясь у стола, и, схватив перо, быстро записывал очередную блестящую, по его мнению, идею. Не заметив Булгакова, который не решился оторвать графа от его мыслей, зная, как тот не любит, когда его отвлекают, Зубов, щёлкнув пальцами, позвал дежурного офицера и коротко приказал: «Войдите!» Так генерал и сотник вынуждены были стать невольными свидетелями разговора, который впоследствии изменил весь ход осады Дербента. Только теперь, в ожидании визитёра, Зубов обратил внимание на Булгакова и его спутника. Решив, что лишними они не будут, главнокомандующий указал им на место у бюро в дальнем конце палатки и наскоро ознакомился с результатами вылазки казаков. Поблагодарив Булгакова и казака за прекрасную идею, в ответ Зубов сообщил, что пойманные утром казаками персидские шпионы уже допрошены и находятся под стражей до окончания осады. Едва Зубов успел ознакомить гостей с новостями, как в палатку вошёл полуголый армянин средних лет в сопровождении караульных гренадёр. Тут же бросившись в ноги Зубову, он ухватился за полу графского камзола и начал её целовать. Главнокомандующий, человек сентиментальный, растрогавшись, поднял с колен армянина и просил поведать ему причину своего визита.

Зубов уже знал, что этого армянина нашли под утро у крепостной стены казацкие пластуны, и единственной просьбой этого человека была разрешение повидаться с колченогим русским графом. Казаки успели заметить, что с одного из зубцов башни свисала верёвка, по которой, видимо, армянин и спустился.

В палатку ввели юного Вани, который пользовался заслуженной славой хорошего переводчика при лагере. С момента пропажи Карягина Вани не находил себе места. Зубов же, видя горе армянского мальчика из-за гибели русского офицера, сжалился и оставил его при себе, чтобы в любой момент была возможность воспользоваться языковыми способностями юноши. Вот и сейчас, тяжело вздохнув, Вани приблизился к Зубову и начал переводить сбивчивую речь своего соотечественника.

– Как только русские войска прибыли под стены Дербента, мы, богатые армяне дворов до ста, решив, что город рано или поздно будет сдан, для спасения своих семей и имущества от бедствий и тягот военных действий созвали меж собой тайный совет. На нём мы решали, как пособить русским войскам, чтобы они поскорее вошли в город. В то время вы начали стрелять по башне Нарын-Кале. Зная, что вы выбрали для бомбардировки одну из самых толстых и новых башен, и что успеха иметь в этом месте вы не будете, решили отправить меня к вам, чтобы я указал слабые места крепостной стены. Ударив по ним, вы пробьёте брешь и без труда войдёте в город.

– Меня берут сомнения, – задумчиво произнёс в ответ Зубов. – Существуют ли такие места в этой чёртовой стене, которую из тысячелетия в тысячелетие укрепляли тысячи рук?

– В знак преданности я расскажу вам, где находится источник, который снабжает крепость водою! – вновь упав на колени, с отчаянием в голосе воскликнул несчастный армянин. – Без него, если отвести воду в другую сторону, граждане не смогут продержаться и дня!

Зубов, обняв его за плечи, снова поднял с колен армянина.

– Ермолова ко мне! – крикнул он, выглянув из палатки.

Прибывший к Зубову артиллерист сразу же получил задание построить не далее чем в сорока саженях от стен ещё две флеш-батареи и сосредоточить их удар только по указанным армянином местам на крепостной стене и башне. Генерал Булгаков должен был со своей стороны вовремя изготовить свою часть войск и нанести одновременный с основными силами удар со своей стороны.

К вечеру 8 мая всё было готово для решительных действий со стороны русских, однако в этот день произошло событие, которое перечеркнуло мнение многих излишне самоуверенных генералов о безопасности тылов.

Вернувшись в свою ставку под южные стены Дербента, генерал Булгаков узнал от своих интендантов о прибытии транспорта с провиантом. Помня о том, что территория в тылу его корпуса слабо контролируется русской армией, он приказал выделить от каждого полка отряда южной стороны обозы и направить их навстречу транспорту, шедшему с провиантом под прикрытием Гренадёрского батальона. Едва выступивший первый обоз Кавказского гренадёрского полка, не успев отойти от лагеря и десяти верст, был атакован отрядом горцев, подвластных Хамбутаю, хану казыкумыцкому. Джигиты, хозяева горного Дагестана, воспользовавшись слабостью охранения, разграбили четыре повозки и пленили девять русских кавалеристов, в перестрелке погибло ещё два гренадёра. Нападавшие заплатили жизнью тринадцати своих человек за дерзкое нападение. Пикет казачьего Семейного войска, заметив бегущих со стороны обоза солдат, тут же дал знать об этом генералу Булгакову. Немедленно в погоню за горцами был послан Хопёрский казачий полк, вслед за ним выступили и остальные полки лёгкой кавалерии, которые генерал возглавил лично. Добравшись до разграбленного обоза, Булгаков понял, что горцы успели скрыться в горах и возвратились в лагерь, послав в преследование Хопёрский казачий полк. Хопёрцы гнались за нападавшими около двадцати пяти верст. Хорошей подмогой казачьему отряду стали двести всадников Мурза-Бека, брата Кади-Хана, присоединившихся к ним по дороге. Мурза-Бек, узнав о намерении Хамбутая напасть на транспорт российских войск, приготовился, по его словам, защищать его. Только к вечеру так и не догнав грабителей, Хопёрский полк вернулся в лагерь.

