Между тем после разорения Грузии Ага-Мохаммед-хан отправился в поход на Хороссан, где ханствовал в то время Надир-Мирза, правнук ненавистного Надир-шаха, драгоценности которого достались его многочисленным родственникам, в том числе слепому отцу хороссанского хана. Ага-Мохаммед потребовал возвращения этих драгоценностей, объявив государственным преступником всякого, кто будет держать у себя вещи, составлявшие, по его мнению, государственную собственность, и теперь, идя на Хороссан, он собирался наказать одного из ослушников, а шахской казне возвратить часть принадлежавших ей драгоценностей. Надир-Мирза бежал, оставив престарелому и слепому отцу, Шах-Року, сдать город повелителю Персии. Будучи уверенным если не в великодушии, то по крайней мере рассчитывая на снисхождение к своей персоне, Шах-Рок вышел навстречу Ага-Мохаммед-хану с изъявлением покорности.

Но вместо ожидаемых милостей Шах-Рок стал тем самым козлом отпущения, на котором кровавый скопец отыгрался за своё детское увечье. Желая выведать, где спрятаны сокровища Надир-шаха, Ага-Мохаммед-хан подверг правителя Хороссана страшным истязаниям. Шах-Рок умер под пыткой, указывая по мере усиления мучений, где спрятаны драгоценности, скрытые в колодцах и в стенах дворца. Когда же ему на голову положили венец из теста и в середину налили растопленный свинец, он указал и тайник с необыкновенной величины рубином[62], бывший украшением шахской короны, поиском которого шах был особенно озабочен. Затем Ага-Мохаммед приказал разрушить гробницу ненавистного ему Надир-шаха, окованную изнутри чистым золотом. Все найденные в ней богатства пополнили казну, а кости самого Надир-шаха он приказал зарыть под крыльцом своего дворца в Тегеране. «Когда я попираю этот прах моими ногами, – говорил он, – раны моего сердца заметно облегчаются».

Персидский шах Ага-Мохаммед-хан находился в Метеде, когда получил известие о вторжении российских войск в Дагестан. Поручив свою армию племяннику Фетх Али-хану, или Баба-хану, как его тогда называли, царственный скопец поспешил в Тегеран, где начал собирать новую армию для второго похода на Кавказ. Но собирал он её не спеша, очень тщательно экипировывая. Ага-Мохаммед-хан ясно осознавал, что новым противником у него будет не армия ополченцев царя Ираклия, а регулярная российская армия.

Это уже в наше время Википедия громогласно, но совершенно безосновательно и невежественно заявляет, что «…на следующий год (1797) Ага Мухаммед-хан выступает против русских и наносит поражение отряду Валериана Зубова, который, впрочем, уже был отозван по приказу Павла I».

То есть наносит поражение тому, кого уже нет на спорных территориях. Причём автором этого опуса не указано ни место, ни дата, ни потери, ни подробности боя. В связи с этим очень хотелось бы знать, где именно хищный Каджар нанёс поражение России? В воспалённом воображении автора британской статьи Википедии, которая после довольно криворукого перевода попросту перекочевала в русскую версию? Или имелась в виду битва при Алпанах, которую в Персии праздновали как величайшую победу? Ну, так тут ответ прост: 300 русских егерей и казаков, принявшие бой против 12 000 горцев (а это никак не регулярная армия Персии на тот момент), были просто задавлены массой. С нашей стороны погибло 250 человек, со стороны горцев – 2000. Не велика ли цена победы при столь незначительных её результатах? Может быть, русская армия была разбита или хотя бы остановлена? Отнюдь! Уже на следующий день весьма опрометчиво с одной стороны, зато весьма равнодушно по отношению к «персидской угрозе», с другой, наши обозы двинулись дальше, вглубь Закавказья. Кроме того, бой в Алпанах произошёл за год до второго вторжения Ага-Мохаммед-хана на Кавказ.

Так что как бы ни пыжились гордые жители горных аулов, считающие себя потомками великих победителей русской армии, но факт остаётся фактом. Ага Мухаммед-хан за все время похода Зубова так ни разу и не встретился в бою с русскими войсками. Он понимал, что эта встреча не сулит ему ничего хорошего. Персидский шах благоразумно старался держаться от войск Каспийского корпуса Зубова подальше.

К моменту описываемых событий вся иррегулярная кавалерия под начальством Платова была переброшена на противоположную сторону Куры и высылала разъезды почти до самого Гиляна, но неприятеля нигде не было видно. Персидский шах, часть армии которого была занята походами против туркменов, а вторая часть только проходила стадию формирования, был не готов к открытому противостоянию с северным соседом, и русским оставалась полная свобода распоряжаться в сопредельных с Персией мусульманских ханствах. Так, за короткое время Россией были покорены ханства: Казикумыкское, Дербентское, Бакинское, Кубинское, Ширванское, Карабагское, Шекинское и Ганжийское, и весь берег Каспийского моря, от устьев Терека до устьев Куры, был занят русскими войсками. Весь Азербайджан лежал перед ними незащищенный, дорога на Тегеран была открыта, и передовые русские посты уже появлялись непосредственно на иранских территориях.

Погружённый в свои тяжёлые мысли скопец сидел в царском кресле, которое его более не радовало.

– Какие новости с Кавказа? – спросил он вошедшего по его приказу Великого визиря Садых-хана.

– Джават-хан присягнул на верность России и без боя сдал русским Гянджу. Посыльный от него сообщил, что хан просто спасал город и решил выждать, чтобы определиться с дальнейшими действиями. По его утверждению, русские сидят в крепости, которую можно захлопнуть, как мышеловку, в любой момент.

– Так что же он не захлопывает её?

– Сил недостаточно. Вас ждёт и молит о скорейшем освобождении от иноверцев.

– Так я ему и поверил! Хитрый лис! Он Зубова боится. В случае сопротивления от него и его ханства даже воспоминаний не останется. Он всегда был подлецом. Тем и отличается шах Персии от хана какой-то Гянджи. Я иду в бой, ставя на карту всё: репутацию, армию, казну. Все мои сильные и слабые стороны должны быть союзниками в этом бою. А кавказские ханы… Они падальщики, стервятники. Они питаются мертвечиной. Корками с моего стола. Их воины – это не солдаты, а толпа мародёров с саблями в руках, которые воюют не за великие идеи, а за лишнюю тряпку, которую готовы снять с окровавленного тела убитых беззащитных крестьян-иноверцев. Если на моём гербе должен быть изображён орёл, смело бросающийся на убегающую или сопротивляющуюся добычу, то на их щитах должны красоваться грифы, тяжёлые, распластавшие крылья над мертвечиной, не способные даже взлететь после своего кровавого пира. Я ведь помню, как Джават-хан уговаривал меня пойти на Тифлис. В итоге его нукеры унесли добычи больше, чем вся моя армия. Так он ещё на скупке драгоценностей нажился. Понимаю его – нельзя таким добром рисковать. Вот он и открыл ворота перед маленьким русским отрядом. Ладно, передай, что я его прощаю! Пока прощаю! В дальнейшем у меня будет прекрасный повод ослепить этого предателя! Эти слова оставь при себе. За плохие новости я должен тебя казнить…

– О, светлейший, помилуй меня! Ведь я принёс и добрые вести. Осман-паша, хоть он и соперник наш и скрытый враг, но, преследуя общие выгоды, спешит донести, что солнцеликая императрица России отправилась к Аллаху.

– Единственный достойный меня соперник почил, оставив за спиной сильную и грозную империю! Для меня эта новость не добрая. Я уважал эту сильную женщину и счёл бы честью встретиться с её войсками в поединке. Следующей весной, например. Когда зима ослабит и развалит русскую армию.

– Да простит меня благодетельнейший мой шах, но весной русской армии уже не будет на Кавказе.

– А вот это действительно важная новость! Если в дальнейшем не будешь начинать доклад с самых важных событий, я выполню обещание насчёт твоей головы. Рассказывай, почему армия России покинет Кавказ?

– Новый император Павел отдал приказ об отводе войск. Более того, Кызыл-аяг граф Зубов снят с командования. Новым командующим назначен наш старый знакомый – генерал Гудович. Мои шпионы в Кизляре сумели снять копию с распоряжений императора Павла, адресованных Гудовичу, и перевели их. Прими, о ясноликий шах, плоды наших радений во имя Ирана и рода богоугодных Каджаров.

Визирь протянул грамоту, на которой арабской вязью был выведен текст приказа.

В рескрипте Ивану Васильевичу Гудовичу от 5 января 1797 года Павел I определил семь основных положений, регламентировавших действия российской кавказской администрации. Первостепеннейшей задачей новый император считал обеспечение безопасности российской границы, Линии, для сохранения которой император почитал «существенно выгоднейшим проводить от устья реки Кубани, восходя вверх ея и потом ближайшее и удобнейшее выводя оную на р. Терек до Кизляра». Это означало, что ни о каком Закавказье и речи быть не могло. Россия переходила к оборонительным действиям на Кавказе, добровольно уступая все бескровно завоёванные территории. Затем в документе предписывалось все горские народы, «к сей линии прилеглые или подручные удерживать в кротости и повинности ласкою, отвращая от них все, что служит их притеснению или отягощению». В то же время повелевалось содержать от них аманатов, «при них имея приставов». Защищая Грузию, удерживать её «в согласии и единодушии с владельцами и областями к России более приверженными», для возможности их совместными силами дать отпор внешним врагам, без необходимости России «вступаться за них вооруженною рукою». Отсюда возникла идея составить из пророссийски настроенных горских владетелей «федеративное государство, зависящее от российского императора яко верховного государя и покровителя, не требуя от них ничего, кроме верности». Единственные, на кого распространялась непосредственная верховная власть России, были прилегающие к её границам смежные горские владения, для чего требовалось «содержать в зависимости Тарковского шамхала, дербентского и бакинского ханов». И все эти жертвы, по мнению нового русского императора, необходимы были для одного – чтобы со стороны горских владельцев купцы встречали всяческое содействие русской торговле. Не обошёл Павел в документе и персону персидского шаха. «Дать почувствовать Ага-Мохаммед-хану персидскому, что он не может быть вне опасности, пока не приобретет доброжелательства русского двора», – считал российский император, расширяя задачи до того, чтобы «…во всяком случае, удаляться от подания Порте Османской подозрения, что мы ищем с нею поводов к ссорам».

Политика ублажения на Востоке вплоть до начала XXI века всегда действовала пагубно по отношению к инициаторам мирных посылов. Павлу хотелось иметь отношения равного с равными, а персидский шах воспринял это письмо как заискивания слабого перед сильным. Иранский шах вообще не понял, чего от него ожидал Павел, и, в силу своих представлений о политике, отдал войскам долгожданный приказ – готовиться к решающей схватке в Закавказье, прекрасно сознавая заранее, что это будет, скорее, усмирение непокорных, строптивых и далёких от преданности горцев, чем блистательная победа над одной из сильнейших армий мира. Так как военная операция превращалась в картельную, соответственно, и тщательностью подготовки можно было пренебречь, экономя значительные суммы средств иранской казны.

