– Я отправляюсь к русским! – коротко отрезала Бике. – Останешься за главного, високочтимый Хадыр-бек. Будь услужлив и ласков с Савельевым. На русских штыках наша власть держится.

– К нему? – задал прямой вопрос Хадыр-бек, подразумевая Карягина.

– Нет! – смутилась Бике. – Зубов велел мне прибыть в его ставку. Императрица России, хоть и сама женщина, но прекрасно понимает, что на Востоке сильная власть может быть только в мужских руках. По её повелению я должна разыскать и привезти в Дербент своего брата Хасан-хана, чтобы впоследствии передать ему власть.

– Я слишком стар, моё дитя, чтобы не понимать, что поиски брата – это лишь повод, чтобы увидеться с другим мужчиной. Коран противится любви к неверному.

– Мы, видимо, по-разному читали одни и те же строки: «Свершайте благодеяния взамен неправедному деянию врага своего, и вы увидите, что ваш враг стал вашим другом». Этот русский, о котором ты говоришь, прельстил меня не телом – оно было немощно и изуродовано, – а своим духом. В России очень суровые законы. Крестьянку могут выдать замуж против её воли. В какой-то степени им запрещают любить, нам же Коран велит выходить замуж по любви. А что мне делать, если я полюбила мужчину, за которого мне никто замуж не разрешит выйти? В этом мире всё решают мужчины. Скоро я привезу брата, и моя мимолётная власть рассеется. Я стану послушной мусульманкой, которая должна будет думать только о материнстве как о высшем благе. И всё будет без любви. Но как я смогу забыть свою мать, которая обороняла стены нашего города от захватчиков? Она мне явила пример любви к отцу, ради которого была готова умереть. И я готова буду умереть за того, кто воплотит заповедь Аллаха: «Не дай женщине заплакать, ибо Аллах считает её слёзы, и за каждую слезу, невинно пролитую, будешь ты наказан!»

Русские явили высшую степень милосердия к поверженному городу. И не грех любить русского, который демонстрирует свою любовь к иноплеменнику. Что скажут наши кровожадные соседи, представ перед Аллахом, ведь их жестокость не знает предела? Вспоминают ли они строки из Корана, когда отнимают скот у неимущего, когда насилуют женщин в деревнях, когда убивают детей? Или они вспоминают о высоких чувствах только тогда, когда мулла во время Рамадана восклицает с минарета аят о любви к ближнему? Ислам – это вера любви, но эта вера растоптана под копытами горских коней. И я готова отдать жизнь лишь за то, чтобы на Кавказе наступил мир. А этот русский для меня, несмотря на то, что он воин, – олицетворение мира. Мира в душе. Что ты знаешь, мулла, о любви женщины? Любви короткой и тяжёлой? Любви, которая ничего не может решить, которая не может подарить счастье? Да, я хочу любить этого русского солдата. Да, я еду к нему, чтобы прикоснуться к этой высшей радости, дарованной Аллахом. И потому еду, что знаю – больше никогда его не увижу. И больше никогда никого не полюблю!

– Я знал твоего отца и твою мать! Ты единственное достойное продолжение их любви! Езжай, дочка, и да простит меня Аллах, что, зная твой грех, я отпускаю тебя и не сужу. Возможно, тебе дано спасти свой народ, так мне ли останавливать тебя?

Ночью в сопровождении двухсот нукеров дербентская принцесса Вике покинула город.

В это время к графу Зубову явился майор Миронов в сопровождении поручика Лисаневича, которые доложили о разгроме в Алпанах третьего егерского батальона Кубанского егерского полка. Вникая в подробности происшествия, граф велел усилить охранение обозов, привести войска в порядок и готовиться к походу в Карабах. Когда главнокомандующий составил новый план действий, в палатку вошёл подслушавший разговор Вали-бек. Глаза его были возведены к небу, в умоляющей позе он обратился к Зубову с прошением:

– О, солнцеликий граф, сегодня ко мне явилось шесть человек из деревень, лежащих на Самуре, которые пригнали в отряд генерала Булгакова 55 волов из числа отбитых накануне, заявляя, что эти волы отняты ими от спешно бегущего воинства хамбутая. В доказательство крестьяне доставили 30 русских ружей и 20 кинжалов. Кроме того, из разных деревень являлись ко мне старосты с жалобами, что отряды Шейха Али-хана забрали у них хлеб и скот, а в иных селениях без продовольствия остались до 500 человек…

Но закончить свою мысль он не успел.

– А княгиня Вике к тебе не являлась, чтобы изобличить твою подлость? – выпалил поручик Лисаневич, выступая из-за спины Миронова, вместе с которым прибыл на доклад к Зубову. – Мне подполковник Карягин, ставший невольным свидетелем как ваших злонамеренных козней, так и верности княгини Вике России, рассказал о вас всё! Ваши известия ложны и делаются с единственной целью: отвести подозрения от участия жителей окрестных деревень в разгроме егерского батальона Ивана Бакунина, да ещё поживиться за счёт русской армии, которая вашими усилиями получила немалый урон!

– Вашим обвинениям есть свидетели, кроме подполковника Карягина и дербентской княгини? Отвечайте, поручик! – спокойно произнёс Зубов.

– А как же! Старосты, на слова которых ссылается многоуважаемый Вали-бек, были нашими проводниками из лагеря генерала Булгакова к вам. И они рассказали, что во время сражения Шейх Али-хан и хамбутай Сухрай-хан находились в деревне Алпаны и поощряли своих поданных истреблять малочисленное воинство наше. Старосты жаловались, что это покушение стоило им значительного урона, числом, по словам рассказчиков, до двух тысяч убитыми и такого же количества ранеными, ибо в каждой партии возвращающихся ханских войск оставалось не более половины здоровых. Войско противника состояло из хамбутаевских казикумыков, ахтипаринцев, лезгин и других наёмников Шейха Алихана из горских народов, общее число которых составило более двенадцати тысяч. Полудикари сии удивлялись мужеству русских солдат и не могли понять, как столь малое их число с таким упорством защищалось против превосходящей вдесятеро силы и, будучи большею частью побито, не уступало занятого места. Старосты свидетельствовали против слов Вали-бека! Да и о его «заслугах» немало поведали.

– Ещё свидетели есть? – прорычал Зубов, сознавая цену своего великодушия.

Матвей Платов, принимавший участие в обсуждении и пока не вмешивающийся в разговор, добавил:

– Кажется, Вани Атабекян, наш проводник, говорил о подслушанном им разговоре…

Пока генерал это произносил, медленно растягивая каждое слово, Миронов по знаку Платова удалился из палатки и явился уже с казачьим караулом.

– …Господин Вали-бек, у нас, – Платов обвёл взглядом всех офицеров, собравшихся в палатке Зубова, – есть все основания полагать, что вы поддерживали тайную связь с бежавшим Али-ханом, докладывали о состоянии и передвижении наших войск. К тому же, был допрошен один из дербентских чиновников. Он показал на вас как на главного организатора заговора против главнокомандующего Кавказским экспедиционным корпусом, их сиятельства графа Зубова. Извольте следовать за мной!

Вали-бек поднял глаза и в свою очередь оглядел собравшихся. Ни сделать ничего, ни ответить он не мог. Лазутчик был посажен под строгий караул. Вскоре вслед за ним в Кубе были арестованы его брат Мулла-Ибрагим и еще два чиновника. Эпоха вседозволенности и слепого доверия местным феодалам со стороны русского командования закончилась.

Вани, вернувшись в очередной раз из вояжа по окрестным армянским деревням, принёс в ставку дурные новости о намерении неприятеля напасть на лагерь отряда генерала Булгакова.

– Как же мне надоела эта местечковая гордыня! Сколько же можно людство своё уничтожать? – злился Зубов. – Неужели Али-хан думает, что его подлая выходка в Алпанах сойдёт ему с рук? Видит Бог, я не хотел ни этой войны, ни притеснения местным народам, но в ответ на новые вызовы с их стороны пора и нам проявить всю силу и мощь русского оружия! Али-хан с хамбутаем Сухрай-ханом настоящей войны хотят? Что ж, милостивые судари, извольте её получить! Господин Лисаневич, отправляйтесь обратно к генералу Булгакову и отвезите мои распоряжения: полковнику Стоянову с Угличским батальоном приказываю прибыть в лагерь, второй егерский батальон направить в деревню Алпаны. У жителей деревни реквизировать фураж для скотины и продовольствие для людей! Денег не давать, пока жители не вернут всё награбленное с поля боя и не попросят раскаяния! Всё, ступайте с Богом!

На следующий же день граф Зубов отдал приказ развернуть мобильные егерские гарнизоны во всех населённых пунктах, прилегающих к дорогам, по которым передвигался его корпус, в целях обеспечения безопасности своим войскам. 6 октября из отряда для занятия переправы на реке Самур был отправлен полковник Собакин с Кавказским гренадёрским полком, 120 драгунами и 20 казаками. Расставляя свои самые боеспособные части в самых уязвимых местах, Зубов рассчитывал не только обезопасить действия Корпуса, но и сковать действия Сухрай-хана, который, по донесениям казаков, начал спускаться вдоль Самура вниз по течению, угрожая коммуникациям корпуса. Зная это, Зубов расположил свои подразделения так, чтобы любое из них могло в случае надобности ударить в тыл противнику.

Эффект оказался молниеносным. Уже на следующий день, заметив активность русского воинства, пятнадцать жителей Кубы пригнали в лагерь 47 волов из числа отбитых у обоза Калышкина накануне битвы в Алпанах. Крестьяне клялись, что нашли их в лесу брошенными. Зубов не поверил ни единому их слову, но задерживать не стал.

После отбытия Кавказского гренадёрского полка раскинутый на большой площади лагерь рядом с Кубой стал неудобен для обороны, потому Булгаков сгруппировал его теснее, выстроив всю пехоту в четыре каре.

Погром егерского батальона Ивана Бакунина в Алпанах требовал достойного возмездия, но руки графа Зубова были связаны высочайшим повелением императрицы не подвергать войска опасности и напрасной потерей солдат углублением в горы и преследованием противника. Обеспечив тылы, Зубов изыскал иной способ наказания Сухрай-хана казыкумухского. Главнокомандующий отправил письма шамхалу тарковскому, кадию табасаранскому и уцмию каракайдацкому с предложением соединиться вместе и напасть на кюринскую провинцию, в то время как генерал Булгаков вторгнется во владения хамбутая со стороны Кубы.

Оставалось лишь подвести политический итог военным действиям в Закавказье, чтобы спокойно, без оглядки на местных феодалов, провести здесь зиму. Зубов, как это видно из письма генералу Савельеву, прекрасно понимал, что женщина, управляющая Дербентом, пусть даже всем сердцем настроенная на теснейшие связи с Россией, здесь, на Востоке, никогда не сможет обладать той полнотой власти, которой местные жители готовы наделить мужчину. И если Савельев его правильно понял, в скором времени в лагере должна была появиться Вике, чтобы сложить свои полномочия в пользу брата Хасана, которого, кстати, ещё нужно было разыскать.