Падение передовой башни позволило российской армии, спустившейся с неудобных каменистых склонов на северо-западную сторону цитадели, заложить траншеи в непосредственной близости от городских стен. К вечеру всё было готово.

– Наши силы размазаны по всему периметру крепостной стены. Собрать войска в единый кулак – значит обнажить фланги и тылы, – рассуждал граф Валериан Зубов, выбивая табак из давно погасшей трубки, – но позиция больно хороша. Однако долгое стояние разлагает войска и порождает сомнения. Послушай, Ермолов, каковы силы нашей артиллерии?

– Ваше сиятельство, – задумчиво произнёс Ермолов. – Крепостной артиллерии вовсе не имеем. Говорят, она на подходе в отряде князя Цицианова, коего ждём со дня на день. 12-фунтовые орудия наибольшего калибра – единственное, что мы можем выставить против Дербента, однако же и их действие вы имели возможность наблюдать. Что горохом о стену!

– Что вы предлагаете, майор? Измором брать город? Стоять здесь до второго пришествия?

– Отнюдь, ваше сиятельство! Твердыне крепостных стен можем противопоставить тактику. Постоянным приближением батарей к городу и сокращением дальности выстрелов мы можем всё же попытаться пробить стену, если бить по указанным армянином местам. Для сего прикажите заложить батареи напротив тех мест, собрав все 12-фунтовые пушки в эти батареи.

– Сколько же их всего у нас в армии?

– Одиннадцать! – не задумываясь, выпалил Ермолов.

– Вот что, майор, ты не серчай, что я вспылил на тебя. Нервы, знаешь ли, братец. А идея хорошая. Молодец! Если пробьём стены, будешь представлен к Владимиру 4 степени. Ни милостями, ни наградами не обделю! И, конечно же, ждёт тебя, братец, очередное звание! Об этом лично позабочусь, не позабуду!

– Рад стараться! – радостно выпалил Ермолов.

Зубов позвал дежурного офицера и велел разыскать генерала Бенингсена. Когда генерал появился в палатке, командующий без лишних слов изложил ход мыслей Ермолова.

Ещё во время штурма гренадёрами и егерями башни-бурджулы, желая усилить впечатление, которое произвело это событие на жителей города, высыпавших на крепостные стены и следивших за штурмом, Зубов приказал приготовить к вечеру всё необходимое для заложения траншей. Приказ был выполнен вовремя, и, после личного осмотра местности командующим Каспийским корпусом, решено было сосредоточить основные силы против цитадели Нарын-Кале – центра сопротивления крепости.

К чести командующего, стоит отметить, что выезжал он на рекогносцировку ежедневно в сопровождении инженерных офицеров, которые помогали Зубову вникнуть в технические проблемы осадной фортификации. Накануне инженерными офицерами и самим графом Зубовым было произведено обозрение города для заложения батарей и подведения траншеи. Русские войска со всех сторон обложили город не далее 400 сажень от крепостных стен. Во время движения наших войск из городских пушек производилась постоянная стрельба, которая из-за дряхлости и несовершенства крепостных орудий была абсолютна безвредна. Для ведения контрбатарейного огня в ночь на 7 мая в 200 саженях от города с южной его стороны была заложена батарея для пяти тяжелых орудий, а с северной против третьей башни сделана батарея из четырёх таких же пушек и одной мортиры. В нескольких местах особо поставлено было по 2 орудия.

Впоследствии Варвара Бакунина, в целом скептически относившаяся и к Зубову, и ко всему походу, будучи свидетелем происходящего напишет: «Каждый из наших генералов хотел иметь свою батарею, не справляясь о том, будет ли она полезна или нет, чтобы впоследствии можно было сказать: «батарея такого-то». Некоторые из этих батарей не причинили персам никакого вреда, но послужили предлогом для раздачи наград – что и требовалось…» Не знаю, сколь справедливы эти слова, сказанные женщиной, слабо разбирающейся в военном деле, но в целом решение Зубова произвести мощный артобстрел города оказалось решающим фактором для его сдачи.

К утру 9 мая траншеи были вырыты и построены брешь-батареи на пять и на шесть двенадцатифунтовых пушек. Причём шестипушечная батарея, которой командовал Ермолов лично, была расположена всего лишь в 40 саженях от крепостной стены.

Гул десятков орудий артиллерийских орудий Кавказского корпуса огласил окрестности. Ядра градом посыпались на стены Дербента.

В «Отечественных записках» Илья Тимофеевич Радожицкий, вставить ссылку о нем человек замечательный во всех отношениях, описал впечатление от этой бомбардировки своего командира генерала Ермолова, под началом которого ему пришлось служить во времена нашествия Наполеона: «9-го мая с наступлением дня со всех батарей открылась по городу канонада; жители, не испытавши ещё ужасного действия артиллерии, со стен города поздравляли насмешливо солдат с праздником и отвечали на пушечные выстрелы ружейными. Пятипушечная батарея против угловой башни города с южной стороны действовала так удачно, что к полудни разбила оную на три сажени сверху; равномерно и прочие батареи нанесли большой вред городу».

Вскоре стал заметен ощутимый урон, который причинили русские пушки стенам крепости. К ночи многие были повреждены до такой степени, что, казалось, хватило бы и одного толчка рукой, чтобы каменные исполины, покрытые многовековым мхом, рухнули как карточный домик.