Хотя время года было уже довольно позднее для военных предприятий, тем не менее, шах приказал своим военачальникам подготовить всё к походу весной будущего года для наказания, как говорил он, неверных, дерзнувших выйти из Европы похищать земли у правоверных. Персия оказалась бы в большой опасности, если бы завязалась войною с Россией, но смерть Екатерины II вселила уверенность в персидского шаха. Ага-Мохаммед-хан был одним из самых расчётливых и дальновидных политиков своего времени. Именно эти качества позволили ему собрать Иран из разрозненных удельных феодальных княжеств, преодолеть кризис власти и предопределить новому государству судьбу центрального игрока во всём среднеазиатском регионе. Импульс, который придал кровавый шах стране, позволил ей довольно быстро развиваться. При этом не только сохраняя территориальную целостность, но и вынашивая амбициозные планы по расширению границ и сфер влияния.

В то же время, как сообщает об этом очевидец, «российские войска, повсюду сохраняя строгую дисциплину и порядок, оставив у местных жителей весьма выгодное для своих чести и славы впечатление, начали отход к Линии на Тереке».

Раньше всех, исполняя приказ о выводе армии с Закавказья от берегов Куры, в обратный путь двинулись нижегородские драгуны полковника Раевского, владимирские драгуны полковника Бакунина и чугуевские казаки генерала Платова. В конце декабря за ними последовали астраханские драгуны. Пехотным полкам и 4-му егерскому батальону Кубанского полка пришлось остаться в лагере для прикрытия кавалерии. Оставшиеся в лагере солдаты занялись заготовкой припасов на обратный путь. Ими же было налажено снабжение отходящей в авангарде конницы. Между тем драгуны и казаки из-за непогоды и невыносимых зимних условий растеряли больше половины лошадей. Оставшихся старались сберечь, ведя в поводу и полностью разгрузив их. Переходы стали короткими, а времени на отдых требовалось всё больше. Сумев сберечь лишь немногих лошадей, перегруженные носимым грузом драгуны начали болеть. Тем не менее, требовалось как можно быстрее достичь Дербента, где была возможность отойти от трудностей похода. Только к концу весны в крайне изнурённом состоянии наши кавалеристы пересекли Терек.

Сам же Валериан Зубов новый, 1797 год встретил в гнетущем расположении духа.

Совсем недавно Высочайшим повелением императора Павла полкам Каспийского корпуса «по снабжении их провиантом, лошадьми и деньгами, назначено было с своих мест идти в Россию».

Приказы, поступающие от Гудовича, были адресованы всем, но только не ему. Казалось, что после отстранения графа от командования нового главнокомандующего вообще не заботила его судьба. Надо отдать должное российским офицерам, и прежде всего старому другу Зубова – майору Ермолову, а также Николаю Раевскому, генералам Булгакову, Савельеву, Беннигсену, Миллеру-Закомельскому, Витгенштейну, – никто из них без согласования планов с Зубовым, который безусловно знал и понимал обстановку на месте лучше, чем Гудович в далёком Кизляре, не делал и шагу.

– Господа, – обратился к своему генералитету Зубов, – вы свободны от всех моих приказов и обязаны выполнять распоряжения Гудовича. Я же пока остаюсь при корпусе как лицо частное.

– Мы вас не бросим! – выпалил горячий Ермолов.

– Ваше сиятельство, мы остаёмся с вами! – поддержал его Платов.

Сонм генералов одобрительно загудел.

– Господа! – останавливающим жестом руки призвал к тишине Зубов. – Я понимаю ваши чувства. Но боюсь навлечь на вас немилость императора, который, чего уж тут скрывать, откровенно ненавидит весь род Зубовых благодаря активности моего брата. Решение за вами, но я бы настойчиво рекомендовал не уделять моей персоне столько внимания. Делайте своё дело спокойно, и будь что будет! С нами Бог!

Несмотря на напутствия бывшего главнокомандующего, генералитет не изменил отношения к графу. Единственный конфликт, который, впрочем, был решён в пользу его инициатора, удалось довольно быстро погасить. Неудивительно, что конфликтёром оказался майор Ермолов. Когда речь шла о его любимой артиллерии, он готов был отставать свою точку зрения хоть перед императором, хоть перед самим Господом Богом.

Ермолов, пусть и молодой, но всё же довольно рассудительный командир, едва не сорвал погрузку артиллерии на суда, когда поступил приказ отправить артиллерию корпуса отдельно морским путём в Астрахань.

– Мы же без пушек превратимся в лёгкую добычу, в куропаток на охоте! – закрыв грудью артиллерию, протестовал Ермолов. – Не отдам! Режьте меня, распинайте. Пушки нельзя отправлять отдельно от корпуса!

Тогда, в январе, Ермолов отстоял артиллерию, большая часть которой грозно обратила свои жерла на юг в сторону Персии. Но 17 марта 1797 года по приказу Гудовича в Кубе был созван военный совет, на котором решалась дальнейшая судьба корпуса. На совете присутствовали генералы Булгаков и Платов, а также полковники Раевский, Бакунин, Кривцов и Багратион.

– Граф Гудович негодует! – открыл совет генерал Булгаков. – По его планам все части, расквартированные на Кавказе, уже давно должны были вернуться на Линию и отбыть по месту приписки. Его мало волнует тот факт, что переход в зимних условиях уничтожил бы более половины людей, мы бы потеряли всех лошадей и вполне могли бы лишиться парка артиллерии. Я понимаю ваши, господа, мысли. Я знаю, что давшиеся малой кровью приобретения придётся возвращать, но далее тянуть некуда. Гудович рвёт и мечет в Кизляре, угрожая отдать под суд всех, кого сочтёт виновным в саботировании его зимних распоряжений. Поэтому, скрепя сердце, должен отдать приказ готовиться к генерал-маршу на север, домой, в Россию. Однако же движение отдельными полками чревато катастрофой. Шейх Али-хан со своими приспешниками неизбежно воспользуется этой раздробленностью войск корпуса, чтобы, подобно тому, как в Алпанах, громить его по частям. Это может дать повод Ага-Мохаммед-хану почувствовать свою силу. А этого никак допускать нельзя.

Как бы там ни было, не считаясь с трудностями дороги и настроением генерала-аншефа Гудовича, мы просто вынуждены двигаться крупными соединениями.

Оценив наши возможности мы с их сиятельством графом Зубовым выработали следующий план. За неимением в Угличском пехотном полку подъёмных лошадей выделить ему из кавалерийских полков по 70 голов лошадей, которых следует использовать для тягловых работ. В Шабранском округе собраться всем войскам и, отдохнув от понесённых в кампании трудов, идти целым корпусом на Терек. Далее на стоящие у Низабашской пристани привезшие провиант суда сложить все тягости и партикулярные экипажи. Пехота пойдёт для большей скорости налегке, и пусть Господь нам поможет не встретить в пути хищных горцев, а только оказывающих помощь крестьян. Хотя, сам прекрасно понимаю, что после зимних тягот у них и поделиться с нами нечем будет. Даже за деньги. Даже за очень большие деньги.

– Что будет с артиллерией? – задал мучавший всех вопрос полковник Раевский.

– К сожалению, если в январе усилиями майора Ермолова артиллерия была оставлена в лагере, что безусловно укрепило наши позиции, то сейчас, при отходе, она только усугубит наше и без того слабое положение. По крайней мере, за неимением подъемных лошадей от некоторых полков патронные ящики должны быть отправлены в Низабашскую пристань.

– Для лучшего распоряжения по флотилии я самолично готов выехать в Баку, к князю Цицианову, – тяжело вставая, произнёс Валериан Зубов. – Я сделал всё, что было в моих силах, оставаясь вам начальником и, надеюсь, добрым распорядителем, даже по отстранении меня от должности главнокомандующего Каспийским корпусом. Продолжать руководить войсками сейчас означало бы подставлять головы их начальников, то есть ваши, под плаху. Я не желаю зла своим сослуживцам, которое может учиниться, если слухи о нашей организации дойдут до графа Гудовича, поэтому вынужден вас, господа, оставить. Стараясь быть хорошим командиром, надеюсь, я оставил добрую славу о себе в войсках и искреннюю благодарность в ваших сердцах. Оставшиеся на Куре войска перепоручаю генералу Рахманову. За сим спешу отбыть с обозом к порту.

После недолгою, но искреннего прощания командиры разошлись по полкам.

Войска были выстроены в полковые коробочки для прощания с любимым командиром. По щекам ветеранов, видавших смерть товарищей, перенёсших все тягости похода, сейчас, при прощании с бывшим главнокомандующим, текли слёзы. В войсках искренне любили юного полководца, усилиями которого малой кровью было завоёвано всё Закавказье. А теперь впавший в немилость граф оставлял корпус, покидал своих солдат. Звезда графа Зубова, ярко сверкнувшая на небосклоне воинской славы, катилась к закату.

На обратном пути в Баку графа Зубова догнал всадник.

– Ваше сиятельство! – к Зубову нёсся поручик егерского батальона Дмитрий Лисаневич. – Ваше сиятельство, Шейх Али-хан объявился!

– Что на этот раз задумал учинить сей злодей? – поинтересовался Зубов.

– Да тут история странная, ваше сиятельство.

– Присаживайтесь, поручик. Я вас слушаю.

– Пока мы двигались вглубь Кавказа, мать нашего Хасан-хана для утверждения дружбы с хамбутаем Сухрай-ханом поехала сватать у него дочь за своего младшего сына принца Хасана. На пути попалась она в руки своему старшему сыну Шейх Али-хану, который остановил её и, угрожая смертью, приказал сказать младшему брату своему, что если тот попадётся, то он непременно выколет ему глаза, после чего отпустил мать, и она успешно добралась до хана Сухрая. Хасан-хан, выведав о злодейских намерениях старшего брата, выпросил у генерала Булгакова 200 солдат для своей охраны, взяв все расходы по их содержанию на себя. Тогда же Хасан узнал, что Сухрай-хан принял его мать с презрением и не выпускал из своего владения, а её конвой взял под стражу, отчего весьма опечалился. А недавно Шейх Али-хан прислал генералу Булгакову письмо, в котором объяснял, что он, будучи виноват против императрицы, скрывался у разных владельцев в горах, а ныне, узнав о восшествии на Российский престол нового императора, возымел желание вступить в подданство его величества. В связи с этим, между прочим, просил не отягощать его подданных реквизицией. Хасан, зная хитрость брата и сознавая шаткость своего положения, приехал в Баку к генералу Булгакову и попросил защиты. Генерал послал Вани Атабекяна в качестве толмача в Кубу разведать о намерениях Шейх Али-хана. Сам же Хасан, усомнившись в нашем покровительстве, под прикрытием пятидесяти нукеров-кубинцев уехал в Дербент к сестре – принцессе Вике. Вани, возвратившись в Баку, донес генералу Булгакову, что Шейх Али-хан вошел 11 марта в Кубу с войском около 700 человек, и когда наш армянский друг был представлен хану, то сей, одарив его, поручил доставить к генералу Булгакову письмо, сообщив, что вреда русским войскам причинять не будет, что подтвердил клятвою на Коране. После этого Али-хан отписал несколько раз к генералу Булгакову в Баку с предложениями услуг и с изъявлением весьма доброго расположения. Намедни вернулся Вани Атабекян с очередным письмом для генерала Булгакова.