Пока Зубов продумывал схемы построения новой системы власти, подчинённой интересам России, в лагерь к Булгакову из главного корпуса в виде подкрепления прибыл Острогожский легкоконный полк под командою полковника Дурасова. Он поведал, что купленные на Кавказской линии для ремонта кавалерии 500 лошадей и находившиеся на флотилии войсковые обозы переправлены в главный корпус к Новой Шемахе. Эта ротация должна была усилить ударную группировку российских войск близ Кубы, которая дни напролет проводила в занятиях и подготовке к новым сражениям. Сухрай-хан показал себя смелым и ловким противником, с наличием которого приходилось считаться. Готовящийся поход против него должен был окончательно сломить сопротивление горцев. Чтобы окончательно замирить Кубинское ханство, Валериан Зубов подыскал подходящую кандидатуру на роль шаха. Им должен был стать младший брат Шейх Али-хана и Вике – Хасан-хан, скрывавшийся в горах. Вике была оповещена о том, что брат, не обладавший ни государственным мышлением, ни широтой взглядов, ни политической дальновидностью, станет лишь фигурой во дворце, «лицом» дербентской политики. Истинной хозяйкой, способной как управлять маленьким ханом, так и воздействовать на обстановку в целом, планировалось отставить Вике. Хасан-хану, боявшемуся очередного нашествия Ага-Мохаммед-хана как огня, гарантировалась личная безопасность, подкреплённая штыками русского гарнизона, размещённого в Дербенте, в обмен на его лояльность.

27 октября Вике наконец прибыла из Дербента в Кубу и послала письмо скрывавшемуся в горах младшему брату, приглашая его без опаски приехать в Кубу для принятия от русских ханства.

Вике отправилась в кубинские сады, сбросившие своё осеннее убранство. Ночью подмораживало, и на пожухлой траве в тени стволов ещё сохранился не растаявший иней. Горы одевались в снежные зимние наряды, пленя и ублажая своей чистотой и недосягаемостью. Вике сорвала мороженое яблоко с поникшей ветки. Сад был не убран, и разрумянившиеся яблочные шары поблёскивали на солнце заиндевевшими корками.

Вике было одиноко. Чуть более года назад она и её братья – Шейх Али-хан и Хасан-хан – отдыхали в тени этого сада. Али-хан только женился на своей бакинской невесте Зиба Ниса-Бегим, Хасан мечтал об образовании… Уже год как шла война. Год, как пришли русские. Год, как она, Бике, несла тяжёлое бремя власти, то деля её с непутёвым братом Али-ханом, то самостоятельно верша внутреннюю и внешнюю политику Дербента. Год, как братья и она, разделённые взглядами и идеологией, разлетелись по всему Закавказью. Али-хан – в бегах, Нури – в оковах, Хасан – скрывается от всех, но прежде всего от самого себя. А она, когда-то прекрасная, обожаемая братьями-мальчишками девочка, теперь уже взрослая женщина, взвалила на хрупкие плечи груз, который предназначался не ей и от которого двое её братьев уже пострадали. Остался третий. Власть, которая придавила одного, которой неумело воспользовался второй брат и от которой стремится убежать третий. А может, именно он, Хасан, прав, отрекаясь и боясь этой власти? Что может она дать здесь, в Дагестане? Междоусобицы, кровопролитье, бедность, внешняя угроза со стороны Персии, хрупкая надежда на союзника – Россию. И всё это само собой свалилось не неё, девочку. Унесёшь ли такой груз? Справишься ли? С чего же всё тогда, пару лет назад, началось? Ах да – с соли! Да-да, с банальной щепотки соли.

Когда Ага-Мохаммед-хан Каджар окончательно утвердил свою власть в Персии, он отправил ко всем правителям Кавказа своих посланцев с требованием подчиниться его власти, угрожая войной в случае неповиновения. Видя усиление Ага-Мохаммед-хана, правительство Российской империи в лице Екатерины II после окончания русско-турецкой войны начало всё активнее проводить политику подчинения России закавказских ханств. В конце 1792 года правитель города Баку Хусейн Кули-хан вступил в переговоры с Россией по вопросу о переходе его ханства в подданство России. Именно эти шаги соседского хана вызвали недовольство Шейха Али-хана, который задержал в Дербенте чиновника Хусейн Кули-хана, ехавшего с прошением на имя царицы Екатерины II. Тогда Бике впервые вышла на политическую арену, сумев организовать доставку депеши генералу Гудовичу, тайно ночью выкрав её из опочивальни брата. Любвеобильный Али-хан, соблазнивший служанку Бике, так и не смог понять, куда подевались столь важные документы. Последовавшее 19 апреля 1793 года высочайшее повеление о принятии Хусейн Кули-хана со своей областью и городом Баку в российское подданство грянуло как гром среди ясного неба. Это сейчас Баку славится своими нефтяными месторождениями, а тогда, в конце XVIII века, окрестности города были знамениты своими солончаками. Весь Кавказ и половина Персии снабжались солью именно отсюда, и тот, кто контролировал месторождения этого минерала, держал в руках ключи от всей торговли между Севером и Югом. Бакинская крепость, кроме всего прочего, имела ещё и удачное расположение с удобной для судоходства бухтой и портом. И если Дербент считался вратами Кавказа, то ключами от этих ворот однозначно являлся город Баку. Именно поэтому ещё со времён Фатх Али-шаха дербентские владельцы старались удерживать город в своём повиновении и считали его частью дербентского ханства. Правда, сами владельцы Баку были далеко не всегда с ними согласны, и периодически владельцам кавказских ворот приходилось ездить за ключами от них. Причём, поездки эти носили типичный для Кавказа, исключительно воинственный, характер. Однако нынешний владелец Баку решил защищать ключи с помощью российского оружия, отчего он быстренько попросился под российское императорское крыло. Хусейн Кули-хану Бакинскому было и невдомёк, что не менее хитрый Али-хан Дербентский тут же пристроился под вторым крылом русского орла.

В июле 1793 года Шейх Али-хан отправил Гудовичу своего чиновника с прошением о принятии его в российское подданство, упоминая среди подвластных ему земель и Баку. Пока Россия радовалась этому «параду» прошений, каждый из хитрецов преследовал сугубо свои личные меркантильные интересы. И на Россию им было наплевать. Каждый из них считал лишь одно – количество русских ружей, которые можно будет направить на соседа, чтобы получить желаемый результат. Когда цель не достигалась, от всех этих прошений любой из правителей так же легко отмахивался, как и подписывал их. По крайней мере, им так казалось. Екатерина, женщина мудрая, переигрывала каждого из них по отдельности и всех вместе. Наделённая острым умом, она сумела использовать ситуацию так, что каждому из ханов Закавказья пришлось отвечать за свои слова и поступки. Попросился – будь добр, не отступай от слова, размышляла она и посылала войска, если кто-то от своих слов пытался также легко отказаться, как и давал их. Пока же, считая Баку своим владением, Шейх Али-хан, который к тому времени юридически уже считался подданным России (попросился – приняли в подданство, чего уж там!), в середине 1794 года направился с войсками, чтобы взять Баку, владелец которого Хусейн Али-хан также являлся российским подданным. Оба новообращённых подданных России имели к тому времени изрядный опыт и средства поупражняться друг перед другом в хитрости и коварстве.

Пока Али-хан Дербентский осаждал Баку, покинувший город накануне Хусейн Али-хан Бакинский ударил ему в тыл у нефтяных источников селения Балаханы. Контроль над белым золотом Каспия повис в воздухе. Баку оцепил отряд свояка Али-хана Мирзы Мохаммед-хана с тысячным отрядом. Но серебряные ключи от Бакинской крепости её жители не очень-то спешили выносить первому попавшемуся джигиту. Тогда Мирза Мохаммед-хан приступил к экономическому террору, не пропуская в город никаких товаров, а захватом соляных озёр и нефтяных колодцев он решил лишить Хусейн Кули-хана источников доходов. Так продолжалось вплоть до начала 1795 года, когда Хусейн Кули-хан Бакинский отправил к генералу Гудовичу в Астрахань послание, в котором он жаловался на действия Шейха Али-хана Дербентского, просил о помощи и изъявил желание от себя и всех жителей города Баку вступить в вечное подданство России. Так что это прошение, равно как и прошение Али-хана, последовавшее вслед за ним, – это не искрений порыв чувств, а попытка решить свои проблемы чужими, более сильными руками. Генерал Гудович дипломатично отписал Шейху Али-хану, чтобы тот не разорял Баку, и посоветовал ему «миролюбиво разделаться с Бакинским ханом».

В том же 1795 году Хусейн Кули-хан выступил из Баку с войском, разбил Мирзу Мохаммед-хана, а его самого с семейством в качестве пленников привёз в Баку. Мустафа-хан ширванский – третий сосед, который с разбегу бросался в ноги матушки-России со слёзной просьбой вступить в вечное подданство, – взялся помирить Шейха Али-хана и Хусейна Кули-хана. С бакинским ханом был заключён мир на условии, что получаемые от Баку доходы будут делиться на три части: одну – бакинскому Хусейну Али-хану, другую – дербентскому Шейху Алихану, третью – Мирзе Мохаммед-хану за особые заслуги в продвижении «светлых» идей террора мирных жителей и запугивания окрестностей. В декабре 1795 года последовало высочайшее повеление о принятии Хусейна Кули-хана в российское подданство, которое, собственно говоря, ни Хусейну Кули-хану, ни Шейху Али-хану к тому времени уже и даром не нужно было. Договор о справедливом разделе шкуры неубитого медведя был подписан, и лишние русские штыки, которые могли бы подкрепить этот договор силой, оказались не нужны. Но то, что кавказским ханам их слово оказалось не нужным, совсем не означало, что оно не нужно России, у которой ханы просили заступничества. Россия услышала их и пришла. «Где мы и где Россия?» – безответственно рассуждали правители Закавказья. Совсем иначе считала Екатерина. Она была женщина, и её женская прозорливость и дальновидность были не понятны многим мужчинам. Замыслы престарелой бывшей принцессы Фике Ангальт-Цербстской сумела разгадать и правильно использовать только ещё одна женщина – юная принцесса Бике Дербентская.

Россия не позволила управлять собой, выслушивая стоны и потакая капризам хозяина каждой кавказской деревни, враждовавшего с соседом, который по своему усмотрению, в зависимости от обстоятельств, то стремился вступить в подданство России, то, наоборот, поскорее расстаться с теми, кто встал на защиту интересов просителей. Она просто пришла и навела порядок. Так ерундовая борьба феодалов за контролем над щепоткой соли закончилась потерей независимости разрозненных владельцев городков и деревень Закавказья. А Али-хан, лишь год назад просивший Россию о заступничестве, стал злейшим её врагом.

На взгорке шла тренировка егерского плутонга. Солдаты отрабатывали тактику боя в рассыпном строю. Мастерство и проворность солдат, выполнявших определённые движения, чёткость строя, слаженность движении – все это просто завораживало женщину, никогда не видевшую обучение искусству боя. Командир коротко отдавал команды, после чего весь плутонг, подчиняясь магии его голоса, тут же выполнял приказ. Бике узнала этот голос. Это был он, её Паша. Сейчас она не может подойти к нему, обнять, прижаться к телу, иссечённому ранами. Но вечером… Вечером обязательно она найдёт его. В лагере поговаривали, что по вечерам палатка Карягина превращается в офицерский клуб, который порой посещает сам генерал Булгаков…

Резкий звук трубы заставил вздрогнуть Бике. Весь лагерь тут же ожил и превратился в кишащий людьми муравейник. Но уже через несколько минут людская масса упорядочилась и приняла форму правильного квадрата, в центре которого оказались генерал Булгаков и его штаб.