Впечатление на жителей Дербента этот артналёт произвёл неизгладимое. Сторонники сдачи города активизировались и объединились вокруг Пери Джахан-ханум. Но её брат, горячий Али-хан, лишь разозлился и приказал выставить на стену в том месте, где твердыня дала трещину, единственную крупнокалиберную чугунную пушку, доставшуюся городу в наследство от Петра I, взявшего Дербент штурмом. Но произвести выстрел эта пушка не успела. Меткое попадание ядра с батареи Ермолова сбило зубец и обрушило верхний край стены вместе с пушкой в крепостной ров.

Непрекращающийся обстрел то ослабевал, то усиливался весь день и всю следующую ночь. Лишь под утро 9 мая, уставшие и почерневшие от пороха, артиллеристы на несколько часов забылись в глубоком сне.

Зубов сиял как медный пятак, когда к нему подбежал запыхавшийся командир егерей Лазарев. Граф заметно оживился.

– Ну как, милейший сударь, дело сделано? – радостно протирая руки, спросил Зубов.

– Вода от города отведена! – рапортовал Лазарев. – Русло перекрыто дамбой из фашин и земли.

Обняв егеря, Зубов раскрыл свою подзорную трубу и с нескрываемым любопытством стал осматривать результаты своей деятельности. Глядя на разбитые стены Дербента, он не знал, что в это же время за этими стенами в замке Нарын-Кале правитель Дербента, семнадцатилетний Али-хан, собрал военный совет, который, не видя дальнейших возможностей к сопротивлению, предложил правителю города сдать его.

Пери Джахан-ханум выскользнула с женской половины дома. В руках у неё было окровавленное полотно. Али-хан, зная сердобольное сердце сестры, догадывался, что она ухаживает за кем-то из достойных защитников родного города, раненных при штурме башни. Он видел, как истерзанное, залитое кровью тело внесли в покои девушки сразу после штурма бурджулы.

Покончив с перевязкой, Пери Джахан-ханум взяла слово.

– Брат мой, достойнейший из достойных, ты знаешь, да я и не скрываю, что была всегда против войны с русскими. Мы, жители Востока, всегда умели договариваться. И так часто бывало, когда наши враги становились друзьями благодаря слову. И в то же время нередко друзья становились врагами из-за желания доказать силой свою правоту. У меня в покоях находится раненый, мне для его омовения нужна вода. Час назад раздосадованные жители заправили фляги грязной жижей – последними каплями влаги, оставшейся в городе. Колодцы уже пусты. Этот раненый без воды умрёт, и очередная смерть пополнит список жертв бессмысленного сопротивления. А сколько за сегодняшний день без воды умрёт младенцев, стариков, женщин? Неужели твои амбиции стоят этих смертей? Я от отца много слышала о русских. И запомнила одно: русские никогда не разоряют города, которые берут штурмом. Эта нация умеет уважать врага и быть другом для тех, кто готов протянуть им навстречу руку.

Али-хан сидел, опустив голову. Подняв тяжёлый взгляд на сестру, он задал вопрос:

– Пери Джахан-ханум, сестра моя, не будет ли это выглядеть позором в глазах людей?

– Люди видели: ты сделал всё, что мог, чтобы отстоять город. И будут тебе благодарны, если ты не пополнишь список жертв теперь уже бессмысленными смертями.

– Кого же мы пошлём к Кызыл-Аягу?

– Следует послать единоверца. Армянский христианин сумеет лучше убедить русского графа прекратить огонь, чем правоверный мулла.

– Ты права, сестра, как всегда, права! Кого же мы пошлём?

– Я думаю послать депутатом Дадаша Степана, первого из армянского общества, человека почтенного и престарелого.

Все знали, что Дадаш Степан был любимцем ханской сестры, но, тем не менее, дали ему полную волю составить договор, какой он сочтёт нужным.

Лязгнули засовы, тяжёлая калитка отворилась, и посол мира, седой Дадаш Степан побрёл в сторону русских позиций, прямо туда, где батарея Ермолова осыпала ядрами крепостные стены. Пожилой армянин старался идти как можно быстрее, понимая, что каждая минута промедления будет стоить лишних человеческих жизней. Ермолов, заметив старика с клюкой, приказал прекратить огонь батареи. Выбежавшие навстречу старцу артиллеристы помогли ему добраться до Ермолова. Выслушав просьбу армянина доставить его в ставку, Ермолов велел посадить старика на коня и вместе с ним отправился к Зубову. Дадаш Степан был представлен Зубову. Он рассказал о положении в крепости и о своей миссии, сообщив, что Али-хан готов пойти на любые условия, лишь бы остановить кровопролитие, в ответ получил следующие «кондиции»:

1. Хан должен немедленно выслать ключи от города, вывести войска из крепости и сам явиться в стан российский.

2. Все жители города должны быть разоружены.

Эти два несложных условия капитуляции и принёс в Нарын-Кале старый армянин. Не дожидаясь ответа от Али-хана и сознавая, что инициатива полностью перешла в его руки, граф Зубов продолжил осадные работы.

Между тем, к вечеру 9 мая городские жители собрались в главной мечети города, выбрали муллу Хадыр-бека, сына Хаджи-бека Керчи, депутатом и отправили в русский лагерь с прощением о пощаде.

Али-хан, на руках у которого уже были «кондиции» графа Зубова, боясь восстания, не стал препятствовать волеизъявлению народа, а лишь о чём-то коротко переговорил с муллой перед тем, как тот оставил город.

