…Теперь один старик седой,

Развалин страж полуживой,

Людьми и смертию забыт,

Сметает пыль с могильных плит,

Которых надпись говорит

О славе прошлой – и о том,

Как, удручен своим венцом,

Такой-то царь, в такой-то год,

Вручал России свой народ.

– Господин полковник! – услышал Лазарев за спиной знакомый голос.

Он обернулся и увидел Карягина.

– Рад приветствовать вас, Павел Михайлович! – радостно отозвался командир егерей. – А, вы уже в курсе? Ну, как вам моя новая форма?

– Она вам к лицу, Иван Петрович! Разрешите персонально поздравить вас с новым назначением!

– Премного благодарен! Ну что, начинается новая служба?

– Да, меняем каски на треуголки! Каковы будут первые указания?

– Любезнейший Павел Михайлович, хотел бы видеть вас в числе штаб-офицеров нашего нового полка. Слышал, что вы считаетесь некомплектным? Должности не сыскалось? Ничего, не отчаивайтесь. За вас уже ходатайствовали.

– Кто же, ежели не секрет?

– Какие уж тут секреты. Сёмыч ваш подходил, поручики Лисаневич и Лисенков, унтер-офицер из малороссийских дворян Котляревский. Оказывается, в полку-то у вас заступников пруд пруди!

– Право, засмущали, Иван Петрович! – Карягин стоял, гладя ладонью парик – новый атрибут армейской формы. – Однако решение за вами! Если предложите должность в полку – буду рад служить под вашим началом. Пока же остаюсь при подразделении вольнонаёмным, с вашего разрешения.

– Буду ходатайствовать перед Гудовичем о том, чтобы сделать вас своим заместителем по штабной части.

– Почту за честь!

– Пока же, милейший Павел Михайлович, давайте возьмём лошадей и выйдем за город. Есть дело, которое не терпит лишних глаз. Вам я доверяю не только как сослуживцу, но и как другу.

– Какую форму надеть: новую или старую? – с усмешкой спросил Карягин.

– Пора привыкать к новой, а старую сдайте фурьеру – пойдёт на латки. Только спорите знаки отличия и оставьте не память.

Заканчивалась осень 1797 года. За прошедшие полгода произошло много событий. Первое и самое главное: Кубанский егерский корпус после возвращения в Кизляр был расформирован. Вернувшиеся из Персидского похода егеря батальона Лазарева оказались последним воинским формированием, покинувшем Закавказье. Отсюда 3-й батальон Пересветова и 4-й Лазарева в начале лета были отведены к Моздоку. Здесь на левом берегу Терека подполковник Иван Петрович Лазарев вступил в командование 1-м, 2-м и 4-м батальонами бывшего Кубанского егерского корпуса, имея предписание графа Гудовича о формировании под своим началом 18-го егерского полка. 3-й батальон полка по возвращении из Грузии также поступал в распоряжение Лазарева. Имея большой некомплект в личном составе, Лазарев вынужден был оставлять даже отслуживших положенный 25-летний срок солдат, формируя из них относительно боеспособные инвалидные роты[68].

Но не только суровые условия похода стали причиной столь низкой «явки» личного состава. Все части, которые только могли быть помещены на суда ещё в Баку, отбыли в Астрахань. Погрузкой распоряжался Цицианов, уже будучи осведомлён о настроении Гудовича, обвинившего Зубова в неподготовленности похода, а офицеров и генералов – в заискивании перед ним. Гудович, повторно вступив в командование Кавказским корпусом, искал, на ком бы отыграться за невозможность участвовать в Персидском походе. Главный виновник Зубов к нему не явился, поэтому Гудович вымещал свою злобу на всех, кто только попадался под руку. Как писал историк Ратч: «Ярым зверем встречал он полки, и, как молния, сделались известны по войскам его приемы. Sauve qui peut – было общим лозунгом для всех, кого не останавливали при войсках обязанности службы».

Несмотря на тяжёлое возвращение, Лазареву и Карягину можно было позавидовать. Владимирский драгунский полк Михаила Бакунина явился в Моздок всего с двумя исхудалыми лошадями, которые не были съедены только потому, что на них ехали Варвара Бакунина с сыном Сергеем, безропотно сносившие все тягости военного похода. Всё остальное кавалерийское подразделение вернулось пешком. Почти выцветшие жёлтые жилеты, зелёные с синими бортами куртки и белые рейтузы – всё это имело теперь однообразный непонятный цвет, не вписывавшийся ни в одну спектральную гамму. К радости драгун, также подпадавших под Павловскую военную реформу, на прежнем месте дислокации их уже ждала новая форма и целый табун рысаков, ставшей впоследствии знаменитой орловской породы.

Несколько изменилась и форма егерей. Столь удобные каски и куртки были заменены на зелёные кафтаны с синими обшлагами и синим же погоном на одном плече, белые рейтузы и юфтевые сапоги. Сапоги были удобнее штиблет, и егерские полки стали единственными подразделениями, которым не была навязана красивая, но неудобная обувь. Правда, ни о какой маскировке при такой пёстрой форме речь уже не шла. Ею пожертвовали в пользу столь любимого Павлом военного лоска.

– Что за дело? – поинтересовался Карягин у Лазарева, когда всадники отъехали на почтительное расстояние, и шум Терека не позволял лишним ушам, даже окажись они рядом, расслышать разговор за шумом реки.