– Где сейчас генерал Булгаков?

– Покинул лагерь на реке Куре и сейчас находиться в пути, в двух переходах от Баку.

– Возвращайтесь, поручик, и передайте генералу Булгакову: пусть налаживает отношения с сим разбойником. Нам сейчас нужен мир любой ценой! Так и передайте генералу – любой!

По прибытию в лагерь Лисаневич доложил Булгакову мнение графа по поводу поведения Али-хана.

– A-а, хитрый дагестанский лис уже клянётся в своей верности? – потрясая письмом, своим громогласным голосом прогремел генерал. – Нам сейчас это на руку. Следует убедить его в том, что мы готовы поверить в него ещё раз, если он прекратит свой разбойный промысел и не допустит нападения на наш отступающий арьергард во время его следования в сторону Дербента.

До выхода с завоеванных территорий необходимо было произвести целый ряд сложных маневров для концентрации войск, обеспечения прикрытия отступающих и выбора наиболее удобных маршрутов, и нападение даже небольших сил горцев на русские подразделения сильно ослабило бы и без того натерпевшуюся за зиму русскую армию.

Поэтому два дня спустя, 19 марта, в Баку состоялся второй военный совет, на котором было решено: для безопасности прохода войск занять Дербентский путь Угличским пехотным и Нижегородским драгунским полками, а сам лагерь подвинуть к Шабрани на четыре версты и дожидаться полков, идущих от Куры. Затем был решен вопрос с питанием. Для своевременной заготовки сухарей решено было послать от каждого полка к Низабатской пристани команды хлебопёков.

Между тем прикрывающие отход корпуса войска, постоянно находясь в лагере, «терпели нужды от холода, ненастной погоды и недостатка провианта». И только почти месяц спустя, к 16 апреля, генерал Рахманов, покинув Гянджу и миновав Куру, прибыл в Баку. Последними покидали Закавказье егеря батальона Лазарева, следуя в арьергарде русской армии.

Подполковник Карягин и полковник Лазарев ехали впереди колонны на исхудалых лошадях, то и дело спешиваясь и ободряя солдат.

– Пётр Михайлович, запомните эти горы и этот поход, столь славно начавшийся и столь прозаично закончившийся, – оглядываясь, произнёс Лазарев, обращаясь к Карягину. – России, видимо, не дано будет вернуться на Кавказ. Наше дело теперь защищать от набегов пограничную линию и не допускать горцев в селения за Тереком и Кубанью. Заканчиваются славные боевые дела и начинается рутинная служба в тылу.

– Осман точит оружие, – ответил подполковник. – Коварный Ага-Мохаммед-хан не остановится в Дербенте. Так что для нас всё только начинается. Дай Бог солдатушек сберечь да сил к лету поднакопить! А вот армян и грузин, единоверцев наших, искренне жаль. Посмотрите, сколько семейств, снявшись с насиженных мест, потянулись за отступающим корпусом! И выбор у них невелик: либо помереть от персидских сабель, либо, терпя лишения и нужды, выжить, взрастить детей и мирно сосуществовать в единой вере и согласии с нами в России.

За обозами российской армии тянулась ещё одна армия, состоящая из арб и повозок согнанных персидской угрозой армянских семейств. Гомон и плач детей, причитания и стоны армянских женщин стали привычной какофонией, глупым трагическим апофеозом этого похода, сопровождая русские войска до самого Кизляра.

17 апреля 1797 года генерал Булгаков получил повеление от главнокомандующего графа Гудовича употребить все средства, чтобы благополучно вывести русские войска из Дагестана в Россию. Поспешность и нетерпение Гудовича вылились через день в ещё одно послание с категорическим требованием поспешишь с войсками к Тереку. Но ни мечущийся, как тигр в клетке, Гудович, ни прилагающий все усилия для вывода корпуса с минимальными потерями Булгаков ускорить продвижение российских войск по единственной дороге, соединяющей Баку и Дербент, никак не могли.

В последних числах апреля генерал-лейтенант Булгаков сообщил войскам, что граф Зубов по состоянию здоровья уволен от службы, и общее командование корпусом переходит под его начало. Фактически это была лишь формальность, так как войска корпуса уже давно управлялись Булгаковым, а Зубов, во многом опасаясь за преследование верных генералов, вмешивался в их дела лишь советом да предложениями о помощи, которые охотно принимались.

Вступив в командование, Булгаков разделил корпус на три основных части, оставив при себе лишь незначительные формирования. Первую под командою генерала Платова составляли Чугуевский полк, два легкоконных эскадрона, Охотничья Донского войска команда, Калмыцкая команда Тюменя и батальон Воронежского пехотного полка. Вторую часть, под командою генерала Рахманова: Острогожский легкоконный полк, батальон Казанского полка, батальон Кабардинского, два егерских батальона и сводный гренадёрский батальон, Волжский и Машлыкина Донской полки, 200 казаков Янова полка и 400 казаков-черноморцев. В оставшуюся третью часть, под командою полковника Олсуфьева, входили Астраханский и Владимирский драгунские и Тифлисский пехотный полки.

Вся полевая артиллерия, обоз и оставшиеся при них для прикрытия егерский батальон, эскадрон Таганрогского полка, Гребёнское войско, Хопёрский казачий полк и конвойная Донского Войска команда собственно составляли главную квартиру генерал-лейтенанта Булгакова.

6 мая 1797 года все четыре колонны войск тронулись в поход. Генерал Рахманов с своею колонною остался в арьергарде. Во время отхода из окрестных селений было выведено до 40 армянских семей, пожелавших добровольно переселиться в Кизляр.

Функция прикрытия корпуса была возложена на отряд генерала Рахманова. На Ермолова с его орудиями легла вся тяжесть боевого охранения. Он находился в состоянии максимального напряжения до того момента, пока полки миновали Дербент, не приблизились к российским землям. Много позже исследователь жизни Ермолова Ратч запишет: «Обратный поход в ненастное время был из самых тягостных. У Ермолова лафеты ломались беспрестанно; один только почтенный старец лафет ½ картаульного единорога, помнивший графа Шувалова, вернулся без ломки и починок. Лихие кубинские батальоны, бывшие в отряде Булгакова, полюбили своих ратных товарищей-артиллеристов и безропотно тащили пушки…»

А ровно через год после взятия Дербента, 10 мая 1797 года, остатки русского экспедиционного корпуса, перейдя беспрепятственно по причине маловодья реку Самур, вновь увидели этот город.

Палатка подполковника Карягина, как и раньше, по вечерам становилась пристанищем большинства офицеров. И если старшие офицеры, как правило, собирались у Булгакова или Раевского, младшие, вплоть до унтер-офицеров, всё же предпочитали компанию Карягина. Единственным исключением стал князь Цицианов, который сдружился с Карягиным, как с братом, во время похода. Завершив руководство погрузкой судов в Баку, он уже на марше догнал арьергард отходящей русской армии и внёс долю задора и оптимизма в компанию Лазарева и Карягина.

– Ну что, господин егерь, – обратился Цицианов к другу-егерю, – вот мы вновь, спустя ровно год, вернулись сюда на реку Рубас, где милейшая Варвара Ивановна потчевала нас чаем, а приветливая Вике угощала инжиром и финиками. Помните ли вы те славные времена? Кажется, не год прошёл, а целая жизнь. Травы ожили, воздух наполнился теплом, море радует спокойствием. Отчего же вы грустны, Павел Михайлович?

– Повода для радости нет, любезнейший Павел Дмитриевич! – с какой-то трепетной тоской в голосе отозвался Карягин. – Вы же знаете прелестницу моего сердца? Для вас не секрет ни наши отношения с Бике, ни взаимность чувств.

– Радуйтесь, скоро вы её увидите!

– Если бы это было возможно! Наша рота получила приказ миновать Дербент без остановки и занять пикеты на дороге ведущей в Тарку.

– Ах, Паша, счастье твоё, что у тебя в друзьях князь Цицианов! Я привезу её тебе! Я не позволю вашей любви вот так просто умереть. Ещё одна ночь! Я подарю её тебе, Паша! Или я не князь Цицианов!

– Не надо, ваше сиятельство! За время похода я отвык от женских чар и ласк. Эта ночь лишь раздразнит чувства, но не принесёт облегчения ни мне, ни ей. Не надо, князь!

Цицианов пригладил свою лысину, размышляя, как всё-таки лучше поступить.

– Слушай, Паша, но нельзя же вот так оставить всё это дело без развязки.

– Оставь Господу развязывать узлы человеческих чувств, которые мы всю жизнь усердно вяжем. Это его привилегия. Моя же судьба – судьба солдата России. Это единственная моя жена и мать, не способная ни на коварство, ни на предательство, любящая меня – сына Отечества, по-детски, ни за что, просто потому, что я есть! И за неё, мою Родину, я готов положить жизнь!

12 мая передовые части полковника Раевского в составе Нижегородского драгунского и Угличского пехотных полков вышли с реки Рубас за Дербент. Затем егеря Воейкова взяли под контроль все окрестные дороги.

Через три дня колонны основных сил Корпуса подошли к Дербенту. Жители в присутствии генералов Булгакова, Платова и Савельева, окружённых штаб-офицерами, присягнули в верности Хасан-хану и в преданности России.

В Дербенте войска Каспийского экспедиционного корпуса задержались всего на пять дней, которые ушли на отдых, перестроение колонн и формирование продовольственного обоза.

Для удобства на марше колонны выдвигались из города с разницей в один переход друг от друга. Группа армян под прикрытием Хопёрского казачьего полка была выведена из Дагестана на Терек в составе арьергарда. 375 семейств или 2500 душ человек, получая в пути продовольствие из казенного провианта, покинули Кавказ.

20 мая военный губернатор и покоритель Дербента генерал Савельев с гарнизоном последним покинул город. Врата Кавказа со скрипом захлопнулись за удаляющейся в сторону Кубани и Терека российской армией. Около 1000 армянских семей, собранных воедино, присоединились к прежним почти четырём сотням и двинулись вместе с авангардом в сторону Кизляра. Это был настоящий исход армян из Закавказья. Согнанные постоянными притеснениями со стороны воинственных горцев и персов, армянские крестьяне и ремесленники видели в лице России единственного гаранта их дальнейшего спокойного существования.

Хотя Хасан-хан в присутствии российских генералов и принял присягу в верности от жителей города, но чувствуя, что сопротивляться своему старшему брату Шейху Али-хану не в силах, покинул Дербент и вместе с матерью выехал в Тарку под защиту шахмала и своей сестры принцессы Бике. Вместе с ним покинул Дербент и «правая рука» Бике Хадыр-бек, прихватив с собой семейство. Он отправился просить покровительства у Кади-хана Табасаранского.