Мулла явился в лагерь к генералу Булгакову с просьбой прислать к хану чиновника, знающего их язык, которому Али-хан мог бы чётко обозначить свою позицию на наметившихся переговорах. При этом было видно, что мулла что-то недоговаривает и обладает гораздо большими полномочиями. Булгаков, составив подробнейшее донесение для Зубова, получил в ответ приказ отправить муллу обратно в город под предлогом, что ему придется долго ждать ответа командующего русскими войсками. На прощание Булгаков посоветовал мулле, чтобы Шейх Али на следующий день лично посетил графа и начал переговоры непосредственно с ним. Уходя, мулла, скорчив загадочную мину, шёпотом сообщил, что Шейх Али-хан хочет сдаться.

– Хотел бы – сдался! – резко ответил генерал. – Не смею более вас задерживать, любезнейший!

Пока Булгаков беседовал с муллой с южной стороны Дербента, на северной генерал Беннигсен составил проект штурма города, одобренный графом. Идея казаков пришлась ему по душе. Предполагалось обойти город со стороны моря, которое, судя по словам казаков, было не глубоко, и кавалерия легко могла проехать вброд, без лишних потерь овладевая предместьем Дубары. По замыслу Зубова генерал Беннигсен с Владимирским и Нижегородским драгунскими полками должен был занять с моря предместье города, а пехоте приказано было готовиться следующей ночью штурмовать город.

– Не верю я этим персам! – резюмировал главнокомандующий. – По донесениям дальних разъездов, Омар-хан собирает десять тысяч конницы. Если станем медлить, хан ударит в спину всему корпусу Булгакова. Мы отсюда быстро не поспеем, и у персов появится шанс разгромить нас по отдельности. Если же учесть, что в городе ещё не менее десяти тысяч штыков, готовых в любой момент ударить нам во фронт, то опасность стояния может привести к катастрофе. Поэтому огонь не прекращать ни на минуту. Артиллерия уже начала сбивать зубцы с башен. В одном месте стены появилась трещина. Завтра решающий штурм!

К вечеру графу было доложено, что провиантские обозы и транспорты прибыли благополучно, что немного успокоило и даже развеселило Зубова.

Утром 10 мая граф Зубов приказал усилить обстрел города, который продолжался до двух часов пополудни, пока наконец угол одной из башен с южной стороны города не обрушился полностью. Через образовавшийся пролом под выстрелами вышел старый мулла. Медленно ступая по покатому склону, старик вспоминал, как 74 года назад он вручал ключи от города другому русскому – императору Петру I. Российский император пощадил тогда и город, и жителей его, а старейшин и ханов осыпал милостями. Как поступит сейчас с городом следующий русский покоритель? Преследуемый этими тяжёлыми мыслями, мулла добрался до батареи генерала Булгакова и объявил, что персы намерены сдаться и обещают убедить отказаться от сопротивления своего хана Шейха Али, если им обещают оставить жизнь, свободу и пощадить имущество горожан.

– На этих условиях мы готовы сдать город и сложить оружие, – заявил мулла.

Генерал Булгаков сообщил об этом графу, но бомбардировку без приказа прекращать не собирался.

В это время в Дербенте происходило шумное собрание горожан, которое выбрало пять представителей городских старшин и отправило их в штаб к Беннигсену с просьбой прекратить бомбардировку города. Беннигсен тотчас дал знать об этом Зубову и Булгакову просить о прекращении огня, к которому отправил через Дубары одного из покинувших город парламентёров вместе с вахмистром Сурковым. В то время как Сурков пересекал Дербент, граф Зубов приказал остановить бомбардировку Дербента, ответив персам, что если они не доставят ему через два часа ключи от города, то бомбардировка будет возобновлена.

Канонада прекратилась. Застывшие в напряжении полки, дымящиеся стволы русских орудий, крики со стен крепости – казалось, всё замерло в этот миг, и только скрип открывающихся ворот резким повизгиванием разорвал это безмолвное пространство.

Зубов распорядился отправить генерал-майора Савельева с Московским пехотным полком, батальоном Казанского полка и батальоном Кавказского егерского корпуса занять город. Но не успели русские войска приблизиться к городу, как из главных ворот им навстречу хлынула толпа. Шествие возглавляли старшины и представители различных горских племён, пришедших на помощь Али-хану. Подойдя к русским войскам, вся толпа стала на колени. Затем с ключами от города вышел стодвадцатилетний мулла и, обратившись к народу, стоявшему на стенах города, по обычаю спросил: отдать ли город победителям? Народ со стен единогласно отвечал: «Отдать!» Тогда старик сделал вид, будто отпирает ворота, и, положив ключи на блюдо, в сопровождении пяти городских старшин поднёс их генералу Савельеву. Произошло это в четыре часа пополудни. Вслед за жителями Дербента шёл сам Шейх Али-хан со свитой. Несколько в стороне шла его сестра Вике. На полпути к лагерю Савельев поручил заботу о них дежурному полковнику Миллеру-Закомельскому. Уже через полчаса собравшиеся на улицах и крышах домов жители Дербента наблюдали, как русские батальоны во главе с генералом Савельевым под музыку с распущенными знаменами входили в город.