– Вчера получил уведомление о наших старых друзьях.

– О ком именно, разрешите полюбопытствовать?

– Ермолова помните?

– Алексей Петровича? Конечно же! Любезнейший человек и смелый командир!

– «Любезнейший» сейчас отдыхает от службы в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. А по соседству с ним атаман наш славный – Матвей Платов. Заподозрены в государственной измене! Обвиняются в попытке свержения законного престолонаследника! Граф Зубов, почуяв неладное, «по болезни» отправился в отставку от греха подальше. Вообще, я заметил, что император взялся именно за офицеров, участвовавших в Персидском походе. Словно последний больной зуб, доставшийся ему от императрицы Екатерины, вырвать хочет. Нам-то оставалось только закрепиться на Кавказе. Бескровно завоёванные земли были без боя оставлены, а жертвы, понесённые под Дербентом, оказались напрасны. Я вызвал вас, Павел Михайлович, чтобы предупредить, что любые недовольные возгласы тут же ложатся на стол императору в виде доносов. Гудович, при всём его героизме, – ставленник императора Павла. Будьте осторожны. Пока что разбирательства не коснулись только действующих офицеров, оставшихся здесь, на Кавказе. И должно сделать нам так, чтобы и в дальнейшем наши офицеры не пострадали. Особенно молодёжь! Проследите за ними, возьмите под свою опеку!

– Генерал Булгаков, вновь назначенный командир нашей 19 дивизии, знает об этом?

– Он-то мне обо всём и рассказал. Сейчас вынужден выслуживаться перед Гудовичем. Особенно генерал просил остерегаться статского советника Коваленского, который является ушами и глазами императора Павла.

Всю ночь впечатлительный Карягин не мог уснуть. Его волновали судьбы друзей, с которыми он так породнился в Персидском походе, предупреждённых им об угрозе Котляревского и Лисаневича, о самом Лазареве. Во сне ему явился Вани Атабекян, куда-то звавший его. Вспышки боя сменялись стонами раненых. Наседавшая со всех сторон персидская конница была несметна по количеству. Он стрелял и колол противника, всё посылая и посылая за помощью к своему другу князю Цицианову. Дурной сон прекратился лишь под утро. Был ли он пророческий или просто впечатления минувших дней спрессовались в кровавую картину, Павел Карягин не знал. Как не знал и того, что именно в этот день, 13 октября! 797 года, его друг князь Цицианов по состоянию здоровья вышел в отставку. Лазарев оказался прав: ни Цицианову, ни Ермолову, ни Платову новый император никак не мог простить верность своему главнокомандующему графу Зубову в Персидском походе.

Оставшись без любимого дела, боевой генерал Павел Цицианов, живший, дышавший армией, вынужден был покинуть столицу и уединиться в своём имении, в одной из деревень Минской губернии, которую ему за окончательный разгром польской армии во время Варшавского восстания подарила Екатерина II.

Оказавшись в непривычной для себе среде, сменив военный китель на барский халат, Цицианов начал откровенно чудить. Не зная, чем занять своё время, бравый генерал обзавёлся пчёлами, построил пасеку и начал торговать мёдом. Так уж, видимо, устроен деятельный и умный человек, что всё, за что бы он не брался, получается у него хорошо. Вскоре меда Цицианова прославились на всю Россию, и к нему стали заезжать бортники и пасечники, чтобы узнать секрет княжеских медов.

– А никакого секрета нет! – отвечал им князь-жизнелюб. – Просто я скрестил кавказскую пчелу с нашей европейской. Видели бы вы, господа, какие на Кавказе пчёлы! А меда! Мой мёд – это тьфу! Так, сладенького к чаю, а уж на Кавказе мёдом и лечат, и кормят, и даже гадают на меду. А пчела! Какая там пчела! Злая, хуже горца, но плодовитая!

– Как же! – попытался убедить его один из соседей-помещиков. – У меня огромный доход, получаемый от пчеловодства. Причём доход этот столь велик, что превышает оброк, который платят мне мои крестьяне. А их более ста в деревне.

– Охотно вам верю, – возразил Цицианов, – но смею утверждать, что такого пчеловодства, как у нас в Грузии, нет нигде в мире.

– Почему так, ваше сиятельство?

– А вот почему, – ответил Цицианов, – да и быть не может иначе: у нас в Грузии цветы, заключающие в себе медовые соки, растут, как здесь крапива, да к тому же пчелы у нас величиною почти с воробья; замечательно, что когда они летают по воздуху, то не жужжат, а поют, как птицы.

– Какие же у вас ульи, ваше сиятельство? – спросил удивлённый пчеловод.

– Ульи? Да ульи, – отвечал Цицианов, – такие же, как везде.

– Как же могут столь огромные пчелы влетать в обыкновенные ульи?

Догадавшись, что с громкими метафорами он перегнул, Цицианов, тем не менее, ничуть не изменившись в лице, ответил:

– Здесь о Кавказе не имеют никакого понятия. Вы думаете, что везде так, как в России? Нет, батюшка! У нас в Грузии отговорок нет – хоть тресни, да полезай!