Едва российские войска отошли на несколько верст от Дербента, как услышали три пушечных выстрела.

– Ну вот и всё! Дербент очистился от русских оккупантов. Теперь держись, город! – иронично заметил Цицианов, подъехавший к Савельеву. – Этот фейерверк в нашу честь, будьте уверены!

– Нет, не в нашу, – ответил ему ехавший рядом Карягин. – Тремя выстрелами здесь принято приветствовать нового хана. Хасан покинул Дербент ещё вчера. Остаётся предположить лишь одно: Шейх Али-хан опять завладел городом.

– То-то разбойники и воры порадуются. Мы им хвосты поприжимали, а сейчас троекратно прежние времена мракобесия и невежества поприветствовали. Что ж, цыплят по осени считают. Посмотрим, как заговорит Али-хан, когда Ага-Мохаммед-хан разорит Дербент.

А 27 мая генерал Булгаков, ещё не доходя с войсками до Терека, получил известие от шамхала Тарковского, передавшего генералу письма Шейх Али-хана, что персидский шах Ага-Мохаммед-хан с многочисленным войском вступил в Ширванскую область, начав новый разорительный поход на Кавказ.

На берегу Кубани, где за кизлярским мостом дороги расходились в разные стороны: на запад – в сторону Моздока и на северо-восток – в сторону Астрахани, – стояло несколько русских офицеров. Тёмно-зелёная форма двоих выдавала в них егерей. Восседавший на исхудалом вороном коне генерал был одет в белую форму с надраенной до блеска кирасой, а рядом стоял майор-артиллерист в пунцово-красном кафтане и рейтузах некогда белого цвета с позолоченными лампасами. Несколько дней назад на майора пришло представление о производстве в чин подполковника. Подполковники Карягин и Лазарев прощались с генерал-майором князем Цициановым и майором Ермоловым.

– Куда теперь? – переспросил Лазарев стоявших рядом офицеров.

– Я – в Астрахань. Мне в Кизляр ходу нет. Гудович лютует! – ответил Ермолов. – Я же волонтёр!

Как и в польской кампании, статус волонтёра давал Ермолову немалые преимущества и свободу действий. Миновав Дербент, майор сдал свою команду и следовал при войсках вольным казаком. В шести переходах за Дербентом войскам, ожидавшим с нетерпением возвращения в родные пенаты, было разрешено идти по полкам. Но гроза будущего Проконсула Кавказа ждала впереди.

– А вы, Пётр Дмитриевич? – Лазарев переключил своё внимание на князя Цицианова.

– А я с вами, милостивые государи. В Моздок. По сути, у меня также есть возможность выехать в Россию через Астрахань, но буду ходатайствовать об оставлении на Кавказе. Здесь моя Родина. Здесь и служить хочу.

Ермолов, которого успели полюбить и егеря, и князь, со всеми обнялся, принял из рук Цицианова письма и рапорты, которые нужно было доставить в столицу как можно скорее, и, вскочив на коня, исчез в мареве калмыцких степей.

Генерал-майор Цицианов был одним из тех участников Персидского похода, к которому Ермолов проникся глубочайшим уважением, видя в нём не только грузинского аристократа и искреннего русского патриота. Майор-артиллерист полностью разделял его ненависть к ханам. Тяжелый опыт 1796 года стал тем самым прочным фундаментом, на котором впоследствии командующий Кавказским корпусом генерал Ермолов строил свои отношения с ханами в 1817–1825 годах. Будучи уверен, что ни одному хану доверять нельзя, Ермолов, как показали дальнейшие события, делал все от него зависящее, чтобы вообще ликвидировать этот институт. Он следовал примеру князя Павла Дмитриевича Цицианова, командовавшего на Кавказе с 1802 по 1806 год и положившего начало тотальному наступлению на ханства.

Ни Цицианов, ни Лазарев, ни Карягин, глядя вслед удаляющемуся всаднику, даже представить не могли, что на первый взгляд неудачно окончившийся Персидский поход уже предопределил будущее Ермолова.

Именно опыт Персидского похода заставил Ермолова после наполеоновских войн добиваться назначения на Кавказ, в результате чего он остался в русской истории тем Ермоловым, которого мы знаем, а не затерялся в яркой плеяде генералов 1812 года.

Историк-эциклопедист Михаил Николаевич Покровский резонно писал в начале 1900-х годов: «Война с горцами – Кавказская война в тесном смысле – непосредственно вытекала из этих персидских походов: ее значение было чисто стратегическое, всего менее колонизационное. Свободные горские племена всегда угрожали русской армии, оперировавшей на берегах Аракса, отрезать ее от базы».

Пройдет два десятилетия после Персидского похода, и генерал Ермолов, всматриваясь в глубины Азии, поставит своей целью раз и навсегда ликвидировать эту угрозу.

Как верно заметил русский историк Я. А Горин, «Проконсул Кавказа», суровый усмиритель «горских хищников» – «Смирись, Кавказ! Идет Ермолов!» – родился, быть может, еще не осознавая этого, в 1796 году на берегах Каспия.

Ермолов, которого, так или иначе, граф Зубов считал своим человеком (граф персонально пригласил артиллерийского майора участвовать в Персидском походе под своим началом, памятуя его храбрость и безаппеляционность ещё со времён Польской компании), стал одним из учителей будущего генерала. Последним уроком дипломатии, который Зубов преподал Ермолову в Персидском походе, стала попытка налаживания отношений с одним из вождей туркменов, жившим на противоположном берегу моря. Зубов понимал, что, заручившись поддержкой туркменов, можно будет тем или иным способом воздействовать на политику Персии, ослабляя её тылы и нанося удары руками туркменов на северо-востоке Ирана, заставлять парировать туркменскую угрозу за счёт войск, вторгшихся на Кавказ, ослабляя натиск персов на этом направлении. Через четверть века генерал Ермолов повторит эту попытку.

К группе российских офицеров подошёл Вани. Карягин ласково потрепал его по шевелюре.

– С нами, в Моздок? – поинтересовался егерь.

– Нет, домой, в Карабах, – ответил Вани. – Шушу защищать.

– Значит, попрощаться пришёл?

Вани утвердительно качнул головой. Потом мальчишка в порыве чувств уткнулся в зелёную куртку Карягина и долго, всхлипывая, плакал. Остальные офицеры молча наблюдали за этой сценой. Когда слёзы иссякли, Вани покрасневшими глазами взглянул на Карягина, обнял его за шею и помчался прочь. Замерев в нескольких десятках шагов от русских офицеров, он обернулся и громко крикнул:

– Кара-Гази, Павел Михайлович, ты ещё вернёшься! Ведь правда, вернёшься? Я буду ждать! – И, так же резко отвернувшись, продолжил свой бег.

Отвод Каспийского экспедиционного корпуса поставил в очень тяжёлое положение ханов и жителей поселений, присягнувших на верность российской короне. Зная кровожадность и мстительность персидского шаха, они приготовились к наихудшему.

А в это время Тегеран покинули замыкающие колонны войск Ага-Мохаммед-хана. Сам шах находился в составе авангарда и в тот день, когда ему было доложено, что последний русский солдат покинул Дербент и на престоле вновь утвердился Шейх Али-хан. Правитель Персии отдал приказ вновь вторгнуться в Карабах и обложить крепость Шушу. Шестидесятитысячная армия подошла к Араксу.

Ещё не успев преодолеть эту пограничную водную преграду, Ага-Мохаммед узнал о том, что жители Шуши, боясь мести, хотят выдать ему своего правителя Ибрагим-хана, сделав его сакральной жертвой во имя целостности всего остального населения. Исходя из этих соображений они даже просили шаха ускорить свое пришествие для занятия города. Если учитывать, что Ибрагим-хан Карабахский открыто заявлял о своей преданности России, то заговорщики были уверены в том, что кровавый шах пощадит край, если будет покаран инициатор сближения с северной соседкой.

Обильное таянье снегов сделало Араке настолько полноводным, что река вышла из берегов, но это уже не могло остановить шаха, который отдал войскам приказ форсировать реку. Часть войск приступила к переправе на судах, а те, что не поместились, опасаясь гнева своего кровавого повелителя, бросились в воду, чтобы вплавь преодолеть реку. Многие смельчаки погибли в бурных водах Аракса, но, несмотря на это, шах достиг своей цели – войска вышли на противоположный берег и начали наступление на Шушу.

Побег же самого правителя Карабаха был задокументирован азербайджанским историком Мирзой Адигезаль-беком в его труде «Карабаг-наме»: «Узнав о возвращении сардара (главнокомандующего графа В. А. Зубова), Ага-Мохаммед-шах задумал покорить Карабах. Весной он собрал войско, превосходившее по численности дождевые капли и листья деревьев, и развернул знамёна против Азербайджана. Так как вследствие земных несчастий и небесной кары в течение трех лет в Карабахской провинции не было урожая, то каждое зерно злака ценилось дороже благоухающей мускусной родинки красавицы. Кызылбашские войска с Ага-Мохаммед-шахом во главе подошли к берегу Аракса. Из-за голода не было возможности оставаться в крепости Шуше и вступить в бой с кровожадным врагом. Забрав с собою свою семью, также и семьи беков, готовых жертвовать своей жизнью из-за него, высокопоставленный хан отправился в Джары и Талыш…

…Узнав об этом, остановившийся на берегу Аракса Ага-Мохаммед-шах послал отряд, с тем чтобы взять в плен Ибрагим-хана и его приближенных и сородичей.

Невдалеке от моста на Тертер-чае отряд Ага-Мохаммед-шаха настиг группу Ибрагим-хана. Завязался бой, но преследовавшие, кроме потерь, ничего не добились. Ибрагим-хан со своей семьей и приближёнными переправился через реку Куру и невредимым прибыл в Джары и Белаканы. По поручению Ага-Мохаммед-шаха некоторые лезгины пытались задержать Ибрагим-хана в пути и доставить его Ага-Мохаммед-шаху. Вот-вот должна была завязаться схватка, но тут вмешалась жена покойного Ибрагим-хана – Бике-ага, сестра правителя Авара – Омар-хана. Она своими советами сумела предотвратить кровопролитие…» Откупившись частью своих пожитков от кызылбашей персидского шаха, Ибрагим-хан отвёл опасность от себя и своих близких.

Выяснив, что правитель Карабаха покинул Шушу, Ага-Мохаммед-хан, оставив обоз под прикрытием основных частей своей армии, сам с отборным отрядом лёгкой кавалерии поспешил занять крепость, которая столь долго сопротивлялась ему в прошлый раз.

Он вступил в Шушу прежде, чем Ибрагим-хан успел собрать армию своих приверженцев для защиты крепости. Однако в то момент, когда персидские войска уже праздновали первую победу нового похода, а сам Ага-Мохаммед-хан в своих мечтах видел неприступные горы Кавказа новой пограничной линией Великой Персии, случилось одно из тех происшествий, которые обычно в странах, подвластных азиатскому самовластию, бывают главнейшими причинами важных перемен.