Гарнизон Дербента, которым отныне командовал генерал Савельев, состоял из батальонов казанских и московских мушкетёров, сводного гренадёрского батальона, 4-го батальона егерского полка и двух рот 3-го егерского батальона. Егерям майора Карягина было предоставлено право охранять замок Нарын-Кале, на главном бастионе которого было поднято белое знамя. Ещё два батальона разместились в средней части города, а один занял Дубары. Не мешкая, были расставлены караулы у всех городских ворот и ключевых мест города.

Генерал Миллер-Закомельский препроводил Али-хана к графу Зубову. Шейх Али-хан шёл с низко опущенной головой. На его шее в знак покорности и признания своей вины висела сабля. Мысленно юный хан уже простился с жизнью, так как рассчитывать на милость со стороны русских, как ему казалось, после столь упорного сопротивления уже не приходилось. Хадыр-бек, самый богатый и влиятельный из жителей Дербента и первый советник хана, обратился к графу с речью:

– О, светлоликий Кызыл-Аяг! Если милости вашей явится справедливое желание наказать кого-нибудь, то пусть гнев его будет обращён на меня и на других советников юного Шейха Али-хана, а несчастный правитель должен быть помилован по молодости его лет.

Отвечая первому министру хана с улыбкой на лице и голосом, располагающим к себе собеседника, Зубов произнёс:

– Ах, что вы, милейший, встаньте с колен! Я не собираюсь никого карать. Юноша, ответственный за судьбу тех, кто находится за его спиной и под его всемилостивейшим покровительством, сделал всё, чтобы с оружием в руках защитить свой кров. Достоин ли такой благородный поступок наказания? Милосердие нашей императрицы не имеет границ, и я заранее обещаю ему помилование. Тем не менее, Шейх Али-хан должен искупить свою вину перед русскими, на глазах которых он запер ворота города, тогда как прежде он обращался к ним за помощью. Я думаю, если юный хан задержится в нашем лагере до тех пор, пока государыня не заблагорассудит возвратить ему свободу и все его права, в том не будет ничего плохого. Да и городу покой нужен. Надеюсь, Али-хан заслужит наше доверие своею покорностью и преданностью. Так что передайте хану, что я буду рад видеть его гостем в нашем лагере.

К немалому удивлению хана, великодушный победитель в лице графа Зубова вышел навстречу, принял с подобающим его сану уважением, старался быть услужливым и создал все условия, чтобы юный Алихан ни в чём не чувствовал дискомфорта, все его желания удовлетворялись тут же. Хан, вначале преисполненный страха, дрожал, но видя, как его принимают, в итоге успокоился. Главнокомандующий приказал разбить для побеждённого богатую и самую лучшую палатку зелёного цвета в знак уважения к вере, установил пред нею гауптвахту и даже назначил ему немалое содержание за счёт казны. Генерал Савельев, приставленный к хану якобы в знак особого почтения и внимания, на самом деле должен был наблюдать как за ним самим, так и за всеми его визитёрами и не допускать возникновения тайных бесед или заговоров. Сопровождающей хана свите рядом были отведены отдельные палатки.

Когда волна эмоций схлынула, Зубов уединился в своём шатре для написания рапорта российской императрице. «Оруженосец Екатерины II, те же ключи, от того же старца, принял 10 мая 1796 года…» – начал свою преисполненную пафоса реляцию 26-летний главнокомандующий.

– Между прочим, – вдруг что-то вспомнив, обратился к Беннигсену Зубов. – Передайте полковнику Миллеру-Закомельскому, что он назначается комендантом войск с внешней стороны крепости, и без его подписи на специальной бумаге ни одна мышь не должна покинуть или проникнуть в крепость. Равно теми же правами обладает и генерал Савельев, который усилиями своими по праву заслужил честь быть комендантом крепости. И передайте сестре Али-хана, что ей нет надобности покидать Дербент и разделять судьбу брата.

Наконец все формальности сдачи крепости были соблюдены, и Зубов вновь обратился к перу, чтобы закончить свою победную реляцию Екатерине II. «Крепость войсками в. и. в. занята, хан с саблею на вые, в знак, по их обычаю, признания преступления и повиновения без изъятия, предстал мне со своими чиновниками и содержится в стане моем. Гарнизон обезоружен. Я даровал всем жизнь, да лобызают мысленно, с благоговейным ужасом и любовью, побеждающую и вместе всех милующую десницу вашу». Граф не уточнил, что овладение Дербентом обошлось русской армии в 3 офицера и 47 солдат убитыми и 8 офицеров и 160 солдат ранеными.

Победителям досталось 5 знамён, 15 исправных медных и чугунных пушек и мортир, 13 пушек и одна мортира, приведённые в негодность во время осады, большое количество бомб и ядер, 115 плит свинца и гарнизон в одиннадцать тысяч человек. Взятые в плен 500 лезгин и представителей других дагестанских племён были взяты под стражу. Зубов обещал всем личную и имущественную безопасность. В войсках был зачитан приказ, запрещавший разорять и грабить город. Столь неожиданный оборот дела ободрил жителей, приготовившихся уже обменивать свой скарб на жизнь, и в тот же день торговцы на базарах начали продавать продукты, напитки, фрукты и различные товары.