Вскоре о Цицианове стали ходить анекдоты. Впрочем, он и сам не раз давал повод посмеяться. В совершенстве владея русским словом и имея яркое воображение, князь сам рождал анекдоты. Между прочими выдумками Цицианов рассказывал, что однажды за ним бежала бешеная собака и укусила его за ногу и оторвала часть камзола. В сердцах князь, не дожидаясь камердинера, швырнул в угол разорванные рейтузы и камзол, после чего завалился спать. На следующий день камердинер прибежал с криком:

– Ваше сиятельство, извольте выйти в уборную и посмотрите, что там творится!

– Воображаю себе: мои покусанные собакой фраки взбесились и скачут! – преспокойно ответил князь и как ни в чём не бывало уснул.

Не столь весело сложилась судьба виновника персидских побед графа Зубова, отстранённого от службы, который с тех пор был вынужден жить под присмотром полиции в своих имениях в Курляндии. Благодаря усилиям исследователя Кавказа А. В. Потто удалось установить, что в 1800 году Зубов вновь был принят на службу в чине генерала от инфантерии и назначен сперва директором второго кадетского корпуса, а потом членом Государственного Совета. Из братьев Зубовых он оказался единственным, кто воспротивился заговору против императора Павла I. Александр эту верность оценил и не тронул покалеченного морально и физически героя былых времён. В этом звании граф и умер 21 июня 1804 года на тридцать четвертом году жизни. Прах графа Валериана Александровича и ныне покоится в Сергиевской пустыни, близ Петергофа. Над его могилой впоследствии была воздвигнута каменная церковь во имя мученика Валериана, а при ней устроили особое помещение для тридцати солдат-инвалидов.

Другой герой нашего повествования Алексей Петрович Ермолов по возвращении в Россию был назначен сначала в артиллерийский батальон генерала Иванова, а в январе 1797 года переведен в батальон генерала Христофора Эйлера, где командовал артиллерийской ротой, расквартированной в городе Несвиже Минской губернии.

Служба шла, введённые Павлом новые военные порядки были непонятны офицерам, закалённым в боях у южных границ Российской империи. Так или иначе, оперившиеся «птенцы» Потёмкина, к числу которых принадлежал и Ермолов, осмелились между собой высказаться по поводу, как им казалось, самодурства Павла по отношению к армии. На самом деле император просто хотел поставить русскую армию на новые рельсы управления, которые улучшали дисциплину, а соответственно, управляемость подразделениями в бою. Многие историки пишут, что своими решениями Павел убил самобытную русскую военную культуру. Однако стоит заметить, что то разгильдяйство, к которому привыкло офицерство с екатерининских времён, делало русскую военную машину неуправляемой. От этого следовало отступить, модернизировав армию, собрав части полков, разбросанных по всей Руси великой в боеспособные подразделения, подготовить новые виды вооружения, учебные центры (при Екатерине кадетские корпуса были предоставлены сами себе). Этот сложнейший комплекс мероприятий требовал от каждого офицера не только внутренней дисциплины, но и дисциплины общевойсковой. Павел решил заменить героизм единиц общим профессионализмом. И в этом он был, безусловно, прав! А дворяне-офицеры попросту не поняли планов по укреплению боеспособности их собственных подразделений. Да, были перегибы. И шагистика была, и телесные наказания. Но не от того ли они появились, что иными методами добиться дисциплины было невозможно? На этот вопрос никто что-то не спешит отвечать.

Ермолов – молодой, горячий – попал под воздействие идей своего брата Александра Михайловича Каховского и его друзей, сверстников юного героя. Как следствие горе-заговорщики, а скорее всего, просто сплетники в конце августа 1798 года были подвергнуты аресту.

Судя по материалам дела, все началось с издевательств легкомысленного подпоручика Огонь-Догановского над майором Лермонтовым, который потребовал удовлетворения не от своего обидчика, а от командира полка. Ситуация в Санкт-Петербургском драгунском полку была, как мы увидим, политически напряжённая, и командир полка полковник Киндяков, настроенный, в отличие от Лермонтова, резко антипавловски, очевидно, встал на сторону «своего».

Тогда майор Лермонтов прибегнул к политическому доносу. Вследствие чего «…артиллерийского Эйлера батальона подполковник Ермолов исключен из службы и отправлен тоже на вечное житье в Кострому, где за поведением его велено наблюдать!» – значится в документе.

Но до этого Ермолов был подвергнут аресту 24 ноября 1797 года и сначала направлен вместе с остальными заговорщиками в Петербург в распоряжение генерал-прокурора князя Лопухина и генерал-аудитора князя Шаховского… Император Павел, понимая мотивы юных болтунов, велел прекратить дело, и только настойчивость расследовавшего его тайного советника Линдера, не выполнившего приказ императора, привела к плачевным для Ермолова последствиям.

Находясь под следствием в печально известном Алексеевском равелине, Ермолов со свойственной ему импрессией описал мрачную картину своего пребывания в каземате: «Из убийственной тюрьмы я с радостью готов был в Сибирь. В равелине ничего не происходит подобного описываемым ужасам инквизиции, но, конечно, многое заимствовано из сего благодетельного и человеколюбивого установления. Спокойствие ограждается могильною тишиною, совершенным безмолвием двух недремлющих сторожей, почти неразлучных. Охранение здоровья заключается в постоянной заботливости не обременять желудка ни лакомством пищи, ни излишним его количеством. Жилища освещаются неугасимою сальною свечою, опущенною в жестяную с водою трубкою. Различный бой барабана при утренней и вечерней заре служит исчислением времени; но когда бывает он недовольно внятным, поверка производится в коридоре, который освещен дневным светом и солнцем, не знакомыми в преисподней».