Ага-Мохаммед сидел на высоких подушках в своём шатре. Его безбородое, а потому необычное для персов лицо было исполосовано морщинами, которые делали его лик ещё ужасней.

– Ибрагим думал, что я оставлю безнаказанным вторжение русских? Пусть гроза разразится над Карабахом, который должен будет пополнить сокровищницу иранских завоеваний! Смогу ли я, властитель Персии, забыть оскорбления, нанесенного моему достоинству ничтожным ханом шушинским, который осмелился не признать моей власти над ним? Ибрагим, оставив свои владения, бежал со всем семейством. Тем лучше для нас. Ни у кого не возникнет сомнения, кто истинный правитель: я – шах-воин, пришедший с мечом усмирять непокорных, или жалкий феодал, бежавший от своего повелителя как собака. Погоня за ним уже послана. Когда поймают – не ослеплять. Доставить целым и невредимым. Жену его отдать солдатам, а затем продать за гроши на невольничьем рынке. Детей – убить на глазах отца. Причём медленно, чтобы этот жалкий пёс мучительнее и дольше переживал их смерть. Потом… Что делать с самим ханом, я придумаю потом.

Придворные лишь молча слушали и кивали кровожадному Каджару.

– Всем остальным ханам этот урок должен пойти на пользу. Пока же заготовьте для каждого из них по бумаге. И для вали Ираклия Тифлисского тоже. Пишите: «Вам известно о моих успехах в Хорасане, и вы сами видите, что и российское войско, испугавшись поражения, которое я могу нанести ему, вынуждено было повернуть вспять в немалой робости и расстройстве». Завтра разошлёте гонцов ко всем моим кавказским вассалам и потешите их мыслью о том, что я, их хозяин и верховный правитель, удостою этих неверных собак чести лицезреть меня.

В тот же день две тысячи всадников, под начальством лучших военачальников, были посланы в погоню за Ибрагимом. Они настигли его на переправе через реку Тертер, но хан после жаркого, но короткого боя откупился от персов и успел скрыться в горах, что и засвидетельствовали хроники.

Несмотря на содержащиеся в указаниях Павла I нестандартные подходы во взаимоотношениях России и Кавказа, своеобразный обмен кавказских завоеваний на мир у южных российских границ, ситуация в регионе, особенно в Закавказье, обострилась. Ага-Мохаммед-хан весьма своеобразно, как свою победу, истолковал отход российских войск и вновь стал «наводить порядок» в ханствах Азербайджана. Так, нахичеванскому хану он сначала выколол глаза, а потом уморил под палками, то же самое сделал и с хойским ханом. Гянджинского Джават-хана отозвал к себе, а на его место назначил другого. Эриванского хана обещал повесить, если не даст ему 500 000 рублей. Хан уплатил 200 000 рублей, а для уплаты остальных продал свое недвижимое имущество. Жители Нахичевани были все ограблены и многие из них уведены кызылбашами Ага-Мохаммед-хана в неизвестном направлении.

Когда Ага-Мохаммед занял без боя столицу Карабаха, Шушу, он поселился во дворце сына Ибрагим-хана, заняв небольшую комнатку, недоступную для постороннего взора. Угрюмые покои шаха была обустроены в стиле традиционного кавказского минимализма без всякого убранства и мебели. Лишь на полу был разостлан богатый ковёр, чтобы предохранять ноги властелина от жёсткого прикосновения к каменным плитам, да у стены стояла знаменитая в то время походная кровать, служившая шаху и постелью, и троном. Густо усеянная жемчугом и драгоценными каменьями, ткань покрывала кровать вплоть до пола, а посередине дорогого одеяла было оставлено незашитое поле из пурпурного бархата, обозначавшее место шахского сиденья. Тут обыкновенно восседал шах с поджатыми под себя ногами, одетый в широкую шубу, покрытую богатой шалью красного цвета.

Перед дворцом толпились горожане, так легко предавшие своего родного правителя к удовольствию шаха, а на площади стояла бивуаком персидская гвардия.

Правитель Персии уже знал, что его приверженец Али Кули-хан занял Ширван. Касым-хан, назначенный графом Зубовым Ширванским правителем, изъявил покорность шаху. Но Ага-Мохаммед-хан не поверил ни единому слову перебежчика и отправил на рандеву с ним его предшественника Мустафу-хана. Понимая, чем может закончиться встреча с оппонентом, испуганный Касым-хан бежал в Шеки. В то же время к шаху с изъявлением покорности явились Джават-хан Гянджинский и Хусейн Кули-хан Бакинский, которые не преминули указать на то, что регулярно снабжали известиями персидского шаха. Но они были приняты шахом не совсем благосклонно. Ага-Мохаммед-хан напомнил им подробности присяги русским и пообещал к утру решить их судьбу. По ходу размышлений он позвал своего палача и отдал соответствующие распоряжения о подготовке публичной казни.

Все было тихо, все боялось нарушить спокойствие повелителя и потревожить его чуткое ухо.

Был уже восьмой день со времени занятия Шушинской крепости. Вечером, когда Ага-Мохаммед молился Аллаху, в его мрачную комнату вошёл начальник персидской кавалерии Великий визирь Садых-хан Чикаки и молча встал у порога. Шах прервал молитву. Когда Ага-Мохаммед обернулся, Садых-хан взглядом встретился с налитыми кровью глазами скопца.

– Как ты осмелился, раб, явиться передо мной незваный! – спросил он Садыха.

– Недостойный раб твой исполняет волю своего повелителя, переданную мне устами Сафар-Али, – ответил тот и низко поклонился.

Шах позвал своего слугу грузина Сафара Горджи.

– Когда я тебе приказывал звать Садых-хана? – задал шах вопрос вошедшему Сафару.

– С полчаса тому назад, – простодушно ответил грузин.

– Лжёшь, собака! – вскричал Ага-Мохаммед и направил дуло пистолета прямо в грудь своего нукера.

– О, великий шах, пощади нас, недостойных твоей волосинки, слуг! – взмолился Великий визирь.

– Не дерзнёт червь ничтожный лгать перед Богом небесным и перед солнцем его земным! Может быть, злой дух обманул моё ухо, и я не понял приказания моего повелителя.

– Если уши твои не умеют слушать, так они мне не нужны… Ступай! Пусть их отрежут! – решил Ага-Мохаммед-хан.

Приговор привели в исполнение немедленно. Всё это произошло на глазах только вошедшего правителя Баку Хусейн Кули-хана.

– Я дважды вызывал тебя! – произнёс Ага-Мохаммед, больно ударив по плечу Бакинского хана своим посохом. – Но ты не повиновался. Тогда я вынужден был прислать к тебе из Шуши нарочного, доставившего тебя ко мне, своему государю!

После упрёков и брани за сдачу города Баку русским войскам Ага-Мохаммед-шах приказал отдать Хусейн Кули-хана под стражу, грозя казнить его. Семейство и родственников хана велено было схватить и отослать в Тегеран, а также изготовить указ, согласно которому Баку переходил в управление Шейха Али-хана дербентского, которого Ага-Мухаммед ещё в 1795 году назначил наибом всего Ширвана. Количество жертв для завтрашней казни увеличивалось, и, казалось, персидский шах был только рад этому.

Наступила ночь. В комнате шаха слабо мерцала серебряная лампада. Он лежал на кровати и ворочался. События минувшего дня никак не давали ему уснуть. Вдруг ему показалось, будто слышатся шёпот и тихие рыдания. Он окликнул своих слуг. Вошли двое: Сафар-Али, с головой, обвязанной окровавленными платками, и табасаранец Аббас-бек, оба испуганные, бледные.

– Ты смеешь плакать, как женщина, – сказал шах Сафару, – когда тебе должно радоваться великой милости, даровавшей тебе жизнь! А ты, Аббас, осмелился разговаривать около спальни и мешать моему сну! Ваше счастье, что ночь пятницы я посвящаю молитве. Это продлит ваши никчёмные жизни на несколько часов. Я откладываю исполнение своего решения до завтра. А ранним утром, когда всесильный властелин небосклона – сверкающее солнце – поднимет на востоке свою лишенную туловища голову и эмалевый подол небосклона сделает подобным розе, я прикажу в назидание другим отделить головы от ваших омерзительных туловищ, поднять их на пики и вашей алой кровью окрасить цветники Карабаха в цвет маков. Вы оба лишние на земле! Есть ещё несколько негодяев, подобных вам. Завтра я наряжу страшный суд над всеми и из черепов ваших сооружу минарет выше Шамхорского. Слышали? Ступайте!

И Сафар, и Аббас хорошо знали, что Ага Мухаммед-шах никогда не отступает от своих намерений. Вряд ли можно было бы сыскать слова, которые согрели бы его студёное, железное сердце.

Историки до сих пор ломают головы, каким образом приговорённые к неизбежной смерти слуги остались на ночь при шахе. Разгадка оказалась проста. Сам Великий визирь, воспользовавшись незавидным положением смертников, толкнул их на преступление. Нукерам приходилось или покорно ожидать казни, или порешить с шахом, и они решились на последнее. Отчаяние дало силы двум несчастным. Дождавшись того момента, когда шах предался сну, они вошли в его опочивальню с ещё одним подельником, которому сообщили о своем намерении. Этим человеком был исфаганец Ходад, также приговорённый к смерти за драку во дворце. Визирь лично отпустил стражу у дверей опочивальни шаха, а сам удалился в степной лагерь, отдав судьбе самой довершить начатое им. Через час, вооруженные кинжалами, злоумышленники тихо вошли в коридор и остановились перед шёлковым занавесом, закрывавшим вход в шахскую опочивальню. Глубокая тишина свидетельствовала о крепком сне повелителя. В руках Ходада блеснул кинжал и глубоко вонзился в грудь спящего шаха.

Ага-Мохаммед-хан приподнялся, остановил свой угасающий взор на убийце и произнес:

– Несчастный! Ты убил Иран! – И голова его безжизненно упала на подушку.

Так на 63 году от рождения погиб персидский шах, евнух, основатель династии Каджаров Ага-Мохаммед-хан.

Убийцы преспокойно вынули из короны шаха рубины и изумруды. Забрав с собою разукрашенный драгоценными камнями базубенд[63] и хамаил[64], набив карманы золотом и жемчугами, они отправились к Садых-хану. В главном лагере персидских войск, расположенном в поле под Шушей, их уже ожидал Великий визирь.

– Дело сделано? – коротко спросил он.

– О да, солнцеподобный! – догадываясь о сути вопроса, заискивающе ответил безухий Сафар. После этого Ходад и Аббас наперебой начали рассказывать визирю подробности произошедшего.

Садых-хан не поверил ни единому их слову, опасаясь очередных козней со стороны Ага-Мохаммед-шаха. Убийцы предложили Садых-хану саблю, кинжал, наручники и шкатулку шаха.