– Более ждать нет ни возможностей, ни сил! – громко заявил Булгаков. – Подлый удар, нанесённый батальону подполковника Бакунина, вынуждает нас срочно принять ответные меры. По отданию сего приказа егерям подполковника Карягина надлежит немедленно выдвинуться из лагеря, разбиться на поисковые команды и отыскать нынешнее местоположение Сухрай-хана. Остальным войскам быть наизготове. Удвоить караулы, участить караульные смены.

Бике решила разыскать Карягина в суматохе сборов егерского батальона. Но на полпути к палатке подполковника девушку перехватил адъютант Булгакова.

– Госпожа, – обратился он к Бике в восточной манере, – вам велено явиться к господину генералу. Ваш брат, уважаемый Хасан-хан, ищет встречи с нами.

В палатке сидел задумчивый и хмурый генерал Булгаков.

– Знаком ли вам господин Вали-бек? – обратился он к Бике.

Бике утвердительно кивнула.

– Наверное, вы наслышаны и о побеге вашего одного брата, и о чёрных замыслах другого. Третьего вашего брата мы видим владельцем Дербента. Но не пойдёт ли он по пути своих братьев?

– Если связать его войной – нет. Здесь, на Кавказе, весьма тяжело прощают слова, а действия не прощают никогда. Если Хасан будет не просто титулованным пленником в ваших рядах, а хоть маленьким, но военачальником, пути отступления у него будут отрезаны.

– Насколько мне известно, о предательстве Вали-бека именно вы нас и предупредили посредством одного русского офицера. Однако Вали-бек поддерживал связь с Хасаном. Можно ли доверять после этого вашему брату?

– Ответ на это скрыт в горах. Разрешите отправиться к нему и всё прояснить.

– Я готов вас отпустить, но безопасна ли ваша затея? Ваши две сотни нукеров вряд ли сумеют обеспечить безопасность.

– От помощи егерей, о смелости которых столь много наслышана, я б не отказалась.

– К сожалению, егеря отправляются в горы по другому делу. Могу придать вам сотню-две казаков Хопёрского полка.

Через день после отъезда Бике из русского лагеря, 2 ноября 1796 года, в сопровождении многочисленной свиты в окрестностях Кубы появился Хасан-хан. Дербентской правительнице удалось-таки разыскать брата и уговорить его вернуться в Кубу.

Для торжественной встречи хана навстречу ему был послан эскадрон Острогожского полка, а жители города вышли на улицы с изъявлением покорности новому правителю. В лагере отряда встретили его шестнадцатью пушечными выстрелами и музыкой. Генерал Булгаков принял Хасана весьма ласково, отправив доклад о его прибытии графу Зубову. Шейх Али-хан узнав, что младший брат его позван на ханство, собрал двести горцев и пригрозил разорить кубинских жителей, распуская слухи о готовности несметными силами уничтожить русскую армию. Однако ему и свои уже мало верили.

Десять дней спустя состоялся церемониал восстановления Хасана ханом Кубинским. Несмотря на начавшийся сильный снегопад, от казачьих полков отрядили по 500 человек, столько же от Угличского полка, полсотни егерей и 120 драгун. Пехота и казаки направились к городу, выстроившись справа от Хасан-хана, провожаемого несколькими приближёнными, а генерал Булгаков с конвоем регулярной кавалерии и штабом ехал слева. Парад остановился на плоскогорье напротив города. Пехота перестроилась в каре, казаки выставили пикеты вокруг города, а регулярная кавалерия осталась в конвое генерала Булгакова. Навстречу им вышли чиновники и горожане. Они окружили русский отряд, и появившийся в центре горожан мулла начал громогласно читать народу присягу. Присутствующие хором её повторяли. На этом приведение к присяге хану Кубинскому жителей самой Кубы под монаршим покровительством Российской империи было закончено. Народ под бой барабанов и игру на трубах вышел ему навстречу. Веселье продолжалось в городе до ночи. С наступлением темноты весь город быль иллюминован факелами, жители стреляли из ружей, танцевали и веселились.

По окончании радостной стрельбы генерал Булгаков, поздравив Хасан-хана, отправил его от греха подальше к графу Зубову в Новую Шемаху. Граф, следуя инструкциям императрицы, подарил ему бриллиантовое перо и подтвердил полномочия хана Кубинского.

Между тем, каждую ночь выпадало всё больше снега, и мороз усиливался. Положение войск в лагере отряда генерала Булгакова сильно осложнилось: палатки слабо защищали от холода, начавшегося с первых чисел октября и усилившегося сильными ветрами и дождями или мокрым снегом. Грязь стала непролазной. Солдатам было тяжело передвигаться даже по лагерю. О каких-либо вылазках или серьёзных военных действиях даже не приходилось и думать. Кроме того, сырая погода и грязь не позволяли толком разводить огонь, к тому же из-за отдалённости леса стал сказываться серьёзный недостаток дров. Даже по воду приходилось ходить за пол версты на гору по непролазной грязи. Недостаток подножного корма и фуража привёл к массовой гибели лошадей, причём в таких масштабах, что только за две ночи в отгонных табунах пало триста пятьдесят животных. Особенно жаловались казаки, для которых лошади были не просто боевым снаряжением, но и друзьями. Появились первые случаи обморожения и переохлаждения солдат, после чего Булгаков принял решение рыть землянки.

Именно в один из таких ненастных дней в лагере появился Карягин со своими егерями.

– Господин генерал, – начал он свой доклад, – нашему отряду удалось обнаружить и выследить Сухрай-хана. Как только прекратятся дожди и землю подморозит, мы можем нанести удар по его войскам в надежде на успех. Горцы весьма недовольны тем, что хан их удерживает при себе, в то время как из-за непогоды невозможно выполнить никаких военных действий. Часть их из дальних селений уже самовольно покинули хана, а если он так простоит ещё неделю, то вскоре даже его персону некому будет защитить.

– Мы также не можем сейчас нанести удар по причине непролазной грязи и падежа лошадей. Если в ближайшее время не явится с Низабатской пристани новая партия лошадей, мы останемся без кавалерии вообще. Владимирские драгуны и практически все казаки превратятся просто в пехоту!

В палатку ввалился промокший до нитки, весь в бурой грязи подполковник Чемезов:

– Ваше сиятельство, привёл транспорт… – прохрипел он осипшим простуженным голосом.

– Слава Богу, подполковник! Вы – наш спаситель! – обрадовался Булгаков.

– Ваша радость, господин генерал, простите, преждевременна! Все лошади и волы чрезвычайно изнурены и вряд ли пригодны для боевой службы в нынешнем их состоянии.

– Ладно, господин Чемезов, прикажите отогнать их на дальнее пастбище и перебирайтесь в ближайшую землянку. Хоть отогреетесь. Вас, господин Карягин, это тоже касается. Позаботьтесь о людях и отправляйтесь на отдых. Вы оба славно потрудились и заслуживаете прекрасный ужин и сон.

Вике по зелёным сюртукам и чёрным егерским каскам уже определила, что вернулся её возлюбленный. Покинув ликующую Кубу, она вновь прибыла в лагерь и вновь не смогла отыскать Карягина, спавшего непробудным сном в одной из дальних землянок. Она почувствовала себя в привилегированном положении. Там, в городе, можно нормально согреться у печи, там в домах не так сыро, а шкуры, которыми можно накрыться во сне, создают минимальный уют. Здесь же, в русском военном лагере, всего в пяти верстах от неё, накрывшись плащом на подстилке из сена, спал русский офицер. Вике не смогла сразу найти Карягина, но, к счастью, на глаза попался сержант Котляревский – воспитанник подполковника. Он-то и провёл принцессу к её возлюбленному. Подол её юбок уже давно превратился в сплошной комок глины, платье промокло, но всё это было ерундой по сравнению с возможностью увидеть Пашу, как она ласково называла русского офицера. Он спал как ребёнок, источая спокойствие и умиротворение. И несмотря на то, что его тело било в ознобе, он улыбался во сне. Кто ему снился? Возможно, она – Вике, явившаяся одновременно к нему во сне и наяву. Только восемь лет спустя в кровопролитном бою под Ших-Булагом, когда смерть встанет в ряды русских солдат как простой рядовой, Котляревский признается Карягину, что она, его Вике, гладила колючую щёку егеря в промозглом лагере под Кубой и плакала, уткнувшись в его серую, насквозь промокшую шинель.

Вскоре Вике отправилась домой. Кавказскому гренадёрскому полку был отдан приказ следовать в Дербент под командование генерала Савельева, а его место занял Угличский полк, который конвоировал княгиню Вике до самого Самура. Когда же русские мушкетёры убедились, что правительница Дербента удачно переправилась через реку, они повернули назад, а Вике со своим конвоем из двухсот всадников направилась в родной город.

Только после переправы она дала волю своим слезам. Вике рыдала, как только может рыдать влюблённая женщина, сердцем чувствующая, что не увидит своего возлюбленного никогда. Она ещё не могла поверить, что больше не прикоснётся к нему, не посмеётся над возлюбленным, который, чтобы казаться моложе, сбрил свои пышные усы. Она не взглянет больше в его глаза. Никогда! Господи, почему же существует это «никогда»? Почему чем больше любовь между людьми, тем больше они подвержены испытанием расстояниями, неизвестностью, беспомощностью? А те, кто рядом, кому выпало счастье быть любимыми, почему вы забываете о том, что чувства, которые испытываете к своей половинке, охраняет сам Всевышний? Почему наперекор ему и своему сердцу спешите отречься от любви? От той тихой и спокойной любви, которая рядом. Отречься во имя неведомого бессердечья? Глядя в глаза любимого и близкого человека, мы не замечаем красоты его души. Но лишь отдаляемся, как тут же пытаемся вспомнить этот нежный и ласковый взгляд. Но не можем даже вспомнить цвет глаз любимых…

Пока погружённая в свои невесёлые мысли юная правительница Дербента держала путь в родные пенаты, в русском лагере близ Кубы протрубил сигнал общего сбора.

– Орлы мои! – обратился к армии генерал-майор Булгаков. – Вы, знавшие радость побед под Очаковым, при Анапе, разгромившие ногайскую орду, покорители Кавказа. К вам взываю я! Пред нами расстелились ущелья и долины Закавказья, крупные города, некогда мощная опора грозных царств, отныне покорные скипетру России. Единственный бой у врат Кавказа, у крепости дербентской, раскрыл нам дорогу в дивные сады и прекрасные долины. Все остальные города были взяты без боя, потому что оценили преимущество сильной русской власти перед беззаконием местных властей. Но гордые хищники нанесли удар в спину. Они не готовы смириться с тем, что мы более не позволим им жить жизнью похитителей и убийц. Они вызвали нас на бой, и этот бой станет последним для них. Более наша армия не станет ожидать новых неприятностей со стороны Шейха Али-хана и Сухрай-хана. Сегодня утром я получил приказ их сиятельства господина главнокомандующего графа Валериана Зубова выдвинуться в горы и нанести сокрушающий удар по нашему подлому противнику. Через час быть готовыми к маршу. Мы возвращаемся в Алпаны!