Едва жители Дербента успели оправиться от утренних событий, на центральную площадь города въехал казачий отряд. Седобородый, с огромными бакенбардами генерал с мальчишеской лёгкостью соскочил с коня. Казаки также спешились. Коновод отвёл лошадей в сторону, а сами казаки очистили пространство вокруг генерала. Старый казачий генерал Савельев, находившийся под стенами крепости с первых дней осады, на правах новоназначенного коменданта города зачитал первый указ графа Зубова: «Владение Шейх Али-хана принимается под защиту России. Каждый, оставаясь спокойным в своем владении, будет обеспечен в личной и имущественной безопасности. В случае каких-либо претензий друг на друга никто не в праве разделываться сам собою, но должен обращаться к русскому главнокомандующему. Весь Дагестан и Дербентское ханство, находясь под покровительством России, обязаны положить конец взаимным распрям и мирною жизнью и послушанием заслужить благоволение императрицы. Управление ханства, ради лучшей уверенности от жителей, было поручено Пери Джахан-ханум».

– Волею главнокомандующего и императрицы нашей Екатерины я назначен комендантом города, – добавил от себя Савельев. – Поэтому если возникнут какие-либо претензии друг к другу, объявлять их мне и не заниматься самосудом. Также, если я по каким-либо причинам не окажусь на месте, по всем вопросам прошу обращаться к Пери Джахан-ханум.

Вани перевёл обращение генерала на персидский и армянский языки.

– Что ж, – произнёс генерал, обращаясь к Вани. – Дело сделано. Теперь пора бы и друзей старых навестить. Карягин-то живым оказался! Пери Джахан-ханум сказала, что наш славный майор у неё на излечении в Нарын-Кале находится. Пора сходить познакомиться с новой владелицей Дербента, да и Карягина проведать не помешало бы.

Вани, узнав новость, едва не кинулся на шею генералу. Уже через минуту казачья кавалькада двигалась в направлении к Нарын-Кале.

Вечером был устроен большой парад, окончившийся праздником и ночными фейерверками. Императрица Екатерина щедро наградила всех генералов, штаб- и обер-офицеров отряда орденами и чинами. Для раздачи особенно отличившихся офицеров в распоряжение графа Зубова было прислано шесть орденов Святого Георгия и Святого Владимира четырёх степеней. Солдатам было роздано по рублю на каждого.

За покорение Дербента императрица пожаловала Зубову Георгия 2-й степени, бриллиантовое перо на шапку и алмазные знаки ордена святого Андрея Первозванного. Все генералы, участвовавшие в осаде крепости, получили Анненские ленты, а поручик Чикрыжев, как первый вошедший на башню, был награжден орденом святого Георгия 4-й степени.

Палившие со всех сторон пушки и фейерверки заставили очнуться человека, укрытого в прохладной опочивальне на женской половине замка Нарын-Кале. Его перебинтованное окровавленными бинтами тело ныло то ли от ран, то ли от длительной недвижимости. Человек после нескольких дней, когда его душа находилась между небом и землёй, приходил в себя из обморочного состояния. Ему хотелось пить, но красные круги перед глазами и чувство бесконечного падения не позволяли шевельнуться. Он сделал усилие над собой и упал с дивана. На грохот прибежали Бике и её служанка.

– Наконец-то! Ожил! – всплеснув руками, воскликнула служанка.

– Помоги мне уложить его обратно в постель! – повелительным тоном произнесла сестра Али-хана.

Когда раненый, оказавшийся тяжёлым для двух стройных девушек, с трудом был возвращён на диван, Бике, взяв в руки окровавленный камзол, отдала его служанке и приказала сходить в город и выяснить, какому полку принадлежит его хозяин.

– Пить! – руки раненого тянулись к девушке, как к единственной надежде, как к спасительнице. Так инстинктивно тянут свои ручонки дети к своей матери, видя в ней единственную опору и защиту.

– Нельзя тебе! – смочив рот раненого губкой с уксусом, так же по-матерински ласково ответила Бике.

За несколько дней она осмотрела это сильное мускулистое мужское тело, покрытое шрамами. Она успела своим женским взглядом оценить красоту правильных черт лица этого человека и даже поймала себя на мысли, что ещё немного, и он покинет её. А жизнь вновь обратится в череду нескончаемых дней и ночей, когда томимое страстью молодое тело и дух не смогут найти удовлетворение ни во властном управлении городом, ни в раздражающем достатке, ни в жизненных наслаждениях, объём которых ограничен стенами крепости. Что она знает о жизни? Только то, чему научили её мать и старая служанка? У Бике была большая библиотека, она много читала, играла в шахматы и даже владела саблей. Но у неё не было самого главного: никто не мог удовлетворить её потребности быть кому-то нужной. Тогда она примеряла на себя роли тайной правительницы Дербента, чтобы служить всеобщему благосостоянию. И только это краткое мгновение ухода за раненым солдатом взорвало в ней множество потаённых чувств: нежности, ласки, заботы. Сидя на краю дивана, Бике зарыдала. Она вдруг ощутила резкую потребность в появлении на свет своего ребёнка. Ей хотелось, чтобы маленькие ручки вот так же тянулись к ней. Ей захотелось попасть в зависимость от новой жизни, которой бы была подчинена жизнь её самой. И ещё ей очень хотелось, чтобы дитя было похоже на этого человека, истекавшего кровью на её простынях. Неужели это любовь? Что она знала об этом чувстве? И почему её сердце сразил именно он, чужеземец, чью жизнь она спасла, отобрав его практически мёртвого у ханской охраны, которая собиралась распять пленника и вывесить над городскими воротами в знак устрашения русских войск. Интересно, как бы отнёсся граф Зубов к этому поступку Али-хана? И был бы покоритель Дербента столь снисходителен к жителям города после этого?