Но ни Лазарев, ни Карягин не знали подробностей ареста своих друзей Платова и Ермолова.

После военного суда Ермолов был сослан в Кострому. Здесь ссылку с ним, как и пребывание в Петропавловской крепости, делил казачий генерал Матвей Платов. Ермолов усердно занимался самообразованием, выучился у местного протоиерея латинскому языку и в подлиннике читал римских классиков, уделяя особое внимание «Запискам о Галльской войне». Костромской губернатор предлагал ему своё заступничество перед государем, но Ермолов оставался в ссылке до смерти Павла. С Платовым дело обстояло иначе.

Незадолго до гибели императора в январе 1801 года он был освобождён и стал участником самого авантюрного предприятия Павла I – похода в Индию.

А в это время в Моздоке полным ходом шло формирование подразделения, которому суждено было окончательно решить судьбу Кавказа. Возглавляемый Лазаревым 18 егерский полк впоследствии стал тем самым русским рычагом кавказской политики, который свернул замшелый камень горского феодализма и навсегда преобразовал Кавказ.

Между тем 24 января 1798 года на 78-м году жизни в своём дворце в Телави скончался царь Ираклий. Современникам он запомнился как мужчина «росту посредственного, характера пылкого, муж непосредственного ума, редко терпелив, удивительно деятельный, сведущ из опытов в азиятской политике, набожен», спал мало, бдил «во всю ночь, отправляя сам дела своего государства» и стремился «народ свой преобразовать по-европейски». Отпевал царя сам грузинский патриарх Иосаф Аргутинский. В открытой галерее на столбах были разостланы персидские ковры, на коих, как полагалось по древнему обычаю, лежали все царские украшения, платье, воинские доспехи, на порфиру были положены сохранившиеся «знаки Андреевского ордена, от российской императрицы Екатерины Ираклию» пожалованные, но «как корону и скипетр увлек из Тифлиса Ага-Мохаммед-хан, то сделанные модели из дерева знаки те заменяли». Царь Картли-Кахетии Ираклий II был похоронен в Мцхета, в кафедральном соборе Светицховели. Падение и разорение Тифлиса, упадок родного царства стали тяжелым ударом для Ираклия II. После ухода Ага-Мохаммед-хана он отправился в Телави и, движимый чувством вины и покаяния, уже никогда не возвращался в Тбилиси. Поход на Гянджу стал последней яркой вспышкой угасающего духа картли-кахетинского царя.

На грузинский престол в свои 52 года под именем Георгия XII вступил его старший сын. Георгий XII, обременённый болезнями, в немалой степени возникшими от излишеств в еде и питье вина, да к тому же отличавшийся невоинственным характером – «тяжел к военным подвигам, миролюбив и склонен к благоустройству», имевший «лицо добронравное и душу откровенную», да к тому же бывший «весьма сведущ в духовном писании», понимал, что ему и его первенцу от первой жены княжны Кетеван Андрониковой – Давиду, который вследствие своей женитьбы на прелестной Елене Семеновне из армянского рода Абамелек, к сожалению, не пользовался поддержкой не только грузинской знати, но даже и простонародья, – им обоим, в отличие от Ираклия II, не выдержать интриг и честолюбивых притязаний членов царского семейства, насчитывавшего в это время почти семь десятков имевших свои уделы персон, готовых искать покровительства при шахском и султанском дворах. К тому же престарелый Ираклий II уступил настояниям своей последней супруги, властной, «сурового вида» царицы Дарии, или Дареджан, и малодушно скрепил своей печатью подготовленный ею царский указ, чтобы теперь власть переходила не от отца к сыну, а по старшинству к братьям. Но основной претендент на наследие Георгия XII, первенец Дарий, лукавый Юлон более думал о власти, нежели о благе родной страны. И если еще в 1784 году «неустройства царства грузинского превосходили всякое понятие», то при слабом правлении Георгия XII они достигли своего апогея. И такая власть могла удержаться только на штыках. Русских штыках.

Изменения в 18-м егерском полку происходили каждый день. Вскоре Карягин стал не просто помощником Лазарева, но во многих случаях успешно заменял своего командира. Незаменимым при штабе полка оказался и Пётр Котляревский, и вскоре, после получения очередного звания, юноша попросился в строевую роту, вызвавшись быть её командиром, совмещая при этом свою новую должность с должностью адъютанта Лазарева. Ещё одну из рот доверили Дмитрию Лисаневичу. Сорвиголове Лисенко достался плутонг штуцерников, чем новый их командир был более чем доволен. Вскоре штуцерники Лисенко, проводящие за строевой и стрелковой подготовкой времени больше всех, стали лучшими стрелками полка. Каждый из них попадал в мишень с двухсот шагов. Полностью доверившись Лисенко, командир полка Лазарев перестал обращать внимание на то, что подчинённые Лисенко стали вести обособленный образ жизни. Единственным временем, когда их можно было заметить в строю, являлось вечернее построение. А в остальное время в пойме реки Кубани, которое они облюбовали как собственный полигон, были слышны нескончаемые выстрелы. Егеря, пока ещё незримо, превращались в грозную, разящую силу, противостоять которой вскоре станет невозможно. Пройдёт всего несколько лет, и на Кавказе не останется противника, достойного стрелков егерского полка.