Минуту спустя лагерь пришёл в движение. Алпаны – название, ставшее кодовым ключом к сердцу русского солдата, воевавшего на Кавказе, название, будившее в егерях жажду мести, прозвучало вновь. Солдатам казалось, что реванш за погром батальона Бакунина должен состояться на том самом месте, где произошла трагедия. Казалось, солдаты только и ждали приказа. Забыв про холод и неудобства, гренадёры и мушкетёры, егеря и казаки приготовились к схватке. Булгаков осознавал, что Кавказ понимает только силу, и решил продемонстрировать её.

Утром 1 декабря 1796 года, когда русская боевая машина готова была поставить окончательную точку в кавказском вопросе, в лагерь близ Кубы прибыл посланник из Петербурга подполковник граф Витгенштейн.

– Откуда вы и куда? – поинтересовался Булгаков.

– Срочная депеша из столицы! Двигаюсь в расположение корпуса графа Зубова с указом, что по кончине государыни нашей матушки Екатерины II взошёл на престол Всероссийский император Павел I. Государыня почила с миром в Зимнем дворце 7 ноября сего года. На следующий же день председатель государственной Военной коллегии граф Салтыков отдал мне приказ донести сию новость до Кавказского корпуса.

– Вот так известие! В связи с этой трагической новостью в знак траура откладываем выступление наших войск на три дня, дабы почтить светлую память императрицы нашей молитвами за упокой её души. Господин Лазарев, распорядитесь сменить государеву гонцу лошадей, накормите господина подполковника и отыщите место для ночлега поудобнее.

Булгакову даже во сне не могло присниться, какое именно известие, кроме печальной новости о кончине императрицы, вёз будущий спаситель столицы Российской империи Петербурга от нашествия Наполеона – граф Витгенштейн.

– Пётр Христианович, – обратился к нему Булгаков, – как путешествие?

– После того как я с радостной новостью о взятии Дербента отбыл в столицу, вы, милейший Сергей Алексеевич, добились больших успехов. Вести о вашем блестящем походе достигли ушей императрицы немного раньше, чем я успел официально доложить об этом. Она лишь успела подписать новые назначения, раздать награды и почила с миром. А я был направлен обратно в Кавказский экспедиционный корпус. Так что, господин Булгаков, поздравляю. За ваше отменное усердие вы приказом её императорского величества 26 июня 1796 года были произведены в генерал-поручики, и вам вверено командование новым армейским формированием – 19-й пехотной дивизией.

– А граф Зубов?

– Не велено говорить. По оглашении приказа его императорского величества Павла Петровича до вас будут доведены новые распоряжения. Согласно повелению императора, конверты с приказами должны быть распечатаны в определённой последовательности.

– Тогда, впредь до новых распоряжений командующего, продолжу реализацию плана матушки Екатерины по закреплению в Закавказье.

Ни Булгаков, ни Витгенштейн, ни Валериан Зубов не знали, да и не могли знать, о тех изменениях, которые произошли с приходом к власти императора Павла I. Благодаря Карамзину деятельность императора Павла I представляется нам в достаточно искажённом, гротескном виде. Павел в нашем представлении – это царь-солдафон, на корню уничтожавший все достижения своей матери – императрицы Екатерины II. При этом и Карамзин, и его последователи почему-то умалчивают тот факт, что блистательные победы на Чёрном море были одержаны во времена Павла. Градостроительство, которое Екатерина развернула только на бумагах, получило своё воплощение и размах именно при Павле. В конце концов, армия, изгнавшая Наполеона, – это тоже детище павловских армейских реформ. Тем не менее, большинство историков высмеивают павловский период, зачастую просто подражая именитым коллегам, совсем не задумываясь о мотивах поступков и действий столь нелюбимого в России императора.

Между тем, Павлу I досталось государство с большими проблемами, связанными как с приростом территорий, которые нужно было преобразовывать, населять, строить города и дороги, так и с довольно серьёзными финансовыми дырами в бюджете, вызванными фаворитизмом. Эпоха екатерининских войн серьёзно поистрепала казну России. Требовалась передышка, хоть непродолжительное время без войн и катаклизмов. По замыслу нового императора, следовало преобразовать армию, привить ей дисциплину, отойти от потёмкинской вольницы. Император отвернулся от окна в Западную Европу, прорубленного его дедом, для того, чтобы распахнуть дверь на Восток, в Сибирь, стремясь оценить и рационально использовать несметные богатства Родины. Россия слишком интенсивно развивалась в последнее время, теряя зачастую контроль над уже завоёванным. Следовало остановиться и закрепить приобретения. Этим Павел и занялся. И прежде всего он отказался от безумной, как ему казалось, затеи матери – от похода на Константинополь. Крепчающие революционные ветра, дующие с Запада, слабость и неустроенность российской Азии и русской Америки просто не позволяли распылять силы на южных рубежах России.

Поэтому первое, что сделал молодой император, – это приостановил действия Кавказского корпуса графа Зубова. Прежде чем продолжить войну, он решил разобраться в кавказском вопросе изнутри.

Приказ об отзыве русских войск из Закавказья, последовавший вскоре после описываемых нами событий, – независимо от того, была ли это ошибка или нет, – явился результатом не слепой прихоти Павла I, действовавшего наперекор воле своей матери, а осмысленным побуждением, порождённым его собственными представлениями о пользе России. Торжественно провозгласив «миролюбивую» политику, как бы в виде антитезы дорогостоящим завоевательным планам Екатерины II, он хотел укрепить экономические и военные силы страны, чтобы в случае необходимости сосредоточить их на западном направлении (борьба с Французской революцией, сохранение результатов разделов Польши, выполнение союзнических обязательств – одним словом, поддержание статуса и авторитета великой европейской державы). Именно осложнение обстановки в Западной Европе требовало от Павла I поступиться частью интересов империи на Кавказе. Император прекрасно понимал, что бурно развивавшиеся события на Западе так или иначе не позволят России долго оставаться в стороне. При данных обстоятельствах серьезные проблемы на юге, оттягивающие огромные людские, военные и материальные ресурсы, Павлу I были ни к чему. Исходя из этих соображений, император отдал соответствующее распоряжение графу Зубову. Лишённый всякой возможности осуществить свою «миролюбивую» декларацию на Западе, император Павел реализовал её на Востоке. Но данный приказ отнюдь не подразумевал бегство русской армии с Кавказа. Новая кавказская доктрина Павла I содержала в себе ряд нестандартных подходов как по отношению к горским народам, так и в контактах с Турцией и Персией.

Он прекрасно знал, что все успехи и манёвры российских войск в Закавказье были под пристальным вниманием со стороны Турции. Было доподлинно известно, что в Карее, в Ерзеруме, в Ахалцике заметно прибавились турецких войск. В разы возросло движение караванов снабжения у турецкой границы.

Еще до прихода императора Павла к власти по докладам графа Зубова покойной императрице было ясно, что слабая надежда на поддержку со стороны кавказских феодалов была построена на страхе. В числе приверженцев России оказались те ханы, чьи области граничили непосредственно с Россией. Чем далее наши войска продвигались на юг, тем ожесточеннее сопротивление они встречали. Южные ханы оказались самыми подлыми и при первой же возможности ударили в спину России. До конца верными остались лишь Бике, Муртазали шахмал Тарковский, Мустафа-хан Талышинский, Рустам кадий Табассаранский и Емир Мама-бей уцмий Каракайдакский. В предстоящей борьбе можно было также быть уверенным в преданности царя Ираклия грузинского и Ибрагим-хана Карабахского. Но последние двое были разорены нашествием Ага-Мохаммед-хана и особой поддержки ни в людях, ни в материальном обеспечении оказать не могли. При этом и тот, и другой пытались вести собственную политику, не всегда отвечавшую интересам России, а зачастую и противоречащую ей.

Покорность остальных ханов, присягнувших на верность России, была весьма условной. Турки, подстрекаемые французским послом, «сыпали деньги горским владельцам, особенно аварскому и казикумскому ханам, а также джаро-белоканским лезгинам, возбуждая их против русских». И хотя Турция, ослабленная бесконечными войнами, не решилась на открытое противостояние с Россией, но, тем не менее, всячески будоражила радикально настроенных исламистов, призывая их к священному походу против России. Несмотря на недавние неприятности с Персией, блистательная Порта готова была забыть прошлые обиды и, объединившись с единоверцем Ага-Мохаммед-ханом, нанести удар в повздошину России.

Круг противников России, подстрекаемых Турцией, весьма чётко очертил исследователь Кавказа Бобровский: «Не менее употребляла она происков для возмущения против России горских народов, имея уже на своей стороне Селим-хана нухинскаго или шакинскаго, Ума-хана аварскаго, Сурхай-хана казыкумыцкаго и независимые лезгинские народы: джарской, акушинской и зудахаринской».

Потеряв Грузию безвозвратно, турецкий двор старался сохранить свою власть хотя бы в Имеретии. По случаю изгнания тогда из Имеретии царя Давыда, ахалцыхской Юсуф-паша решил возвести на царство имеретинское малолетнего сына царя Давыда, царевича Константина. Порта старалась также привлечь к своим видам эриванскаго Тавак Али-хана и удержать его от вступления в подданство Грузии, от которой Эриванская область с недавнего времени получила независимость.

Так что весьма сомнительным российским союзникам из местных ханов противостояло практически всё Закавказье, замирившееся с Россией лишь для того, чтобы выиграть время, собирая силы и вступая с соседями в переговоры, больше похожие на заговоры.

Добившись определённых успехов руками Турции, Франция решила не упустить возможность расширить зону своего влияния непосредственно, установив секретную переписку с грузинским царем Ираклием II все с той же целью – ослабить Россию. «Для многих держав важно удалить Россию от европейских дел, создав ей как можно более трудностей в азиатских пределах. Для дел такого рода необходима немалая ловкость и оборотливость, не подобающая королевскому посланнику. Смышлёный тайный агент, коего можно было бы дезавуировать в случае провала, кажется гораздо более подходящим для подобного предприятия», – делился своими мыслями с картли-кахетинским царём Ираклием французский посол в Турции. А ведь Россия, заступаясь в первую очередь за Ираклия, ввела свои войска в Закавказье.

Поход, проходивший почти что бескровно, уже к следующему лету мог обернуться настоящим побоищем, в котором русский экспедиционный корпус мог растерять даже тех немногих союзников, которых удалось перетянуть на свою сторону. Неизвестно, был ли император Павел осведомлён о восточных делах лучше своей матушки или же здравый смысл, рассудительность и врождённая интуиция подсказали ему следующий шаг, – тем не менее, приказ о прекращении блистательного похода вскоре был объявлен.

Так что частичный вывод российских войск из Закавказья – это отнюдь не глупая выходка императора, а поступок рационально мыслящего человека, который истинные интересы государства ставил выше имперских амбиций. Возможно, он просто понимал, что легко завоёванное Закавказье очень трудно будет удержать.