– Всё, чем обременены ваши карманы, вам и достанется. Это плата за то, что верно исполнили волю Аллаха, – снисходительно ответил визирь, то ли брезгуя брать из рук убийц вещи покойника, то ли решив, что это очередная проверка его шахом на верность. – Проведите меня к властелину.

Уже под утро убийцы и Великий визирь вновь попали во дворец сына Ибрагим-хана, которую сделал своей резиденцией персидский Ага-Мохаммед-хан. Первым в опочивальню вошел Сафар и приподнял с лица шаха кончик одеяла. Затем он снова вонзил свой кинжал в его безжизненную грудь. Садых-хан, увидев это зрелище, замахал руками:

– Что вы творите, неверные?

– Ты же хотел, о Великий визирь, убедиться в правоте наших слов. А что может убедить лучше в смерти человека, чем его остывшая кровь?

С этими словами Сафар протянул визирю кинжал, лезвие которого было красного цвета. Садых-хан демонстративно заложил руки за спину, развернулся и резко вышел из опочивальни. Забрав с собою хамаил, базубенд и корону, он вернулся в лагерь и, собрав верные ему войска, оставил Шушу. При выезде из крепости он, обманув стражников, сказал:

– Шах посылает меня за Ибрагим-ханом. – И преспокойно уехал.

Одного из убийц шаха – Аббаса – он тоже взял с собою. Сафар остался в крепости.

Через два часа после ухода Садых-хана из Шуши весть о смерти шаха облетела весь город. Когда военачальники шаха узнали о случившемся, поначалу их охватило какое-то оцепенение. Каждый из них со своими людьми, целыми отрядами спешил удалиться из города. Народ валом валил к дому, где находился труп шаха. Когда весть о смерти шаха распространилась в лагере, приближённые его уже успели расхитить шахские сокровища, и войска, докончив дело грабежа, в беспорядке оставили Карабах и ушли в Персию. Население, осмелев, стало нападать на персидские войска во время отступления и отнимать всё, что солдаты Ага-Мохаммед-хана успели награбить. В это самое время племянник Ибрагим-хана – Мохаммед-бек – прибыл во дворец и то, что осталось ещё не разграбленным, захватил сам. Всё золото, серебро и драгоценности он велел перенести в свой дом. Бразды правления он взял в свои руки, а голову Ага-Мохаммед-хана велел отрезать и отослать своему дяде в Белаканы.

Получив отрезанную голову своего злейшего врага, Ибрагим-хан в качестве подарка отослал её грузинскому царю Ираклию II, который со всеми подобающими почестями похоронил её в Джарах. Обезглавленное же тело шаха было отправлено в Тегеран, где и было погребено среди властителей Персии.

К слову, одним из приговорённых к смерти, кроме владельцев Гянджи и Баку, которых готовились утром обезглавить, оказался карабахский поэт, Вагиф, воодушевлявший на борьбу защитников Шуши во время первого нашествия Ага-Мохаммед-хана. Не успев бежать вместе с Ибрагимом, он попал в руки кровавого шаха.

Несчастного поэта должны были казнить вместе с остальными. Но Вагиф был спокоен. В каком-то предвидении будущего он обратился к товарищу по несчастью, в чём-то провинившемуся простому карабахцу:

– Друг мой, предсказываю тебе, что я никогда не увижу Ага-Мохаммеда и ничего дурного от него не перенесу. За тебя же ручаюсь. Утренней зари ты не встретишь.

Так и вышло. Вечером их привезли в Шушу, и шах приказал немедленно казнить карабахца, а Вагифа посадить в тюрьму, чтобы наутро предать мучительнейшей смерти.

И именно в ту же ночь шах пал под ножом убийц, а Вагиф получил свободу.

Но беда грозила поэту там, где он её не ждал. Воспользовавшись отсутствием законного хана, племянник Ибрагима, Мохаммед-бек, задумал овладеть Карабахом. Вагиф был из числа немногих, кто остался верен старому хану, и был казнен вместе с сыном. За воротами Шушинской крепости, на высоком холме, где совершались народные празднества, и поныне ещё можно отыскать их общую могилу.

Ибрагим не успел спасти своего визиря-поэта. Через несколько дней после смерти друга Ибрагим-хан послал в Карабах с поручением успокоить население города своего сына Мехти Кули-агу. А спустя ещё два дня сам прибыл в Шушу, чтобы восстановить прежний порядок.

Когда Садых-хан проезжал мимо главного лагеря, расположенного в поле, к Великому визирю присоединилась вся армия. Почуяв свою силу и оценив обстановку, он решил продолжить дело персидского шаха, рассчитывая снять все сливки от наметившегося дела. Поэтому первым делом Садых-хан осадил первый лежащий на его пути город Казвин, но жители не пустили его. Осада продолжалась недолго: ровно до тех пор, пока к Садых-хану, возомнившему себя вторым Каджаром, не прибыл посланник от законного наследника персидского престола, усыновлённого племянника мёртвого правителя – Фатх Али-шаха. Оспаривая претензии на престол, бывший Великий визирь вступил даже в противостояние с новым шахом Персии. Получив поддержку некоторых племён, он двинулся на Тегеран с целью провозгласить себя шахом. Фатх Али-хан в сопровождении верных ему отрядов, возглавляемых Хусейн Кули-ханом, опередил его и занял город раньше. Здесь наследник, быстро собрав войско из дезертиров армии визиря, приготовился к обороне. В начале 1797 года Хусейн Кули-хан разгромил Садых-хана в решающем сражении у Казвина, что позволило Фатх Али-хану вступить на престол. В последующие годы Хусейн Кули-хан успешно подавил все выступления против шаха внутри страны.

Прибыв после битвы в Зенджан, Фатх Али-шах отправил своего первого министра к Великому визирю с требованием покорности и возврата шахских сокровищ. Садых-хан отправил все, изъявил письменно чистосердечное раскаяние и просил о помиловании. Новый шах, имея мягкий характер, простил его, назначив правителем Гермруда и Сараба.

Едва вступив в управление царством Фатх Али-шах резко изменил внутреннюю политику Персии. Сосредоточившись на проблемах страны, он не столько силой оружия, сколько силой ума сумел закончить начатое дядей и окончательно объединил Персию. Впервые после многих лет навязывания чуждой местным жителям культуры новый правитель Персии вернулся к историческому самоназванию страны, которая досталась ему в управление, – Иран.

Фатх Али-шах, которого ещё называли Баба-ханом, что с арабского переводилось как «дедушка-правитель» (и действительно, какой из него дедушка в 25 лет?), не только и не столько за его длинную густую чёрную бороду, сколько за мудрость речей, мало похож на того злого персонажа, каким благодаря тексту Егора Просвирнина предстал шах перед русским читателем. А уж образ его сына Аббас-Мирзы совершенно не стыковался с тем военоначальником, с которым пришлось впоследствии столкнуться русской армии.

Забегая немного наперёд, позволю себе привести текст, который (спасибо Егору!) и положил начало этой книге: «…Тем временем на юге России у персидского Баба-хана, с мурлыканием читавшего сводки о наших европейских поражениях, появилась Идейка, – пишет Просвирнин. – Баба-хан перестал мурлыкать и вновь пошел на Россию, надеясь рассчитаться за поражения предыдущего, 1804 года. Момент был выбран удачно – из-за привычной постановки привычной драмы «Толпа так называемых союзников-криворуких-мудаков и Россия, которая опять всех пытается спасти», Петербург не мог прислать на Кавказ ни одного лишнего солдата, при том, что на всем Кавказе имелось лишь от 8 000 до 10 000 наших солдат. Поэтому узнав, что на город Шушу (это в нынешнем Нагорном Карабахе. Азербайджан знаете, да? Слева-снизу), где находился майор Лисаневич с 6 ротами егерей, идёт 40 000 персидского войска под командованием наследного принца Аббас-Мирзы (мне хочется думать, что он передвигался на огромной золотой платформе, с кучей уродов, фриков и наложниц на золотых цепях, лайк э факин Ксеркс), князь Цицианов выслал всю подмогу, которую только мог выслать…»

Это Просвирнину так хочется думать насчёт уродов, фриков и наложниц, а на самом деле наследному принцу Персии Аббас-Мирзе не исполнилось ко времени описываемых событий и 15 лет! Ребёнок возглавил армию! Какие, к чёрту, наложницы и Ксеркс? Аббас-Мирза едва стал мукаллафом[65] и вместо того, чтобы вкусить сочные плоды первой страсти, отправился на войну. С тех пор проведя всю жизнь в непрекращающихся сражениях, в основном против русской армии, он умер с титулом шахзаде, то есть наследного принца шахского престола, так и не взойдя на него. Баба-хан сумел воспитать принца-воина, достойного противника, к которому следует отнестись минимум с уважением. Не было у него ни золотых карет, ни наложниц. Начав свою первую войну в неполные 15 лет, Аббас-Мирза так и погиб в седле.

Текст Просвирнина был бы более справедлив в отношении Ага-Мохаммед-хана, но никак не его преемников. Может, это и было высшей справедливостью. Жестокий скопец не мог иметь детей, и безумный род был прерван. Жестокость уступила место рассудительности.

Несмотря на то, что Баба-хан был довольно амбициозным и прагматичным правителем, слабость его характера, нерешительность и чрезмерная зависимость от мнения окружавших советников не позволили ему творить полностью самостоятельную политику. Будучи от природы легко ранимым, восприимчивым человеком, он вёл себя совершенно нетипично для восточного правителя. Кроме управления государственными делами и участия в войнах, он уделял много внимания своим детям, которых у плодовитого шаха было более 170, что впоследствии дало свои результаты. Один из сыновей шаха, Итидад-ас-Салтан, изучал атмосферные явления Земли и вычислял скорость вращения Земли вокруг Солнца. Кроме того, он стал первым, кто посмел утверждать, что Земля движется не только вокруг Солнца и собственной оси, но и перемещается с огромной скоростью в пространстве.

Впечатлительный и просвещённый Баба-хан даже пытался примерить на себя роль венценосного покровителя персидской литературы. И сам, будучи тюрком, писал стихи на фарси. Новый правитель Персии любил парадность и торжественность, но та обстановка, в которой ему пришлось провести молодость и зрелые годы при дяде Ага-Мохаммед-хане, лишила его инициативы. Тем не менее, он трезво оценивал ситуацию и прекрасно понимал, что кавказский вопрос рано или поздно придётся решать. Северная граница государства оставалась самым сложным и неспокойным регионом, который, как считал Ага-Мохаммед-хан, можно было усмирить, лишь выпустив из Кавказа всю кровь.

Но снисходительность шаха и расчётливость его сына дали неожиданные результаты. В области внешней политики при Фатх Али-шахе началось влияние России и Англии на Иран. И, продолжая считать своего северного соседа противником, официальный Иран, тем не менее, пока ещё интуитивно, но всё же сделал ставку именно на Россию.