Отгоняя эти страшные мысли, на следующий день Бике вместе с матерью Али-хана отправились в ставку Зубова со слёзными просьбами пощадить хана по молодости лет и простить ему то, что он осмелился противиться русскому оружию.

– Сударыни! – протягивая дамам батистовые платки, пропитанные духами, произнёс Зубов. – С головы вашего сына и брата волосинка не посмеет упасть. Стоило ли так беспокоиться и проделывать столь долгий путь с подобными просьбами, когда я ещё вчера объявил о неприкосновенности персоны хана?

– Участвуя во владении дербентском как старшая сестра хана, я должна разделить с ним его участь! Ведь, несмотря на то, что я была сторонницей добрых отношений с Россией, которые установлены были меж вашими императорами и нашими ханами почти сто лет назад, я, тем не менее, не смогла убедить брата впустить русские войска в город. Он, боясь его разграбления и надругания над жителями, не сделал этого. Теперь, убедившись в благородстве самого лучшего солдата на Земле, мой брат полон раскаянья.

– Он должен доказать ещё свою верность, сударыня, но не мне – нет! Императрице! Я-то ему верю! Именно поэтому и разбил его шатёр рядом со своим, видя в его лице своего брата и товарища. Вы же, прелестная Пери Джахан-ханум, можете посещать его когда угодно и оставаться так надолго, сколько это позволят ваши дела. Я же со своей стороны хочу предложить вам взять начальство над городом, ибо наслышан о ваших добродетелях и красоте. Жаль, чадра не позволяет оценить красоту вашего лика. Но, наслышанный о ваших талантах и уме – редком достоинстве у женщин, назначаю вас новой правительницей Дербента. Завтра эта новость будет оформлена в приказе, и при моём торжественном въезде в город она будет объявлена в народе. Желаю видеть рядом с собой вас, очаровательница, как вершителя новой власти, щедрую на милости к жителям города.

Целые сутки Бике провела в палатке брата. Оттуда доносилась и ругань, и всхлипывания, и тихий разговор. А на следующий день, 13 мая, Зубов торжественно, как победитель, въезжал в город. В сопровождении многочисленной свиты, при конвое, под пушечную стрельбу с крепостных стен он подъехал к воротам города. Здесь его встретил армянский архимандрит с массивным золотым крестом на шее. За ним толпились почтеннейшие беки и старшины города с хлебом и солью в руках, в знак уважения старинному русскому обычаю гостеприимства. Осмотрев город, Зубов по улицам, богато украшенным коврами, проехал в Дубари к ставке Савельева, возле которой в походной церкви был отслужен благодарственный молебен. После молебна Зубов решил отобедать у Савельева. Едва он прикоснулся к пище, как в палатку внесли несколько сундуков с различными сокровищами, которые в знак особого расположения в виде дорогого подарка преподнесла Пери Джахан-ханум. Зубов оценил эти сокровища в пятнадцать тысяч рублей золотом. Ему казалось, что он очаровал эту звезду Востока, но он и не догадывался, что звезда эта светит не для него, и то, что видел перед собой граф, было лишь отдалённым мерцанием далёкой, неведомой ему галактики.

Командир 4-го егерского батальона Лазарев, пользуясь отсутствием хозяина, бесцеремонно ввалился в ханские покои. Вообще-то поступок подобного рода был совершенно не свойственен его спокойной и ироничной натуре, но окровавленный мундир друга, который попал в его руки, не оставлял сомнений, что его хозяин находится здесь. Тем более это утверждала девушка-персиянка, которая появилась с потрёпанной егерской курткой возле его солдат на карауле. Генерал Савельев лишь подтвердил догадку Лазарева. Вани, который уже успел побывать у ложа раненого егеря, вызвался провести Лазарева. В провожатые тут же стали набиваться солдаты и офицеры его роты, но в сопровождающие Лазарев выбрал только двоих: Котляревского и Лисаневича.

Вике только вернулась от Зубова, который изрядно её утомил. Она отсутствовала почти сутки, возложив заботы о раненом на плечи своей служанки. Картина, которую новая повелительница Дербента застала в собственном доме, тем более на женской его половине, потрясла её.

У кровати, обняв раненого, сидел человек в военной форме, а вокруг них скакала служанка с криками: «Нельзя его трогать!»

Шум в голове начал проходить. Образ Вике, будораживший воспалённое сознание несколько дней, начал обретать конкретные формы. Открыв глаза, Карягин увидел Пери Джахан-ханум, спорящую о чём-то с его другом, подполковником Лазаревым.

– Где я? – едва слышно простонал раненый егерь.

Оба спорщика, прекратив полемику, бросились к кровати раненого.

– Пашка! Жив, чертяка! Всё, Дербент наш! Крепость пала. Наша рота охраняет ханский дворец. Кстати, разреши представить новую правительницу города…

Карягин перевёл взгляд на девушку:

– Вике?

– Да, это она спасла тебя от сабель персов и укрыла в своих покоях, – сообщил новость Лазарев.

– Надолго ли? Шейх Али-хан прикончит меня, как только моё пребывание здесь вскроется, – равнодушно произнёс Карягин.