Рассматривая в целом подход молодого императора к кавказской политике в начальный период его правления, нельзя не обратить внимания, с одной стороны, на их концептуальность (желание наименьшего применения силы с «мягким» навязыванием планов федерализации некоторых частей региона), а с другой – на достаточную утопичность стремлений мирными способами повлиять на Персию, стремившуюся к гегемонии в восточных областях Закавказья и на Северо-Восточном Кавказе. Здесь, правда, следует отметить, что некоторая недооценка персидской опасности для народов Кавказа и интересов России имела место и при Екатерине II, которая даже делала ставку на мирные увещевания Ага-Мохаммед-хана, пытавшегося рядиться в одежды «друга» Российской империи. Это лишний раз свидетельствовало о полном неведении правительства Екатерины в специфике персидских планов и устремлений.

Императора Павла не понимали офицеры, жертвой заговора которых он впоследствии стал. Он был высмеян и оклеветан историками. Но, тем не менее, в рациональности мышления ему нельзя было отказать.

В наше время слышны замечания, что России в Закавказье вообще нечего было соваться. Но на эту глупость всегда найдётся достойный ответ. Почему никто из современных исследователей кавказской проблемы не задумался о следующем: традиционные семьи в то время были многодетны, и количество их членов, равное десяти-двенадцати, считалось нормой. Отчего же тогда при такой плодовитости и долголетии (в среднем, кавказский житель и сейчас живёт на 10–15 лет дольше восточноевропейского) в краю, климатически более приспособленном для выживания и жизнедеятельности, население всегда оставалось очень незначительным? Ответ кроется среди давно известных фактов: набеги горцев, внутренние распри и религиозное противостояние стали настоящим бичом Кавказа. Согласно данным историков-кавказоведов, ежегодно на протяжении многих веков горцами, исповедовавшими ислам, угонялось в рабство 200–230 христианских семейств, а около полутора сотен семейств вырезалось полностью. Только ради этого стоило вскрыть врата Кавказа и навести там порядок, придавая людским отношениям цивилизованный порядок, уничтожая внутри самого горца его дикость и жажду крови. Но если бы кровавое безумие являлось исключительно территориальной особенностью Кавказа, то это, скрипя сердце, можно было бы принять как должное, но когда такое явление, как набеги, всё чаще стало тревожить глубинку России, терпению пришёл конец.

Во время работы над книгой мне в руки попал прелюбопытнейший документ, свидетельствующий, что волна насилия к тому времени давно уже выплеснулась за Большой Кавказский хребет. Это жалоба Кубанского казака, которую я позволю себе привести полностью: «Высокоблагородному и высокородному господину, Армии подполковнику начальствующему войском Черноморским войсковому писарю и кавалеру Тимофею Котляревскому. Оного же войска Платниривского куреня от Казака Ефрема Тимаренского всепокорнейшее прошение.

Находившийся на службе сего войска козак Платниривского же куреня Нечипир Жолоб, по пути едучи из ярмарки с женою и сыном, хищными закубанскими черкесами в прошлом 1796-м году убит; жена же его, моя двоюродная сестра, Варвара дочь Пашкова, с малолетним сыном, захвачены оными в плен, о прибывании коей я и по се время не извещен был. А как ныне через отходящих из Закубанья осведомился, что она с сыном ее и тамо рожденною дочерью малолетней жива, и находится у абазинцев в рабстве живуще, то прошу всепокорнейше вашего высокоблагородия на сие мое прошение милостиво воззреть и про писанную мою двоюродную сестру через известные вам посредства из плена с детьми ее освободить, и о сем моем прошении милостивое решение унинить. Июня 13 дня 1797 года».

То есть казак предлагал попросту выкупить из рабства сестру. И это не единичный случай. Средства, выделяемые российским правительством для выкупа казаков, их семей и имущества, поистине фантастические. При взгляде на цифры становится ясно, что военная экспедиция обойдётся в те же средства, но эффект от неё будет несравненно большим. К этой мысли императору Павлу ещё предстояло прийти. Так что поход был нужен уже хотя бы для того, чтобы дать встряску Закавказью и образумить заигравшихся во власть феодалов и их подчинённых, не знавших иного ремесла, кроме разбойного промысла. Кавказские войны, в которые ввязалась Россия, обеспечили в итоге прежде всего спокойствие и процветание Кубани и всего русского юга.

Но всё это произойдёт потом. Пока же экспедиционный корпус, пребывавший в неведенье относительно планов нового императора России Павла I, готовился к подавлению последних очагов сопротивления и наведению порядка в Закавказье.

4 декабря генерал Булгаков получил из ставки графа Зубова повеление перейти к наступательным действиям, целью которых являлось наказание истребивших батальон Бакунина местных жителей. Булгакову приказано было следовать с частью войск к реке Самур для наблюдения за действиями Шейха Али-хана, который выгнал всех жителей деревень, расположенных в верховьях реки Самур, и начал снова накапливать силы. Генерал решил в наказание казикумыкцев опустошить их селения. Войска под предводительством надежных проводников двинулись к горным аулам.

Взяв Хопёрский казачий полк и батальон егерей подполковника Лазарева, Булгаков покинул деревню Худаш. По дороге к нему присоединились собранные Хасан-ханом две тысячи пеших и конных жителей Кубы, которые разделились на десять отрядов. В каждом отряде был свой особый значок определённого цвета. Русской регулярной армии было удивительно наблюдать, как горцы толпами без всякого порядка двинулись в горы на войну. Тем не менее, несмотря на зимнее время, войска на местах ночлегов находили провиант и фураж, заготовленные попечением предусмотрительного Хасан-хана. Российский отряд начал движение вверх по реке Самур из Зиахур через селение Газире в Цухул.

Переходы были весьма трудные по грязной дороге через лес. Путь расчищался специально организованными для этого рабочими из местных жителей. Хасан-хан со своими воинами для ночлегов располагался в деревнях, а русские части – на биваках, как правило, в чистом поле. Наконец, пять дней спустя на противоположном берегу реки Самур показался хамбутай Сухрай-хан со своими войсками, основную массу которых составляли жители Кибира. Он двигался вниз по течению реки и, видимо, даже представления не имел, что зашедшая ему во фланг группировка генерала Булгакова и Хасан-хана в любой момент готова произвести нападение и прижать его войска к реке. В то время как против него из Дербента уже выдвинулся отряд генерала Савельева с уцмием Мехти-беком и казн Рустамом, следующий к переправе в надежде перехватить Сухрай-хана там.

10 декабря произошла первая стычка с неприятелем. Небольшой дозорный отряд горцев напал в лесу на солдат, посланных за дровами. Нападение было отбито стрелками, и горцы, оценив обстановку, быстро скрылись. В этом бою они потеряли одно ружье и ранили солдата брошенным в спину кинжалом. На следующий день сотник Хопёрского полка Гречкин ещё с несколькими казаками был послан в дозор в селение Газире, где располагались две сотни воинов Хасан-хана. На обратном пути на Гречкина напали те же горцы, что днём раньше побеспокоили сборщиков дров. После жаркой перестрелки казак прискакал в лагерь, не потеряв никого из своих бойцов, будучи только сам ранен в плечо. Вскоре в Газире были атакованы сами воины-кубинцы, к которым ездил Гречкин. Завязался настоящий бой, в котором с обеих сторон оказалось довольно много убитых и раненых. Однако победили всё-таки союзники России – кубинцы, трёх взятых в плен хамбутайцев привели к генералу Булгакову.

Позже выяснилось, что это был арьергард Сухрай-хана, который неожиданно даже для себя самого выскочил прямо на расположение русских войск генерала Савельева. Уже зная об отряде Булгакова, нависшего у него за спиной, Сухрай-хан оценил обстановку и сам явился с повинной в русский лагерь. Чтобы отклонить угрозу собственного разорения, он заявил о безусловном выполнении им всех требований противной стороны. Булгаков такие требования высказал. На следующий же день Сухрай-хан послал в горы вооружённые отряды, которые должны были изгнать из владений хамбутая отряд Шейха Али-хана, после чего пленник дал аманатов. Также им были возвращены угнанные из-под Кубы обозные волы. И со всем «своим народом», который представляли ханские приближённые, горский правитель присягнул на подданство российской государыне, которая к тому моменту уже давно почила с миром.

Жестом доброй воли со стороны Сухрай-хана стала выдача находившихся у него в плену беглых русских солдат.

13 декабря отряд генерала Булгакова перешёл к селению Гезире, где от генерала Савельева прибыл казачий подполковник Миронов.

– Ваше превосходительство! – обратился он к генералу, не слезая с коня. – Велено доложить, что действия вашего отряда можно прекратить. Сухрай-хан вступил в подданство России!

– Вот так новость! – обрадовался Булгаков. – Таки прижали хвост этому хитрому лису. Вот что, казак, езжай к генералу Савельеву и сообщи, что мы возвращаемся в кубинский лагерь до особого распоряжения графа Зубова.

Между тем, в центре Закавказья появился выступивший 21 октября из Шемахи отряд Римского-Корсакова, который по пути должен был соединиться с отрядом Сырохнева, шедшего навстречу ему из Тифлиса. В состав отряда генерал-майора Римского-Корсакова численностью в 3000 человек при 6 полевых орудиях входили следующие части: 2-й батальон Кубанского егерского корпуса подполковника Воейкова, сводный гренадёрский батальон, Таганрогский драгунский, Павлоградский легкоконный и два Донских казачьих полка Орлова и Киреева. Отряд нёс с собой 20 понтонов и подвижный магазин с трёхмесячными запасом продовольствия. Обоз был не менее внушителен, чем отряд: 800 фур, запряжённых волами, дополняли 250 навьюченных верблюдов.

На усиление войск Каспийского корпуса князю Цицианову удалось привести из Кизляра 2-й егерский Кубанский и сводный гренадёрский батальоны из гренадёрских рот Московского и Казанского мушкетёрских полков. Кроме того, с ним прибыл Павлоградский легкоконный полк при шести полевых орудиях и Донской казачий полк полковника Киреева. До прихода подкрепления граф Зубов не решался разделять армию, хотя занятие Гянджи по просьбе Ираклия II и перенесение оперативной линии на Куру сулило значительное облегчение снабжения армии посредством подвоза всего необходимого из Астрахани и Джевата и открывало новые стратегические возможности для корпуса. Практически Гянджа была уже предпольем Персии.

Наступал тот момент, когда логика событий требовала необходимых действий. Потеряв после ухода персидских войск своего покровителя Ага-Мохаммед-хана, правитель города Гянджи Джават-хан всеми силами стремился загладить свои отношения с Ираклием II, однако подчиняться ему он вовсе не желал. Со своей стороны, Ираклий не хотел отказываться от своих притязаний на Гянджу, и поэтому в феврале 1796 года он отправил на покорение Гянджи трёхтысячное войско под руководством своего сына – царевича Александра. Ираклий не забыл, что, отступая, Ага-Мохаммед-хан привёл в Гянджу около 30 тысяч пленных грузин, которые были проданы в рабство в Персию и Турцию. В этом деле участвовал и Джават-хан, который скупал у персидских солдат за бесценок пленников и драгоценные вещи, награбленные ими при разгроме Грузии.