«Русские, – говорил Аббас-мирза, – соседи и враги наши; рано или поздно война с ними неизбежна, а потому нам лучше ближе знакомиться с их боевым учением, чем с учением англичан». Так противник не просто признал русскую военную школу лучшей, но и стал строить собственную армию, основываясь на принципах русского военного управления. Персы быстро и по достоинству оценили русских военных специалистов – опытных, находящихся «под рукой» и, наконец, дёшево обходящихся. Они оказались неприхотливы и довольствовались жалованием в разы меньшим, чем требовали английские офицеры на службе шаха. При этом отношение к делу со стороны бывших русских офицеров и солдат было всегда ответственным, с ярко выраженной работой на результат.

Впоследствии в силу этих соображений персидское правительство, дополнительно ознакомившись с храбростью русских солдат во время войн и конфликтов, всегда охотно принимало в свои войска наших дезертиров, бежавших из кавказских полков, «изменив присяге и Отечеству». Более того, у простого русского солдата, вчерашнего крестьянина, появлялся шанс выбиться в военачальники, ведь вступал дезертир в ряды персидской армии в звании офицера. Переметнувшиеся русские солдаты пользовались особым расположением Аббас-мирзы (который вообще «старался переманивать на персидскую службу офицеров разными посулами» и был с пленными «очень человечен») и стали первыми учителями регулярных частей шахзаде. Из беглых русских солдат и офицеров разных полков и команд Аббас-мирза составлял особые части инструкторов «для введения и утверждения системы недавно принятой воинской дисциплины».

Но с этой новой, необычной практикой персов русской армии лишь предстояло встретиться, а пока после смерти Ага-Мохаммеда карабахскому правителю и новому шаху Персии пришлось строить новые отношения. Вот как эти события описывает «История Карабаха» Мирзы Джамала[66]: «После победы над Садых-ханом Баба-хан отправил посла к Ибрагим-хану с требованием трупа Ага-Мохаммед-шаха и выразил свое настоятельное пожелание о том, чтобы Ибрагим-хан повиновался ему. Положение Карабахского вилайета было плачевным, а кругом все были врагами и недоброжелателями. Поэтому Ибрагим-хан счёл целесообразным установить с Фатх Али-шахом хорошие отношения. Тело Ага-Мохаммед-шаха он с большими почестями отправил в Тегеран. Сочтя это поведение Ибрагим-хана счастливым предзнаменованием, Фатх Али-шах отпустил посланников с подарками, отправил Ибрагим-хану халат и саблю и, передав в его распоряжение Карабах со всеми его доходами, выразил желание породниться с ним. Он говорил: «Хан, в интересах спокойствия обеих сторон, должен считать свою дорогую дочь Ага Бегим-агу достойной нашего гарема; пусть она станет госпожой гарема нашего».

После совещания это предложение было принято. Шах отправил знатных ханов с ценными подарками за невестой и торжественно заключил брак с Ага Бегимагою, сделав её своей почтенной супругой и главою всего гарема. Сын Ибрагим-хана Абульфат-хан… был отправлен к шаху, который считал его одним из своих знатных эмиров. Сделав его одним из своих ближайших собеседников, он всегда оказывал ему большие почести. Ежегодно на имя Ибрагим-хана и Мохаммед Хасан-аги[67] поступали от Фатх Али-шаха различные подарки, халаты, сабли, кони с золотыми сёдлами и сбруями и пр. Это продолжалось до тех пор, пока от имени его величества императора высокой Российской державы не прибыл в Грузинский вилайет командующий с войском и не утвердился полновластно в городе Тифлисе…»

Неожиданная смерть Ага-Мохаммед-хана и столь же неожиданный отвод русских войск из Закавказья заставил народы, проживающие там, задуматься о мире и наконец-то заняться благоустройством своих десятилетиями разоряемых земель. Но развитая за этот огромный промежуток времени агрессивность обитателей Кавказа вместо созидания заставила взглянуть на ситуацию по-другому. Решив, что произошедшие события являются хорошим поводом для сведения счётов со старыми врагами, а не временем для передышки, карабахский правитель решил по-своему использовать создавшиеся обстоятельства.

Породнившись с наследником персидского престола и обеспечив тылы, Ибрагим-хан вернулся к прежней идее в очередной раз попытать счастья и начал собираться в поход на Гянджу. И, конечно же, традиционно пригласил за компанию разделаться с Джават-ханом старого друга грузинского царя Ираклия II. «Я вместе с победоносными войсками Карабаха и Дагестана поднимаю знамя нашествия на Гянджу, – писал хан своему давнему другу. – Вы также, немедля, соберите грузинские войска для совместного выступления с нами в том же направлении, чтобы напасть на Гянджу, захватить её и проучить Джават-хана Гянджинского».

Ираклий, несмотря на свои преклонные годы, оживился и, самолично возглавив армию, явился под стены Гянджи. Вместе грузинский царь и карабахский хан после недолгой осады захватили город. Мелик Меджнун, из страха принявший во время предыдущего нашествия сторону Ага-Мохаммед-хана, был убит в этом бою. Джават-хан сдался и в качестве заложников послал к Ибрагим-хану своего сына и дочь. Он обязался во всем подчиняться Ибрагим-хану.

Вернувшись в Телави, царь Ираклий ходил мрачнее тучи. Радость от побед больше не приносила удовольствия. Он вспомнил, как прошло послевкусие от детства, как исчез восторг от прикосновения детских ручонок к его бороде, как перестала радовать стареющая жена. Он всё больше времени проводил в одиночестве и размышлял, какие изменения ждут Грузию после его эпохи – эпохи Ираклия? Он позвал свою жену, Дарью.

– Я стар, – начал он своеобразную исповедь, – но это совсем не означает, что слаб. Тем не менее, мне важно знать, кто после меня унаследует Картли-Кахетинское царство?

– Пусть это будет наш сын – Александр! – ответила ему жена.

– Твой сын! – поправил её Ираклий. – Твой Александр поехал без моего ведома к Баба-хану. Зачем? Чтобы быть рабом персидского правителя? Его вассалом? Ханом Картли? Или Кахетии? Пусть разверзнутся небеса и падёт гнев нашего Господа и первосвятительницы Нины на голову Александра! Он нашу веру святую продавать за кусок родной земли поехал! Я ж не только страну всю жизнь защищал, но и детей нашего Господа, наших подданных, которых он дал нам для прокормления и спасения! Твой сын ещё ничего не сделал хорошего для народа, а уже предал его.

– Он же для спасения всех нас старается! Он же из добрых, спасительных побуждений туда отправился!

– Благими намерениями устлана дорога в ад! Если он, бесстрашный воин, не вытащив меча из ножен, поехал к врагу нашему, то обнажит ли он меч, когда захватчики будут резать грузинских детей и насиловать самых красивых в мире грузинских девушек? Нет, говорю я тебе! Не обнажит. Мне на престоле не нужен сильный воин, не умеющий применить свою силу. Пусть будет слабый, но умный настолько, что сумеет найти дорогу к миру с соседями. Укрыться под крылом русского орла надёжнее, чем искать спасения в пасти персидского льва. Да будет так. Своим приемником назначаю сына своего Георгия.

– Ты совершаешь ошибку, Ираклий! – бросилась к его ногам Дарья.

– Я их достаточно совершил, а это моё решение, быть может, хоть как-то их сгладит, если не исправит.

Ираклий был непреклонен. Пока в Тифлисе ещё находились российские войска, бояться ему было нечего. Узнав о смерти Ага Мухаммед-хана, Ираклий попросил у Павла I разрешения использовать эти войска против джарских лезгин и для возвращения Гянджинского и Ереванского ханств, отторгнутых Ага-Мохаммед-ханом. Эту планируемую грузинским царём акцию нельзя назвать сугубо оборонительной. Даже в свои преклонные годы Ираклий, перед лицом катастрофического внутреннего положения Картли-Кахетии, не изменил себе в вопросах внешней политики.

При малейшей возможности он стремился либо к территориальным приращениям, в конечном итоге только ослаблявшим его страну, либо к сохранению в составе Восточной Грузии земель, которые были слишком непосильным бременем для её военно-экономического потенциала. Неким политическим «ренессансом» 60–80-х годов XVIII столетия Картли-Кахетия была едва ли не всецело обязана незаурядным личностным качествам Ираклия, находившимся в фатальном противоречии с неблагоприятными объективными факторами. С его скорой кончиной в январе 1798 года это противоречие окончательно разрешилось не в пользу той идеи «Великой Грузии», о которой мечтал Ираклий. Всю драматичность ситуации он прекрасно осознавал ещё при жизни. Его попытки вернуть с помощью русских войск Гянджу и Ереван напоминали скорее отчаяние обречённого, чем надежду завоевателя.

В последних письмах в Петербург Ираклий уже без всяких дипломатических околичностей умоляет о спасении Картли-Кахетии, фактически предлагая взамен значительную часть своих суверенных государевых прав, взывая к букве и духу Георгиевского трактата. Но Павел I оставил это обращение без ответа. Судя по всему, он вознамерился принести Картли-Кахетию, вместе со всем Закавказьем, на жертвенный алтарь большой европейской политики. Заключение в конце 1798 года оборонительного союза против Наполеона между Россией и Турцией (беспрецедентного в истории русско-турецких отношений), присоединение к нему Англии, мощно развернувшаяся французская экспансия практически изъяли кавказские проблемы из поля зрения Павла I. Он явно избегал обострения противоречий в «кавказском треугольнике», когда речь шла об объединении международных сил против революционной заразы и Наполеона. Будучи всецело погружён в армейские реформы, с которыми, как ему казалось, он существенно опаздывал, император просто не мог себе позволить на данном этапе серьёзные активные действия. Сделав ставку на закреплении ранее завоёванных территорий, он видел решение армянского и грузинского вопросов в переселении большей части христиан на территорию непосредственно России.

При этом малореальными были расчёты Павла на прекращение иранской агрессии после смерти Ага-Мохаммед-хана. Вывод в этой связи из Грузии последних оставшихся там российских частей ещё более обострил и без того сложную ситуацию в Закавказье.

Присутствие в регионе российских войск стабилизировало военно-политическую обстановку. Теперь же с новой силой вспыхнули междоусобицы закавказских владетелей, активизировалась экспансия лезгинских феодалов. Не случайно посол Герсеван Чавчавадзе, встревоженный действиями российского правительства, в частности, полным выводом войск из Грузии, настаивал перед императором на большей ясности в русско-грузинских отношениях и с беспокойством интересовался, насколько сохраняют силу договорные условия, связанные с протекторатом России над Грузией.

В декабре 1797 года российская сторона высказала мнение, что «просьбы грузинского посла ныне удовлетворены быть не могут». В связи с этим Грузией был поставлен прямой вопрос о существовании или аннулировании Георгиевского трактата. Ответа грузинская сторона так и не дождалась, а 11 января 1798 года умер Ираклий II.

Его смерть ещё более усложнила положение Грузии, крайне обострив дворцовое соперничество, не затухавшее и при жизни престарелого царя. Борьба за грузинский трон между наследником Георгием и партией вдовы Ираклия, мачехи Георгия, царицы Дарьи, стремящейся утвердить своих сыновей-царевичей в правах на престол, отнюдь не способствовала стабилизации положения в Картли-Кахетинском царстве. Завещание Ираклия II о престолонаследии, сделанное им под давлением Дарьи, предполагавшее после смерти Георгия XII переход престола не к его сыну, а к сыновьям Дарьи, также не располагало к спокойствию в стране.