Первый год правления императора Павла прошёл в муштре и навязывании навыков жёсткой дисциплины. Но многие новые принципы военной реформы Павла оказались весьма полезны и во многом оздоровили армию. По общему духу воинский устав 1796 года был направлен на наведение внутреннего порядка в регулярных частях русской армии, изрядно расшатанного в период многочисленных войн екатерининской эпохи. Многие беспорядки в полках происходили от «несогласия между офицерами», лени, а то и простого отсутствия офицера, приписанного к полку в составе подразделения. Зачатую офицеры «служили» в домашних халатах, в какой-нибудь далёкой усадьбе и даже представления не имели, где в данный момент находится их полк. Новый устав ввёл ежедневные разводы и построения частей, на которых обязаны были присутствовать все офицеры полка. Кроме того, разболтанность офицерского состава простиралась до «упорства противу приказания, спора и рассуждения против оного». Армейская инициатива, рождённая Суворовым, Румянцевым, Потёмкиным, порождала смелые неожиданные решения, но возведённая в ранг самоуправства начинала разрушать саму армейскую иерархию. Поэтому под угрозой «истязания» в уставе напоминалось о должном соблюдении субординации от генерала до младшего офицера, о взаимоуважении чинов и дисциплине между унтер-офицерами и солдатами.

Списки полков были просмотрены: «числившиеся», но не служившие на самом деле, исключены. Записывание дворянских недорослей в гвардию отменено. Отныне дворяне начинали службу в войсках в звании юнкера, как правило, не моложе 16 лет.

Но главная заслуга Павловской военной реформы состояла в систематизации обучения военных, начиная от рекрута и заканчивая старшими офицерами. Появилась целая система передачи знаний и опыта не на поле боя, а в многочисленных военных учебных заведениях, как вновь открытых, так и в старых, реорганизованных Павлом. Это привело к появлению строгой систематической школы обучения новобранцев и постепенного введения их в строй, привлечению к строевым занятиям офицеров и, самое главное, установлению ответственности за упущения и беспорядки в полку не только среди нижних чинов и офицеров, но и среди генералитета.

Как бы это ни казалось странным, но Павловская муштра имела положительное воспитательное значение. Она сильно подтянула блестящую, но распущенную армию, особенно же гвардию конца царствования Екатерины. Щеголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшим на службу, как на приятную синекуру, и считавшим, что «дело не медведь – в лес не убежит», было дано понять и почувствовать, что служба есть прежде всего служба. В итоге в лейб-гвардейском полку из 160 офицеров осталось только 2. На место ушедших в отставку маргиналов были приняты ветераны суворовских и румянцевских походов. Серьёзное внимание было обращено на улучшение быта солдата. Постройка казарм стала избавлять войска от вредного влияния постоя. Увеличены оклады жалованья, упорядочены пенсионы. Вольные работы, широко практиковавшиеся ранее, были строго воспрещены, дабы не отвлекать войска от их прямого назначения.

Особую заботу о себе солдаты почувствовали, когда в подразделениях стали появляться основы полевой медицины. Во всех егерских полках, включая 18-й егерский, наравне с мушкетёрскими было предписано организовать в месте постоянного дислоцирования госпитали, а в полевых условиях – лазареты на 25 больничных мест. Уставом предписывалось «по числу больных содержать бельё, постели, посуду и прочее».

Для образования солдатских детей были учреждены сиротские дома и отделения, откуда выходили юнкера, если дети были благородного происхождения, или в солдаты – если из простолюдинов. По достижении совершеннолетия дети распределялись в части, где служили их родственники. Всего под свою опеку, благодаря усилиям императора Павла I, государство взяло 72 тысячи детей.

Но Павловская военная реформа внесла в русскую армию излишний лоск и церимониальность. Новый устав при этом совершенно игнорировал движения в колоннах при непосредственной поддержке стрелковым огнём, что к тому времени стало неотъемлемой частью тактики российских войск. В уставе был опущен порядок построения в каре, которое в то время служило элементарным строем для действия пехоты против неприятельской кавалерии.

Военная школа Румянцева, Потёмкина, Суворова обладала самым главным достоинством – гибкостью. Усовершенствование в строевом обучении вводились сразу на основе анализа действий противника, получения новых видов вооружения и защиты. Кроме того, учебный процесс зависел от изменившихся условий тактики пехоты, который требовал не только применения новой тактики к местности, не только маневрирования, но и подготовки атаки посредством скученного цельного огня лучших стрелков – егерей. Новый устав слово в слово повторял фридриховский устав, который к тому времени уже безнадёжно устарел. Павел свято верил в магическую силу прусских эволюций, абсолютно не придавая значения стрелковой подготовке солдат и целесообразности того или иного вида оружия каждого конкретного подразделения. Колонна использовалась только для изменения направления развёрнутого фронта, утратив своё самостоятельное значение. Построение пехоты для действий против конницы было совершенно уничтожено.