Следует отметить, что после нашествия Ага-Мохаммед-хана войска Картли-Кахетии так и не смогли восстановить свою былую мощь, и, как отмечал в своем рапорте полковник Сырохнеев графу Зубову от 11 июня 1796 года, «их нельзя было назвать войском, так как люди босые, с палками, без ружей». Поэтому не прошло и трёх месяцев со дня начала похода на Гянджу, как все воины царевича Александра Ираклевича дезертировали.

В то же время владелец Карабаха Ибрагим-хан не был согласен с укреплением в Гяндже царя Ираклия II, формально являвшегося его союзником. Поэтому, решив опередить его, уже в марте 1796 года Ибрагим-хан Карабахский совместно с Омар-ханом аварским подошли к Гяндже и осадили её, правда, тоже неудачно.

Неудовлетворённый результатами своей осады и подогреваемый неудачами союзников по борьбе с Джават-ханом, Ираклий жаждал реванша. Пока Ираклий вторично собирал войско, Ибрагим-хан приступил в переговоры с Джават-ханом и, как только дошла до него весть о выступлении войск Ираклия из Тифлиса, заключил союз с гянджийским ханом. Взяв с него контрибуцию в размере 10 тысяч рублей и в аманаты его сына и сестру, карабахский хан отступил от крепости. Аварский хан довольствовался тем, что получил за каждого своего воина по 40 рублей выкупа и тоже вернулся в свои владения.

Когда в мае 1796 года войска Ираклия II подошли к стенам Гянджи, то оказались перед фактом заключения союза Джават-хана с Ибрагим-ханом. Всё, что оставалось грузинам, – это потребовать возврата 400 своих пленных, находившихся в Гяндже, и, чтобы не усложнять обстановку, вернуться обратно в Тифлис.

На фоне этого политического треугольника необходима была сторонняя сила, которая смогла бы прекратить взаимные притязания и навести порядок на землях и в головах их владельцев. Такой силой выступила Россия в лице графа Зубова, лучше других понимавшего необходимость занятия Гянджи. Наиболее боеспособными на тот момент оказались части Римского-Корсакова и свежие войска князя Цицианова. Из них и был сформирован ударный кулак, в основу которого были положены егерские формирования. Возглавил отряд генерал-майор Римский-Корсаков.

Выступив из лагеря поздней осенью, Римский-Корсаков нигде не встретился с неприятелем. Настоящим противником русских солдат стала непогода. Как только полили дожди и резко упала температура, начался падёж волов. Хорошо, что к этому моменту отряд перемещался по достаточно густонаселённому району, и была возможность заменять погибших волов новыми, купленными у армян. Наконец, по раскисшим дорогам отряд подошёл к реке Кура. Понтонов, взятых отрядом, было недостаточно, и пришлось отряжать людей в лагерь Зубова за дополнительными. Тридцати понтонов хватило, чтобы наладить переправу. Только 13 декабря, в тот самый день, когда сдался Сухрай-хан, эта медленно передвигавшаяся часть русской армии наконец-то достигла крепости Гянджа. Батальоны отряда Сырохнеева так и не смогли выдвинуться из Тифлиса. Римский-Корсаков начал готовится к штурму.

– Для приличия и согласно правилам ведения войны я обязан предложить гарнизону крепости сложить оружие, – собрав офицеров, объявил Римский-Корсаков. – Егеря Лазарева и Карягина уже выдвинулись на исходные позиции для взятия крепости. Атака будет произведена стремительно с противоположных направлений. Но долг офицера обязывает меня выступить с предложением о мирном разрешении вопроса. Дело это опасное. Джават-хан, владелец Гянджи, коварен и хитёр. Тут нужен человек, хорошо разбирающийся в местных отношениях.

– И кто, кроме как уроженец Кавказа, может справиться с этим делом? – с задором заявил Цицианов. – Беру этого хана на себя, и к вечеру, не будь я грузинским князем, врата ещё одной крепости отворятся перед нашими войсками! Поеду один. Если ворота откроют – больше чести, если нет – меньше жертв. Джават-хану, не сдавшемуся перед грузинским царём, придётся подчиниться грузинскому князю.

Подъехав к воротом города, генерал Цицианов пистолетной ручкой постучал по кованой скобе. С той стороны раздался вопрос, кто и зачем.

– Передайте хану, что князь Цицианов требует открыть ворота!

Завязался разговор. К всеобщему удивлению, час спустя ворота раскрылись, и навстречу Цицианову выехал сам Джават-хан со своей многочисленной свитой. Восторгаясь смелостью генерала, Джават-хан сообщил, что готов отправиться в ставку русских войск, чтобы сдать ключи от города командующему отрядом.

Джават-хану, участнику тифлисского погрома, ещё предстояло прославиться отчаянной защитой своего города против войск князя Цицианова, который сейчас находился в гостях у будущего противника.

После ужина Цицианов и Карягин, которых совместный переход сдружил ещё больше, прогуливались по крепости, осматривая слабые места фортификаций и размышляя о том, сколь долго могла бы эта цитадель удерживать оборону.

– Хорошо, что обошлось без крови, Павел Михайлович! – резюмировал Цицианов.

– По нашему плану, крепость было бы сложно взять, Павел Дмитриевич, – отозвался Карягин. – Мы-то с пологой стороны хотели штурмовать, а с обратной стороны этой стены – площадь, есть где развернуться защитникам. А вот это место со стороны гор, посмотрите. Кажется, отсюда и не ожидают нападения. Всё застроено домами, улочки узенькие. Если нанести удар на этом участке, у защитников ни средств, ни возможности отбиться не хватит. Артиллерии на стенах нет, доставить её туда нет вообще никаких шансов, подвезти более или менее мощные силы тоже не получится – проходы между домами не позволят. Да и тех, кто будет на стенах, снабдить всем необходимым не удастся. Наверх отсюда ведёт одна узкая лестница. С башнями эта стена почему-то не связана проходами. В общем, идеальное место…

Ни Цицианов, ни подполковник Карягин не знали тогда, что эта экскурсия по Гяндже в будущем решит судьбу целой войны. Пока же они просто гуляли по городу, удивляясь тесноте улочек и бедности жизни.

Но в крепости Цицианову побыть не удалось. К вечеру из ставки Зубова прибыл курьер.

– Ваше сиятельство, приказано срочно явиться в Баку. Господин главнокомандующий назначил вас его комендантом.

Прибыв в Баку, Цицианов тут же направился в ханский дворец. Несколько дней генерал принимал дела, после чего Хусейн Кули-хан Бакинский познакомил его с особенностями местного ведения хозяйства, рассказал о нефти и соли, являвшихся основным доходом города. Но больше всего Цицианова интересовала фортификационная система города. Цицианов приказал штабному инженеру снять все планы крепости и выяснить все сильные и, самое главное, уязвимые места. С самим ханом у Цицианова сложились дружеские отношения. Павловская военная реформа застала его здесь же, в Баку, где он 29 ноября 1796 года был назначен шефом Суздальского мушкетёрского полка.

После занятия Гянджи генерал-майор Римский-Корсаков оставил в крепости небольшой гарнизон, состоящий из второго батальона кубанских егерей. Остальной отряд был отправлен на зимние квартиры в Тифлис с целью защиты владений картли-кахетинского царя Ираклия. Комендантом крепости Гянджа был назначен командир третьего егерского батальона подполковник Воейков, принявший эту должность после гибели Бакунина. Для усиления егерей в крепости разместили все шесть пушек и сотню спешенных драгун.

Как уже упоминалось, принимая российское подданство, каждый из ханов преследовал исключительно свои личные цели. Джават-хан Гянджинский не являлся исключением. Несколькими месяцами ранее он в родной Гяндже пережил осаду крепости грузинскими войсками и не сдался, даже когда голод начал косить защитников цитадели. Царь Ираклий не простил владельцу Гянджи осаду Тифлиса. Ираклий был уверен, что именно Джават-хан склонил Ага-Мохаммед-хана к мысли о разорении Тифлиса. Неудачная осада позволила Ираклию изменить тактику, отвести свои войска и тщательнее подготовиться к новому штурму Гянджи, который был намечен на весну. Джават-хан, ожидающий от грузин неизбежного мщения, был уверен, что очередной штурм родного города с их стороны приведёт к падению цитадели. Казалось, уже предначертанное поражение близко, но случай в лице Римского-Корсакова спас самого Джават-хана и жителей Гянджи от неминуемой гибели от рук разъярённых воинов грузинского царя. Поэтому, как только появились российские войска, Джават-хан тут же с радостью сдал им город и тем самым избавил его от угрожавшего разорения, а себя – от неминуемой гибели от рук Ираклия[59]. В этой партии не последнюю роль сыграл и карабагский правитель.

После того как Ибрагим-хан отказался от своей двойственной политики в отношении России, Джават-хан попал в очень сложное положение. С севера ему угрожала Картли-Кахетия в лице Ираклия II, с юга – Ибрагим-хан карабагский. Им, конечно, можно было сопротивляться по отдельности и даже в случае их объединения, но когда намеренья врагов Джават-хана были подкреплены русскими штыками, сопротивление было сродни самоубийству. Будучи человеком по-восточному мудрым, Джават-хан пошёл на сдачу Гянджи русским войскам. Он лучше других усвоил мудрость о непостоянстве событий и спустя всего несколько месяцев с улыбкой выпроводил русский гарнизон из города, так и не сделав ни единого выстрела.

Битва в Алпанах и последовавшее за ней усмирение окрестных ханов задержали главный русский корпус в Шемахе почти на шесть недель. После приведения армии в порядок основной корпус под предводительством графа Валериана Зубова двинулся на юг.

Спустя три дня после выступления подразделений Римского-Корсакова в сторону Гянджи передовой отряд главных сил в составе 4-го батальона кубанских егерей в сопровождении казаков под командой генерала Платова двинулся в Новую Шемаху, куда успешно прибыл 1 ноября. На следующий день их нагнал Зубов с главными силами Каспийского корпуса. Этот переход в тридцать вёрст дался солдатам очень тяжело. Отряду приходилось постоянно двигаться по крутым склонам гор, без дорог, на каждом шагу рискуя оказаться на дне глубоких ущелий. Ядром главного корпуса являлись драгуны Бакунина и Раевского. Удобоподвижные полковые пушки Ермолова, наводившие на неприятеля страх и ужас, прикрывали русские войска на переправах при форсировании рек.

Ставший впоследствии известным армянским философом и религиозным деятелем, Артемий Араратский, служивший проводником в русских войсках, так описал дальнейшие действия графа Зубова: «Войска терпели в Шамахе, или Ax-Су, также немалую нужду оттого, что по глинистому здесь свойству земли от выпадавших часто дождей сделалось так вязко, что невозможно было ходить, а более всего, что в продовольствии имели большой недостаток. Посему главнокомандующий решился для препровождения зимнего времени искать лучшего места и на сей конец дал повеление выступить к Мугана-Чолу, т. е. Муганской степи[60], простояв в Ах-Су около трёх недель, что было уже в сентябре месяце. При выходе войск Касым-хан подтвердил присягу свою в верности, и граф не имел никакой причины сомневаться, чтоб облагодетельствованный им старик нарушил оную тогда, когда единственно от графа ожидал устроения своего благополучия.