По личным качествам новый царь Картли-Кахетии Георгий XII существенно уступал своему отцу, Ираклию II. Н. Дубровин, например, так оценивал государственные способности Георгия: «Болезнь Георгия и самый его характер были вредны для страны и клонили царство к разрушению. Вспыльчивый до крайности, царь был весьма доброго и слабого характера».

Оставался на повестке дня и «лезгинский вопрос». Дело в том, что содержание Ираклием от 5000 до 10 000 наемных лезгин за недостаточностью собственно грузинского войска привело к тому, что последние, «ознакомившись со всеми проходами в страну, вводили в неё открыто своих единоземцев, которые грабили и увлекали в плен грузин, и, таким образом, Грузия теряла ежегодно от 200 до 300 семейств». Как говорится, с такими друзьями и враги не нужны.

В начале правления Георгия XII «грабежи и бесчинства исполнителей царской воли дошли до исполинских размеров. Телохранители и лезгины своевольничали не только в провинции, но и в самом Тифлисе, дозволяли себе производить грабежи и насилия». Из сложившейся обстановки вытекали первые политические шаги нового грузинского царя, которые Георгий XII начал с обращения к Павлу I. Он извещал русского императора о вступлении на престол и просил о покровительстве: «Ныне зрю вас моим государем, моим монархом и уповаю, что простертые руки мои отвергнуты не будут». Георгий XII настоятельно просил не только политического покровительства, но и военной помощи с мольбой «пожаловать царю 5000 человек русского войска». Интересно то, что в случае отказа русского двора Георгий XII, видя безвыходность положения своей страны перед лицом Персии, требующей покорности, и внутренних смут, думал обратиться к другой державе и отозвать из Петербурга посла князя Чавчавадзе. В июне 1798 года Георгий даже отправляет князя Аслана Орбелиани в Стамбул с формальным прошением о покровительстве. Однако впоследствии изменения в позиции России не дали осуществиться этому плану, который можно назвать и жестом отчаянья, и фактом дальновидной политической игры.

Впрочем, было бы заблуждением считать, будто Россия, уведя свои войска из Закавказья, ушла оттуда. Павел I неплохо знал обстановку в регионе и по отношению к нему придерживался весьма определённой политики.

Он искал решения рациональные, быстрые и требующие наименьших затрат со стороны государства. Поэтому он отказался от доктрины присоединения Закавказья к России в пользу создания некоей буферной зоны, которая будет поглощать и переваривать все угрозы, идущие с юга: как персидскую, так и турецкую.

Российский император отошёл от основного убеждения своей матери Екатерины II – считать Ираклия II главным русским союзником в Закавказье, а Картли-Кахетию – главным геополитическим плацдармом. Резоны для такого решения Павел I сформулировал вполне ясно: покуда время и обстоятельства не позволяют России прочно утвердиться в Закавказье и обустроить тамошний край, нужно составить там из благоволящих к России владетелей «федеративное государство», номинально зависимое от Петербурга, но с полной свободой внутреннего управления. Это государство должно было стать барьером на пути иранской и турецкой экспансии и в то же время средством для постепенного русского проникновения в Закавказье. Не желая ссориться с Ираном и, прежде всего, с Турцией, Павел I снимал с себя обязанности по защите «федерации». Это тяжкое бремя оставлялось на долю самой «федерации».

Между тем, персидская угроза Грузии в 1798 году резко усилилась. Баба-хан прямо предупреждал, что неприятие Георгием XII власти персидского шаха вынудит его подвергнуть Грузию более жестокому разорению, чем то, которое она испытала при его предшественнике, и требовал направления царевича Давида в Персию заложником. Сам же Давид сообщал российскому правительству, что Георгий XII намеревается пойти на определённые уступки Фатх Али-хану.

От персидского шаха не отставал и турецкий султан, решивший не только воспользоваться драматическим положением Грузии, но и в какой-то степени отомстить покойному Ираклию за «непослушание» и прорусскую политику. Царевич Давид свидетельствует: «Турки… намерены утеснять грузин, живущих в смежности с ними… Паша Магомед вышел против меня с многочисленными ополчениями. Сражение между нами произошло кровопролитное».

Франция также старалась не упустить возможность расширить зону своего влияния. Посредством эмиссара Ромье, прибывшего под видом торговца пряностями в Тифлис, наполеоновскому правительству удалось установить секретную переписку с грузинским царем Ираклием II всё с той же целью: ослабить Россию. «Для многих держав важно удалить Россию от европейских дел, – писалось в одном из писем, – создав ей как можно более трудностей в азиатских пределах. Для дел такого рода потребна немалая ловкость и оборотливость, не подобающая королевскому посланнику. Смышлёный тайный агент, коего можно было бы дезавуировать в случае провала, кажется мне гораздо более подходящим для подобного предприятия». Так ещё при жизни Ираклия Грузии была предложена неофициальная поддержка со стороны ещё одной европейской державы. Ответ Ираклия неизвестен, а Ромье снял небольшой домишко у обрывистого берега Куры и пока что остался жить в Тифлисе.

Местные ханы – кто добровольно, а кто под угрозой – подчинились Ирану. Смирилось со своим подневольным положением и армянское население Карабахского и Ереванского ханств. Его вера в Россию заметно ослабла. Гораздо благосклоннее, чем раньше, стали принимать заигрывания иранского шаха дагестанские владетели. Дестабилизирующие последствия пассивного курса Павла I начали проявляться на Центральном и Северо-Западном Кавказе. На карту был поставлен престиж великой державы, всегда имеющий не только моральное, но и вполне осязаемое материальное измерение.

Подобное развитие событий могло привести к выпадению Восточной Грузии из зоны российского политического влияния. Это было недопустимо хотя бы потому, что нарушался бы принцип помощи братьям по вере, игравшей заметную роль во взаимоотношениях России с Грузией, Арменией и балканскими народами, являвшейся духовным стержнем внешней политики России в целом на протяжении нескольких веков. Поэтому российское правительство прислушалось к просьбам грузинской стороны.

Первым шагом в направлении сближения России и Грузии стала высочайшая грамота царю Георгию XII, в которой Павел I поздравлял его со вступлением на престол и добавлял, что от Георгия ожидается формальное прошение об утверждении на царство, по условиям протектората 1783 года.

Следующим шагом России, свидетельствующим об усилении активности в Грузии, стало разрешение Павла I крупному учёному графу Мусину-Пушкину на путешествие в Грузию для сбора данных о естественных условиях страны, ископаемых богатствах и политическом положении в Картли-Кахетии для обоснования выгоды присоединения её к России.

Таким образом, к концу 1798 года явный спад активности российской политики по отношению к Грузии был преодолён. Примерно в то же время подошёл к концу первый этап Павловских военных реформ. Русская армия не просто оделась в новую, не столь удобную, как «потёмкинская», форму. Внешние изменения стали лишь отражением внутренних преобразований. Полки, до этого разбросанные на огромном пространстве, были соединены воедино и получили постоянные места дислокации. Произошло укрупнение подразделений. Разрозненные полки были объединены в дивизии. Сами полки приняли практически современный вид, получив чёткий трёх-, а позже четырёхбатальонный состав.

Коснулись эти изменения и наших героев. Части Кубанского егерского корпуса в начале 1797 года, уже после высочайшего распоряжения о формировании на основе старых егерских батальонов новых егерских полков, оказались кто где: 1-й батальон подполковника Лихачёва – частью под Екатериноградом, частью в Усть-Лабинской крепости, 2-й батальон Воейкова выдвинулся из Гянджи в сторону Тифлиса, но застрял в 25 верстах от города, вынужденно взяв на себя функции его хранителя. Неоднократно подвергаясь нападению лезгин, батальон увяз в местных конфликтах и только к концу 1797 года вернулся на Линию. 3-й батальон майора Пересветова, прикрывая отход частей корпуса вместе с 4-м батальоном Лазарева, прибыл в Кизляр в конце мая. Оттуда оба батальона были выдвинуты к Моздоку, где произошло событие, которому навсегда дано было изменить облик Кавказа.

Начало лета 1797 года ознаменовалось тем, что последние подразделения Каспийского корпуса переправились за Терек, а 9 июня сам генерал-лейтенант Булгаков явился к графу Гудовичу, который осматривал прибывшие полки.

Так закончилась экспедиция Каспийского корпуса графа Валериана Александровича Зубова, которая прославила могущество, дисциплину, храбрость и терпение русского солдата. Без тяжёлых потерь за короткое время были приобретены целые области, на которых столь сильно подействовало влияние Российской державы, что хотя они и были впоследствии оставлены, однако жители сохранили преданность российскому правительству в будущем.

Как отмечал военный историк И. Т. Радожицкий, «императрица Екатерина озарила Восток своим именем: персияне не могли слышать без удивления рассказов некоторых из своих купцов, которые, проезжая Россию, были свидетелями мудрости во внутреннем правлении сей обширной империи и побед, всегда сопровождавших войска великой государыни. Более всего для них казалось чрезвычайным видеть особу слабого пола, производящую столько чудес; без сомнения, это покажется чрезвычайностью в глазах нации, где прекрасный пол унижен до состояния рабства. Так императрица Екатерина Великая своими превосходными качествами стяжала и от персиян наименование Куршиди-Кулла, что в переводе означает Венчаное Солнце».

А Персидский поход графа Зубова, начатый блистательным успехом, окончился возвращением Персии всех завоёванных областей.

Едва последний русский солдат покинул пределы Кавказа, как тут же с новой силой вспыхнула давняя вражда между ханами и князьками. Недавний лучший друг Шейха Али-хана Дербентского Сухрай-хан, почувствовав силу, бросился разорять земли Кубы. В схватке Сухрай-хан был повержен, а наёмная армия Али-хана, состоящая из лезгин, довершила начатое его врагом. С такими друзьями, как лезгины, и враги не нужны были. После того как Али-хан потребовал от местного населения, которое, якобы защищали лезгины, дани молодыми девушками, Дагестан вспыхнул. Дело дошло до того, что жители Дербента взбунтовались и, выдержав многодневную осаду, не пустили Али-хана в город. Только возвращение принцессы Вике в Дербент успокоило местных жителей. Верный своей правительнице, Хадыр-бек вернулся вместе с ней и тут же был убит во дворце во время поединка с очередным временщиком Дербента. Вражда между братьями Хасан-ханом и Алиханом вспыхнула с новой силой. Дербент переходил из рук в руки много раз, пока наконец-то обессиленные бесконечными войнами братья не успокоились и не разошлись по своим уделам: Али-хан вернулся в Дербент, а Хасан-хан засел в Кубе.

Закавказье, готовившееся стать ареной схватки персидского льва и русского орла, опустело. Горячая горская кровь требовала выхода, и регион вновь погрузился в феодальные войны местных князьков.