Тем не менее, несмотря на нововведения, обстрелянные кубанские егеря исправно несли службу под началом своего командира. Уже стало подмораживать, с гор задули холодные ветра, когда поздней осенью 1798 года в полку появился новый солдат, привезший сообщение о назначении Лазарева не просто командиром, а шефом полка. Кроме того, вместе с новой должностью Лазарев был удостоен и очередного воинского звания полковника[69].

Прочитав бумагу, протянутую новобранцем, Лазарев подтянулся:

– Сочту за честь служить его императорскому величеству в новом звании! Как фамилия, солдат?

– Прапорщик Ладинский! – представился юноша.

– Хочешь стать настоящим егерем, храбрейшим из храбрых?

Впечатлённый словами вновь назначенного шефа полка, Ладинский утвердительно кивнул головой.

– Тогда отправляйся, сынок, к Карягину. Да, и передай мой приказ о назначении Павла Михайловича командиром третьего батальона. Бумаги подпишу вечером. Надеюсь, с доброй вести начнётся и дружба с командиром.

По старой привычке, вместо того, чтобы вызвать подполковника Карягина к себе, Лазарев сам явился к нему в палатку. На удивление сегодня в ней было тихо. Новый шеф полка застал её хозяина в крайне мрачном настроении.

– Павел Михайлович, – обратился к нему Лазарев, – собственноручно принёс вам приказ о назначении командиром батальона! Вы так просили избавить вас от штабной работы с бумагами и дать возможность проявить себя в бою. Я выполнил вашу просьбу. Однако не вижу радости на вашем лице. Ещё утром я послал прапорщика Ладинского к вам, чтобы уведомить об этом. Неужели не передал?

– Спасибо, Иван Петрович! Юный прапорщик побывал у меня и сообщил новость, – ответил, поприветствовав командира, Карягин. – Искренне благодарю, однако поводов для радости сегодня нет.

– Что случилось?

– Помните статского советника Коваленского, посланного императором в качестве начальника исследовательской экспедиции?

– А как же!

– Занялся этот господин делами, выходящими за пределы его полномочий. Сегодня батальонный казначей доложил, что вместо выплаты денег на содержание вьючной скотины и обозных лошадей сей Коваленский распорядился выдать суммы за овёс, который уже, якобы, в пути. И движется овёс к нам аж из Рязанской губернии. Не говоря уже о том, что обойдётся нам он в три цены местного, который мы закупаем по станицам у казаков, так ещё и придёт чёрт знает когда!

– Вон оно как? – удивился Лазарев. – Хм, а знаете ли вы, милейший Павел Михайлович, причину столь странной операции?

– Откуда же мне знать? Я ж не интендант! Как, впрочем, и Коваленский!

– А вот я, как шеф полка, с которого спрос за всё и в первую очередь за казённые расходы, знаю причину поведения статского советника. Известна ли вам фамилия рязанского губернатора? Что ж, просвещу: Михаил Иванович Коваленский, единородный брат нашего шустрого статского советника. Коваленский, бывший секретарем военной комиссии и прогнанный императрицей за хищения и подкуп, назначен теперь губернатором в Рязани. И всё благодаря своему брату, такому же негодяю, к несчастью, приквартированному к нам, который дружен с Грибовским, начальником канцелярии Платона Зубова. Зубова нет, а Грибовские, Коваленские и прочие деятели остались. И не сковырнуть этих паразитов там в столице. Но здесь, на Кавказе, другое дело. Я этому мошеннику покажу, где раки зимуют! Ишь, чего вздумал? В казну полковую полез наживаться! Будет тебе нажива, мошенник. Слушай меня, Павел Михайлович, отныне, согласно новому уставу, наказание положено за малейшую провинность. Я на многие огрехи сквозь пальцы смотрю, чтобы своих солдат, своих боевых товарищей по мелочам не тревожить, но этого Коваленского в покое не оставлю! За каждую мелкую провинность рублём будет наказуем. Я из него всю его подлую душонку вместе с его сребрениками вытряхну! Своего солдата грабить не позволю!

Лазарев, ставший шефом полка, прекрасно понимал, какая ответственность легла на его плечи. Вступивший в 1796 году на престол Павел I в числе прочих преобразований по образцу прусской армии в корне изменил и понятие шефа полка. В конце XVIII – начале XIX вв. и полковой шеф, и командир полка назначались и снимались только по высочайшему приказу. По новым воинским уставам от 29 ноября 1796 года шеф считался старшим в полку начальником, действительно ответственным за полк и за всякого рода упущения в нем, как по строевой службе, так и по военному хозяйству. Таким образом, значение шефа в то время вполне соответствовало современному понятию о должности командира полка. Кроме того, шеф, как и другие офицеры, был не только включен в штатное расписание, но и обязан был постоянно находиться при полку, в отличие от екатерининских времен, когда шеф, как правило, лишь изредка наведывался в «свой» полк. Значение же полкового командира тогда соответствовало нашему понятию о деятельности заместителя командира полка, имеющего большие полномочия контрольного и исполнительного характера, но весьма ограниченного в проявлении инициативы; словом, полковой командир был в то время старший после шефа в полку офицер, имел под своей командой следующий за шефским батальон, который и носил его имя; в служебной своей деятельности он имел общее наблюдение за исполнением в полку установленных законом правил, ведал же главным образом «фрунтовым образованием» офицеров и нижних чинов, в точности исполняя все приказы и распоряжения шефа и замещая его в случае отсутствия.