Мугана-Чол от новой Шамахии лежит в левой к юго-востоку. Поход нам продолжался трои суток. На некоторое от Шамахи расстояние сблизились мы с рекою Курой, впадающею в Каспийское море; на сем походе войско претерпело от глинистого грунта новое затруднение. Но, с другой стороны, много имело отрады и вместе с тем пользы от гранатов, во множестве растущих по берегу Куры, коими оно пользовалось с совершенным изобилием на дороге; также в виду войска бегали стадами олени, но по слабости лошадей не имели никакой возможности за ними гоняться. Войско остановилось и поставило лагерь при реке Куре, на весьма пространной и приятной луговой долине; казацкие же полки под командою генерала Платова перешли на другую сторону реки, на Мугана-Чол, куда и все лошади и другой скот были переправлены. Войско любимому предводителю своему построило можно сказать в короткое время двухэтажный деревянный дом, какового не было и у частных владетелей персидских.

Муганская степь есть единственная и обширнейшая из всех степей Персии, но могла быть полезна для армии только в то время, в которое на нее пришли: она по всему ее пространству, как и лагерное место, покрыта лучшею и полезною травою потому, что селитряное свойство земляной подошвы сообщает ей некоторую соленость, которая для скота полезна и выпадающий снег тотчас растворяла; но с весны до наступления осеннего времени пространство степи сей есть жилище, или, так сказать, царство бесчисленного множества змей и других многоразличных вредных и ядовитых пресмыкающихся гадов.

Воздух делается тогда тяжелый, горький и совсем неудобный к дыханию, так что и в некотором от нее расстоянии нельзя сносить оного; шум же и свист шипящих змей бывает слышим проезжающими издалека; словом, что в продолжение весны и лета ни человек, ни же какой-либо скот или зверь к сему месту приблизиться не может. Войско для зимованья построило землянки. При сем случае и здесь выкапывали множество змей; некоторые из сих ядовитых животных были в окружности около 12 вертков. Вслед за войском доставлен был на плоскодонных судах, называемых кираджи, провиант и вино, также и военные снаряды, а река Кура снабжала армию во множестве рыбою: осетрами, севрюгою и красною рыбою (газель-балык), у которой вся внутренность наполнена вкусным жиром, употребляемым по всей Персии в пищу и для освещения. Ловлею занимались более казаки, а частию и маркитанты. В лагере многие, по персидскому манеру, жаркую рыбу подправляли еще толчеными грецкими орехами с соком кислых гранат, каковое кушанье называется наперсидски фисень-жан, в которое употребляют также и лимонный сок. Пшена Сорочинского навезено было во множестве, из которого делали плов, и вместо масла употребляли при том помянутый жир газель-балыка. Нельзя лучшей желать стоянки, какова была на сем месте. Войско, будучи довольно уже изнурено, здесь, так сказать, ожило и при совершенной безопасности имело полное изобилие, удовольствие и веселие».

К концу ноября граф Зубов с основными силами корпуса достиг реки Кура в месте её слияния с Араксом. Здесь главный корпус русских войск остановился на зимовку. Дорога в Персию была открыта. Вскоре стало известно, что Ага Мухаммед-хан для защиты Персии собрал многочисленную армию, в которой была даже такая диковинка, как 80 боевых слонов, но судьба не позволила русским солдатам стать участниками нового сражения при Арабеллах[61].

В 50 верстах ниже Джевата наши войска обустроили целый город из землянок, прочно обосновываясь и наводя аскетичный военный уют в преддверии надвигающейся холодной зимы. Жизненно необходимые продукты, доставляемые караванами из Баку и Кубы, а также прибытие купцов из Астрахани с богатым товаром, изобилие рыбы и более умеренный климат породил в голове Зубова идею об основании на этом месте города, который он планировал назвать Екатериносерд. Основой нового города он видел 2000 молодых солдат, которые, женившись на грузинках и армянках, могли бы закрепиться на новом месте. Граф уже строил планы о перенесении военных действий на восточное побережье Каспия и принятие в подданство России закаспийских народов. Он выслал в Петербург проект о строительстве крепостей в Тарку, основании нового укрепления Руссейн-Булаг, укрепления Баку… Но смерть Екатерины II изменила планы.

Тем не менее, войска генерала Зубова, занявшие все провинции Закавказья, дошли до границ Карабаха и остановились на зимовку в деревне Сальяны.

Несколько дней спустя в специально построенную для Зубова избу, которая в войсках гордо именовалась «ставкой», вошёл странный посетитель. Одет он был не просто богато, а, можно сказать, роскошно. Глядя на его юный возраст, можно было догадаться, что в лагерь прибыла важная персона.

– Абуль Фетх-хан, сын хана Карабахского Ибрагима, со многими богатыми подарками явился, чтобы представиться почтенной персоне великого сардара графа Валерьяна Зубова! – объявил дежурный генерал Миллер-Закомельский.

– А вот и тайные союзники объявились, плетущие, тем не менее, за нашими спинами интриги. Зови! Обласкан будет, – с горькой иронией прокомментировал Зубов.

Молодой человек вошёл и замер в низком поклоне, не смея приблизиться к графу.

– Рад приветствовать сына одного из преданнейших наших союзников в ставке. С чем явились?

– Я прибыл, чтобы от имени отца и моего народа изъявить высокому лучезарному русскому государству признательность. Мой отец, светлейший Ибрагим-хан Карабахский, написал её величеству императрице Екатерине письма с выражением своей скромной покорности. Прошу же полномочного сардара не отказать в милости и принять в знак глубочайшего признания эти скромные выражения восхищения государством Российским, лицом которого является уважаемый Кызыл-аяг.

– К сожалению, императрица Екатерина почила. У России новый император – Павел I. И ему будет, несомненно, приятно узнать, сколь велика любовь к России здесь на Кавказе.

Сын Ибрагим-хана преподнёс множество подарков, самым значимым из которых оказались породистые лошади. Таково было изъявление покорности и искренних чувств к Российскому государству со стороны Карабаха.

Слепо следуя приказу императрицы по обласканию местной знати, Зубов в ответ на любезности ханского сына оказал Абуль Фетх-хану различные почести.

Пока сын карабахского правителя пировал на втором этаже, Зубов спустился на первый и вызвал генерала Миллера-Закомельского.

– Гость привёз письма от Карабахского хана с утверждением своей нам верности. Отправлю-ка я его через Дербент в Кизляр, к Гудовичу. Пусть лично передаст их генералу, а заодно побудет некоторое время в нашей власти. Если вдруг хан передумает подчиняться, в наших руках останется надёжный козырь. Вам поручаю сопроводить его лично и глаз не спускать. Головой ответите, если упустите второй раз очередного хана! Я даю вам возможность реабилитироваться. Надеюсь, вы оправдаете высокое доверие с моей стороны и не подведёте впредь!

Поднявшись наверх, Зубов обратился к Абуль Фетх-хану:

– Милостивый сударь, вы мне окажете большую честь, если отвезёте письмо лично наместнику императора на Кавказе, генералу Гудовичу. Дело в том, что в скором времени я буду отстранён от командования, и в отношении будущего наместника получится нехорошо, если вы воздадите почести мне, бывшему командующему, и не окажете их будущему. Поэтому берите письма и поезжайте в Кизляр. Я дам вам в охрану сотню казаков. А чтобы было не скучно, отправитесь в обществе генерала Миллера.

Когда Абуль Фетх-хан вышел, Зубов позвал Лазарева.

– Мне нужен кто-то из молодых, но смышлёных егерей, чтобы отвёз подарки Ибрагим-хану и выразил ему беспредельную благосклонность и милость императора. А ученому мужу, мастеру Мулле Панах-Вагифу я жалую разукрашенный драгоценными камнями посох. Его песни ободряли защитников Шуши, о чём нам известно. Шуша не сдалась, и мой подарок – лишь скромное отражение благодарности за те усилия, которые были им приложены для этого. Крепости, которые Ага Моххамед-хан не смог взять силой, сдаются нам без труда, ибо правители видят свет благодеяний, который несёт Россия.

– У меня есть такой человек. Впрочем, он вам неплохо знаком. Дмитрий Лисаневич, произведённый в прапорщики за смелость, проявленную при Алпанах. Именно он с подполковником Мироновым привёз весть о гибели егерского батальона Ивана Бакунина. Тому, кто выжил в Алпанах, уже нечего страшиться.

– Согласен с вами, господин полковник! Что ж, направите его командиром плутонга в Шушу. Не по званию командование, зато по чести!

Впервые русские войска заходили так глубоко на территории Закавказья. Появление Лисаневича в Карабахе произвело настоящий фурор. Русские солдаты, чеканя шаг, входили в Шушу в тот самый момент, когда Ибрагим-хан читал письмо от вассальных ханов и старейшин: «Надев на свои плечи одежду покорности, в ушах мы носим кольца преданности величественному хану. Верность ему мы всегда считали первоначальным источником нашей чести, а пыль из-под копыт его быстроходного, подобно урагану, коня мы считали сурьмой для своих взирающих очей. Поскольку высокочтимый хан изъявил покорность русскому государству, объявляем, что мы не можем не быть согласны с ним».

Так, без единого выстрела, под покровительство русской короны перешло ещё одно ханство. Первая встреча Лисаневича и Ибрагим-хана состоялась здесь, в крепости Шуше, стены которой и ныне молчаливо свидетельствуют обо всём, что происходило в их пределах. Не знали тогда ни Лисаневич, ни обнимающий его как брата Ибрагим-хан, что пройдёт совсем немного времени, и именно его, Лисаневича, пуля сразит непокорного владельца Карабаха. Пока же тёплый приём и радушие с обеих сторон позволили строить совместные планы на будущее. И Ибрагим-хан, и поэт Вагиф помнили и не простили Ага-Мохаммед-хану разорение Карабаха. Их сердца жаждали мести, и присутствие русской армии давало надежду на то, что жажда эта будет утолена.

Ибрагим Карабахский за время своего правления сумел опутать сетью интриг всё Закавказье. Перед отправкой своего сына он тщательно отобрал письма с заявлением покорности талышского Мустафы-хана, ширванского Мустафы-хана, гянджийского Джават-хана и даже письма ханов Эривани, Нахчевана и Карадага. Даже картли-кахетинский царь Ираклий II, принадлежащий к старинному роду, в разрешении больших и малых дел должен был считаться с советами и решениями Ибрагим-хана, так как правитель Авара Омархан – закоренелый враг Ираклия – и другие правители Дагестана, воевавшие с ним, в силу родственных уз так или иначе подчинялись Ибрагим-хану.

Поход Валериана Зубова обогатил русскую армию, которая начала понимать и перенимать тактику горной войны и сам характер противника. Она получила ценные сведенья о климате региона, появились первые подробные карты Закавказья, которыми предстояло пользоваться не одному поколению российских военных. Важно ещё и то, что были срисованы подробные планы всех крепостей. Здесь впервые будущие враги встретились лицом к лицу, пока ещё как друзья.

Урочище Джават, где стала лагерем русская армия, оказалась тем идеальным местом, на котором можно было остановить фазу завоевания и перейти к фазе укрепления на вновь приобретённых землях. Война была выиграна. Оставалось только воспользоваться ее результатами – утвердить за собой обширные приобретения, доставшиеся короне почти без пролития крови. Императрица, очевидно, и имела это в виду, пожаловав Зубову чин генерал-аншефа и назначив его наместником Кавказского края вместо генерала Гудовича.