– Где уж там! – оборвал его Лазарев. – Он нынче вроде почётного пленника в нашем лагере. Граф хочет его взять с собой в поход, чтобы тот доказал свою верность. Но мне лично не по душе эта затея…

Лазарев продолжал говорить, щедро осыпая друга новостями. Не веря своим глазам, Вике стояла напротив дивана, покрытого окровавленной простыней. Рядом в тазу лежали коричневые от запёкшейся крови бинты. Пора сделать перевязку, но юная красавица не могла и пальцем пошевелить. Как можно было свести глаз с этого победившего смерть мужчины? По её щекам катились крупные слёзы, а детская улыбка смягчила черты лица. Рассказав последние новости, Лазарев по искажённому лицу Карягина понял, что того утомляют столь длительные тирады и ему важнее всего сейчас покой. Наспех распрощавшись с другом, Лазарев поспешил удалиться, напоследок сообщив Вике, что он будет нести караульную службу этой ночью у входа во дворец и в случае надобности может явиться к другу в любую минуту.

Вике присела на край дивана и аккуратно, чтобы не причинить дополнительные страдания раненому, провела рукой по лицу, поправляя чёлку. Затем, спохватившись, отскочила от дивана и прикрыла ладонью нижнюю часть лица.

– Вы не должны меня видеть. Мусульманке нельзя до замужества показывать своё лицо. Это дар Аллаха, которым может наслаждаться только муж, – прощебетала она.

– В таком случае со всей ответственностью заявляю, что Аллах был безумно щедр в момент вашего рождения! Вы вновь спасли меня?

– Да…

– Что ж это вы, хозяйка Дербента, пасуете перед иноверцем, да ещё раненым. Я весь в вашей власти, Вике!

– Вы помните, как меня зовут!

– Да, прекрасно помню, но совсем не узнаю ту властную и сильную повелительницу, с которой я встретился впервые несколько месяцев назад.

– Я преклоняюсь перед мужеством человека, который не побоялся явиться в лагерь противника практически один, рискуя жизнью, и который проявил безумную отвагу, спасая друга! Да-да, я наблюдала за штурмом бурджулы. И когда вы пропали в пороховом дыму, а потом ваше истерзанное, бесчувственное тело за ноги волокли по подземелью, моё сердце было разбито. Я выкупила… да, не удивляйтесь, именно выкупила вас, почти мёртвого, у озлобленной стражи моего брата. И вот вы пришли в себя. А я даже не смею прикоснуться к вам.

Бике отвернулась и разрыдалась. «За что мне это наказание властью?» – сквозь слёзы шептала она. Карягин, чувствуя свою ответственность за происходящее, попытался было подняться, но тут же опять провалился в темноту, которая поглотила его сознание.

Очнулся он от громкого смеха. Веки налились свинцом, но знакомый властный голос произнёс:

– А вы говорите, не выдюжит! Это же егерь, опора и ядро нашей армии! Павел Михайлович, просыпайся! Не к каждому с доброй вестью приходит сам главнокомандующий русской армией.

Собравшись с духом, Карягин всё-таки открыл глаза и увидел перед собой самого графа Зубова.

– Ну что, голубчик вы мой, выздоравливайте! Нам такие герои нужны! Да и по вашему новому званию уже должность сыскана! – задорно сообщил командующий. – Так что нечего занимать покои милостивой госпожи Пери Джахан-ханум. Поход не окончен. Вас ждут новые подвиги, подполковник Карягин!

– Майор… – хрипя поправил Зубова Карягин.

– Майором вы, милейший, в бурджулу вошли, а вернётесь в строй уже подполковником! – резюмировал граф и, уже обращаясь к Вике, добавил:

– Пятнадцатого дня сего месяца мы приглашены на приём к госпоже Бакуниной. Варвара Ивановна не смогла лично засвидетельствовать вам своё почтение и просила передать через меня, что сочтёт за честь повидаться со столь знатной особой, как вы, милая Пери Джахан-ханум.

Последних слов графа Вике уже не слышала. Холодная и почти безмолвная с Зубовым, Вике могла позволить себе быть просто женщиной рядом с воином, лежащим на диване. Она мечтала теперь о том, чтобы день поскорее заканчивался, когда она может снять эту невыносимую чадру и прикоснуться к обветренным мужским губам, погладить лицо, поговорить, заранее зная, что раненый егерь никак не отреагирует ни на её прикосновения, ни на её шёпот на непонятном языке. Здесь, в этой комнате она переставала быть государственным деятелем и превращалась в маленькую Вике, которую так любил держать на руках отец – грозный Фатх Али-хан, сумевший превратиться из мелкого феодала, владеющего Кубой и окрестностями, в грозного повелителя Восточного Кавказа, подчинившего Дербент, Баку и Шемаху.

Отцу Вике удалось расширить свои владения от калмыцких степей на севере до Персии на юге. Фатх Али-хан в сложную для своих земель минуту попросил заступничества императрицы Екатерины II, которая выслала ему для овладения Дербентом корпус генерала Медема. Это был второй после похода Петра I поход на Дербент, в котором участвовали российские войска. Фатх Али-хан в благодарность за это преподнёс императрице Екатерине ключи от города и поклялся в вечной дружбе и союзничестве. Клятву эту старый хан не нарушил до смерти. Будучи прекрасно знакомой с политикой своего отца, Вике ни на йоту не отступала от выбранного им вектора движения, считая, что всё сделанное отцом пошло во благо дагестанцев. Лишь глупые выходки самонадеянного Али-хана нарушили этот годами сложившийся союз между Дагестаном и Россией, который позволял царить миру на этих многострадальных землях. Но кто знает, может, судьбой специально была уготована эта война только для того, чтобы в сердце юной Вике вспыхнуло яркое чувство к русскому воину, знакомство с которым подарил ей случай.