Коваленский, используя свои связи, появился на Кавказе не случайно. Большой войны не предполагалось, российские войска отошли за Линию, при этом перемены в войсках, а соответственно, связанные с этим крупные финансовые затраты, можно было пропустить через свой карман, в котором, безусловно, многое осело.

Георгий XII, сын Ираклия II, стал царем Картли и Кахетии 18 января 1798 года. Едва вступив на престол, Георгий XII начал метаться между притязаниями на Грузию как нового персидского владыки, так и султана Оттоманской Порты, уже собирая к обоим тайные посольства и бомбардируя непрерывными посланиями посла при русском дворе князя Герсевана Чавчавадзе и находящуюся там же депутацию под руководством своего тестя – князя Цицианова, чтобы поторопить Павла I признать Георгиевский трактат. Лишь полгода спустя, 23 августа 1798 года, Павел поздравил Георгия XII грамотой со вступлением на престол, заметив, что теперь ожидает формального прошения об утверждении вассала на троне «по силе Георгиевского трактата».

Такое длительное молчание Павла объясняется лишь одним: российский император давал время картли-кахетинскому царю проявить себя, чтобы впоследствии решить, с каких позиций строить политику на Кавказе. Если новый грузинский царь окажется сильной фигурой, наподобие Ираклия II, тогда о южных границах можно не переживать. Но, скорее всего, Павел знал или предвидел, что ослабленная войнами Грузия была уже не способна функционировать как самостоятельное территориальное образование.

Разоренная Ага-Мохаммед-ханом и терзаемая внутренней враждой представителей царского дома Грузия была даже не в состоянии защитить себя. Георгий отлично это сознавал и тотчас же по вступлении на престол стал хлопотать о принятии Грузии в подданство России.

«Исполненный благоговейных чувств к государю, моему повелителю, – заявил в ответ на поздравление российского императора Георгий XII, – я почитаю возможным принять эти знаки царского достоинства не иначе, как учинив присягу на верность императору и на признание его верховных прав над царями Кахетии и Картли».

Это прошение было послано карталино – кахетинским повелителем в Петербург в ноябре 1798 года, и 29 декабря Павел I издал устный указ об изготовлении для нового грузинского царя знаков инвеституры. Корона, скипетр и сабля были срочно исполнены в Петербурге «галантерейным художником» Терменом и золотых дел мастером Лихтом. Сверх того Георгию XII, его супруге Мариам и царевичу Давиду Георгиевичу были отправлены высшие ордена Российской империи. Последний грузинский царь фактически расписался в собственной беспомощности. Грузия начала движение в сторону присоединения к России.

За прошедшие почти что два года своего правления русский император убедился, что Кавказ – это не тот регион, проблемы которого поддаются длительному «замораживанию». В Картли-Кахетии, правитель которой Георгий XII – человек не без достоинств, но не выдерживавший никакого сравнения со своим отцом, феодальные междоусобицы и дворцовая политическая борьба приняли небывалые масштабы. У Георгия XII не было ни войска, ни казны, ни авторитета, ни реальной власти. Родные братья нового царя, открыто и решительно оспаривая его права на престол, искали помощи на стороне, чем провоцировали прямое вмешательство во внутренние дела Картли-Кахетии соседей – закавказских и дагестанских ханов, Персии, Турции. Воцарившиеся в стране хаос, анархия и упадок ставили под вопрос само её существование.

Над Восточной Грузией вновь нависла зловещая тень «каджарской угрозы», олицетворяемой новым иранским правителем Баба-ханом, который был достойным продолжателем имперского курса своего дяди, а со временем даже превзошел его в агрессивности. Первым «дипломатическим» демаршем Баба-хана было обещание разорить Грузию дотла, если Георгий XII откажется стать его вассалом.

В очередной раз грузинский царь обратился в Петербург с просьбой оказать ему срочную военную помощь, иначе он вынужден будет признать над собой власть шаха. На этот раз долго ждать ответа не пришлось. По-видимому, Павел I понял, что дело принимает для России слишком серьёзный оборот, чреватый безвозвратной потерей Грузии, а значит – авторитета и влияния во всем закавказском регионе. Признаки такой тенденции были налицо.

Преодолев внутренние сомнения, в апреле 1799 года русский император наконец решился возобновить Георгиевский трактат и послать в Картли-Кахетию трёхтысячный корпус с артиллерией. Но к этому времени уже Георгий XII ставил вопрос шире – о полном слиянии своего царства с Российской империей. Георгий XII под видом благодарения сюзерену отправил в Петербург посольство с тайным наказом: устно передать Павлу I о желании отречься от престола в пользу российского монарха. Картли-кахетинский царь не видел другого способа увести Восточную Грузию от края пропасти. Сын Ираклия II просил лишь об одном – сохранить за Багратидами номинальный статус династии – пусть не правящей, а лишь царствующей. Павел I просьбу Георгия XII исполнил.

За довольно длительное время нахождения на одном месте егерь Гаврила Сидоров пообвыкся. Несмотря на свой почти что пятидесятилетний возраст выглядел он молодецки, что позволило ему ухаживать за одной довольно приятной осетинкой, матерью троих детей, отец которых погиб в горах от рук лезгин, защищая свою отару. Сёмыч, определённый к этой тридцатипятилетней женщине на постой, даже со своим небольшим жалованием стал для неё хорошей подмогой. Красавица-осетинка положила глаз на статного егеря. Вскоре намечалась свадьба. Сёмыч носился по городу в поисках всего необходимого для сватовства, когда под мостом через Терек обнаружил Лисенко с его штуцерниками.