В своей новой ставке, с которой должен был начаться город Екатериносерд, граф Зубов принимал майора Вердеревского – тайного агента, который для доставления сведений от полковника Сырохнеева, укрепившегося в Тифлисе, прибыл тайными тропами в лохмотьях дервиша из столицы Картли-Кахетии в отряд.

– Действительное положение дел в Грузии, – начал свой доклад русский лазутчик, – ещё хуже, чем это представляет вам царь Ираклий. Страна и её народ находятся в плачевном состоянии. Картли-Кахетия разделена на шесть уделов, каждым из которых правит один из многочисленных потомков Ираклия. Ни один из них не имеет возможности построить самостоятельную оборону. Я не говорю про Ага-Мохаммед-хана. Они и от набегов лезгин отбиться не могут, отчего теряют по 200–300 грузинских семейств в год, уводимых в рабство иногда целыми деревнями. Нередки случаи, когда и из Тифлиса уводили целые семьи, охотясь прежде всего на юных дев. Грузинских девушек, славящихся своей красотой, в турецких гаремах больше, чем девушек других народов. Но и там они низведены до рабского положения, выполняя роль наложниц, но никогда – жён.

Единственным спасением такого несчастного государства от таких вредных неприятелей царь Ираклий видит в защите со стороны русских войск, обещая изыскать способ снабжения едой и фуражом наши войска. По его словам, Картли-Кахетия готова прокормить двенадцатитысячный корпус. Но в реальности страна не имеет достаточно средств для прокормления даже двухтысячного корпуса майора Сырохнеева.

– А что сам Ираклий? С чего кормится? – нахмурившись, спросил Зубов.

– Селения дворянской части находятся в запустении и крайней бедности. Кроме податей владельцам селений, крестьяне платят и лицам царской фамилии, иногда не оставляя запасов на зиму, отчего в холодное время года в семьях мрёт много детей и женщин. Царь, царевичи и царица могут послать указ в любое селение, принадлежащее местной знати, и требовать от него всего, что вздумается. Право сильного довлеет над правом собственности и законом, поэтому захват чужого добра здесь считается нормой. Правда, дворяне и часть простого народа живут бедно не то по лености, не то от осознания того, что каменистые склоны, политые их потом, будут сжаты не цепами по осени, а копытами горских коней. Если добавить царских посланников – есаулов, которые обирают крестьян, унося из дому всё, что найти смогут, под предлогом каких-то провинностей, – то становится ясно, что с укоренившимся здесь беспорядком пора заканчивать. К слову, есаулам царевичей повод подаёт сам царь, нередко таким же образом поступая со своими дворянами. Многих их них, княжеских родов, но бедных до нищеты, мы приняли на службу простыми солдатами. Они говорят, что, несмотря на простоту солдатского быта, они никогда бы теперь не променяли его на свой прежний дворянский быт, который дворянским был лишь на бумаге.

Чудесной по сравнению с Тифлисом представлялась майору Вердеревскому боевая жизнь корпуса в тех благоприятных условиях, в которых находились войска графа Зубова. Случались, правда, небольшие неприятности в ущельях Кавказских гор, но они были полностью компенсированы четырёхмесячной стоянкой в Шемаханском ущелье и привольной, даже роскошной жизнью на берегах Куры. Молодым, деятельным офицерам будущее рисовалось в самых радужных тонах: настоящий противник пока что на войну не явился, скрываясь по вполне определённым причинам от регулярной русской армии, было завоёвано несколько ханств и царств, над которыми граф Зубов стал настоящим начальником. И надо отдать должное молодому и деятельному главнокомандующему. Он сумел где политическими, где силовыми методами наладить контакт со всеми правителями Закавказья, многие из которых враждовали между собой. В войсках его обожали! По достоинству оценивая заслуги офицеров (хотя Варвара Бакунина в силу своей эмоциональности видела ситуацию по-иному), граф Зубов сумел построить взаимоотношения с ними на доверительной основе. Он не стеснялся продвигать особо отличившуюся молодёжь по служебной лестнице, когда это продвижение было заслужено. Вскоре после Дмитрия Лисаневича к званию прапорщика был представлен и Пётр Котляревский.

16 декабря 1796 года от графа Зубова было получено повеление о приведении войск к присяге на верность императору Павлу I. После барабанной дроби генерал-марша все полки встали в строй, образуя квадрат, в центре которого штабной офицер зачитал им манифест и присягу. После молебна строй дал три залпа из ружей. Над полками пронеслось дружное «ура!» В заключение церемониала был произведён 101 выстрел из пушек. Хасан-хан со своими чиновниками стал безмолвным зрителем этого воинского обряда.

На следующий день генерал Булгаков со своим отрядом вернулся в лагерь при Кубе. Все обозы его отряда были отосланы в Шибран под прикрытием Острогожского полка. Во время следования обозов от Кубы пало много лошадей и волов от жестокой стужи, грязи, мороза и недостатка фуража.

19 декабря к графу Зубову прибыл наконец-то очередной курьер от императора подполковник граф Витгенштейн.

– С чем пожаловали, сударь? – глядя куда-то вдаль, задал вопрос главнокомандующий.

– Вам велено вывести войска в Россию, за Линию! – доложил посланник.

– Бумагу!

Витгенштейн отдал Зубову распоряжение Гудовича об отводе войск.

– А почему за подписью Гудовича? – недоумевал Зубов.

– Вы отстранены от командования. Все полномочия переданы генералу Гудовичу. Судьба Каспийского корпуса теперь в его руках. Дальнейшие распоряжения будут передаваться каждому командиру непосредственно.

– Но это же бегство при полной нашей победе! – Зубов так сильно стукнул костылём о пол, что заныли вся нога и позвоночник. Он вынужден был присесть. – Как человек, завёвший русского солдата сюда, я обязан его и вывести обратно. Надеюсь, мне не будет отказано в такой чести?

– По этому поводу распоряжений не было!

– Ну и слава Богу! И всё же скажите, любезнейший Пётр Христианович, неужели я был столь плохим военачальником, что меня вот так, только за фамилию, выставляют вон?

– Валериан Александрович, для меня вы были лучшим командиром из тех, что знал! Вы умеете ценить солдата и при этом добиваться побед.

В этот момент в дверь раздался стук. Дежурный офицер доложил о прибытии князя Цицианова.

– Я к вам с ключами от Гянджи! – с порога заявил князь, протягивая медный ключ, замок к которому вряд ли можно было бы отыскать, настолько он был большим.

– Похвально, князь! Решена последняя проблема этой компании. А за сим я слагаю с себя полномочия…

– Граф, но как же?

– Приказ императора Павла. Матушка Екатерина почила с миром.

– Что же теперь делать?

– Следовать распоряжениям прежнего командующего генерал-аншефа Гудовича. Каждому командиру предписан именной приказ.

Генерал Витгенштейн порылся в дорожной сумке и извлёк из неё одно из писем.

– Вот, ваш приказ! Читайте! – произнёс он, протягивая бумаги.

Поспешно вскрыв конверт, Цицианов вчитался в строки, которые заставили его нахмурить лоб. Из письма становилось ясно, что назначенные к десантам два мушкетёрских батальона с пушками, ротой полевой артиллерии и двумя тысячами человек черноморских казаков под командованием полковника Головатого несколько месяцев как находились на острове Сара, и купленные из казны на Дону лошади для них, казаков, уже перевезены. Но остров Сара оказался столь вреден для здоровья этих новых гостей, что в октябре умер контр-адмирал Фёдоров, 7 ноября – бригадир граф Апраксин, потом полковник Головатый, много офицеров и нижних чинов. «По потере первых чиновников десанта генерал-майору Цицианову надлежит следовать на остров Сара, чтобы взять под своё командование остатки воинства и благополучно вывести их с острова», – закончил чтение письма князь.

С этого первого приказа началось сворачивание всего Персидского похода. Все полковые командиры получили именные высочайшие указы о немедленном возвращении с полками на Линию. На следующий день граф Зубов собрал к себе всех начальников и, объявив им высочайшую волю, сложил с себя звание главнокомандующего.

В командование войсками Каспийского корпуса и Кавказской линии вновь официально вступил генерал-аншеф Гудович. Гудович получил от императора Павла рескрипт, который обрекал его на оборонительный образ действий и возлагал только одну заботу о защите наших границ от набегов хищников.

Рухнули не только планы будущих завоеваний, но и грандиозные проекты освоения края. Можно было похоронить проект города Екатериносерда, защищенного крепостью, и превратились в утопию мечты: «… жизнь в стране здоровой и изобильной сделалась бы благоденствием для них, и пункт сей при постоянных дружественных связях с Грузией был бы в совершенной возможности ограждать персидскую нашу торговлю от хищных горских народов». За образец нового города Зубов хотел принять римские военные колонии, основу которых составляли ветераны. Планировалось благоустроить бакинский порт и сделать его морскими воротами в Азию.

Так и остались нереализованными научные проекты. Пребывание российских войск в Персии представляло удобнейший случай для возобновления физической экспедиции, от которой научный мир ожидал больших результатов в приобретении новейших географических и статистических знаний о новых территориях. Начальником предполагаемой экспедиции был назначен академик надворный советник Беляев, который в экспедиции профессора Гильденштета был первым помощником учёного. Тогда же получил новое назначение поверенный в делах Персии полковник Коваленский.

Предполагалось физическую часть экспедиции поручить ему под главным руководством графа Зубова. В данных обстоятельствах, когда будущее занятие всего западного берега Каспийского моря казалось лёгкой прогулкой, смерть императрицы Екатерины II свела на нет все успехи в Закавказье.

Возможно, закрепление Россией приобретённых земель не было бы столь тяжёлым, как это виделось новому императору, но, как уже упоминалось, руководствуясь доктриной внутренней безопасности в обмен на имперские амбиции, Павел свернул все военные мероприятия в Закавказье.

Новым императором было сурово наказано немедленно возвращаться на российскую территорию, причём не всем корпусом, а каждому полку отдельно.

Это был изощрённый способ унизить ненавистного Павлу I Зубова. Каждый полковой командир получил индивидуальный приказ об отступлении, и, таким образом, все они фактически выводились из-под командования Зубова. О военной стороне дела Павел не задумывался.

Движение отдельными полками было чревато катастрофой. Шейх Али-хан со своим ополчением неизбежно воспользовался бы этой раздробленностью войск корпуса.

На военном совете решено было двигаться крупными соединениями.

До выхода с завоеванных территорий необходимо было произвести целый ряд сложных маневров для концентрации войск, обеспечения прикрытия отступающих и выбора наиболее удобных маршрутов.

23 декабря 1796 года домой на Терек для поправления лошадей отправилось первое Семейное казачье войско. Генералу Булгакову предписано было графом Зубовым идти с пехотой в Баку, а конные полки отправить на Куру. В последних числах декабря зима полностью вступила в свои права: снегу выпало по колено, и установились трескучие морозы. Россия столь же легко расставалась с новыми завоеваниями, сколь легко они ей достались.