– Куда путь держишь, служивый? – окликнул его Лисенко.

– Да вот, жёнку себе подыскал. Хлопоты свадебные… – как-то неуклюже ответил Гаврила.

– Какая свадьба? – удивился Лисенко. – Мы же в Грузию выступаем! Не слыхал?

– Как в Грузию? А как же моя Нина?

– Вернёмся – женишься!

Новость, которая расстроила Гаврилу Сидорова, обрадовала шефа 18-го егерского полка Лазарева.

– Наконец-то и нам дело сыскалось! – сообщил, вваливаясь в небольшую комнатку Карягина, снятую им у старого еврея в центре города, Лазарев другу.

– Да, за два года мы знатно подготовили солдатушек. Можно сразу в бой. Значит, возвращаемся…

– Да, Павел Михайлович. И обратно в Грузию. Сколько мы по Кавказу уже бродим туда-обратно? Почитай пятнадцать лет горы преодолеваем.

– Новый царь хоть достоин Ираклия?

– Георгий унаследовал лучшие свойства своего отца и мог бы доставить благоденствие стране, не поставленной в столь тяжкие условия, как Грузия. Ещё будучи царевичем, он пользовался уже большой популярностью, которую увеличила ещё его первая жена, заслужившая редкую народную привязанность. Георгий женился двадцати одного года от роду на тринадцатилетней Кетевани, дочери казахского моурава Андроникашвили, при обстоятельствах несколько романтического характера.

Рассказывают, что когда Георгий посетил Кахетию и был в гостях у моурава, случилась тревога: лезгины показались на Алазани. Молодой Реваз Андроник во время преследования неприятеля был ранен в колено, но имел мужество рассказать это только по возвращении домой. Георгий был в восторге от легендарной храбрости и благородного характера князя и тут же просил руки Кетевани, его сестры, так как отца девицы тогда в живых уже не было. Эта невеста Георгия и была та самая неустрашимая героиня, которая, следуя в Картли в сопровождении трехсот кахетинских всадников, вступила в схватку в Гартискарских теснинах с сильным лезгинским отрядом.

Неустрашимая девушка взяла на себя руководство боем и разбила лезгин, перешедших к обороне, трижды укреплявшихся, но, тем не менее, потерпевших поражение. Когда после этого Кетевань прибыла в Тифлис, Ираклий встретил свою будущую невестку пушечной пальбой и иллюминацией. Это было в 1778 году. Брак царевича праздновала вся Грузия, но, к сожалению, Георгий не долго наслаждался своим семейным счастьем. Через четыре года Кетевань скончалась. С большой пышностью совершилось погребение безвременно угасшей царевны, составлявшей красу царского дома и гордость грузинского народа. Георгий пожелал предать её тело земле в монастыре Гареджийской пустыни. Был июнь. Печальная весть разнеслась по Грузии, и народ со всех сторон начал стекаться на погребение любимой царевны. Три митрополита со своими знаменами и хоругвями встретили усопшую на самой границе Гареджийской лавры. Тогда-то, говорят, Ираклий, в порыве печали, произнёс над гробом усопшей слова: «Вот когда погиб дом мой!» Не дай Бог, чтобы они стали пророческими.

Заканчивался октябрь 1799 года, когда неожиданно для всех активизировался статский советник Коваленский. Рассчитывая попасть ближе к грузинской «кормушке», он, прикрываемый своими друзьями-покровителями в Петербурге, стал вести себя откровенно нагло. Его необузданную меркантильность, скрытую под маской заботы о кавказских полках, попытались пресечь Лазарев и Карягин, на что Коваленский тут же отреагировал, отослав генерал-лейтенанту Кноррингу жалобу на Лазарева и Карягина. «За сим, к чувствительному моему прискорбию, по милостивому и благосклонному в. пр. ко мне расположению, должен вам объяснить, что я имею иногда неприятную с Иваном Петровичем встречу; не взирая на всякое мое ему, по известному вам моему характеру, снисхождение и удаление от присвоения себе не принадлежащего преимущества. Ему кажется, что я вмешиваюсь без прав в попечение о продовольствии и доставлении возможных выгод войскам его начальства дело долгослужения моего, и такое, за которое казалось бы должно быть ему благодарным…», – кляузничал он на Лазарева, который не мог открыто противостоять набиравшему вес пройдохе, но приказавшего интендантам не допускать Коваленского ни к казне, ни к фуражу, ни к провизии. А от полкового бюро держать на расстоянии пушечного выстрела. Досталось в этой жалобе и Карягину: «…Со всем тем я равнодушен остаюсь и оставаться буду, не даю ни малейшего повода к завлечению в какую-либо историю, но чувствительно для меня то больше, что некоторые из штаб и обер-офицеров, кои по дружбе и любви меня посещают, начинают чувствовать род некоего гонения: – подп. Карягин, под претекстом небытия один раз при разводе, оштрафован вычетом месячного жалованья…»[70]

Ситуация обострилась до того, что Лазарев вместе с командирами батальонов стал искать способ избавиться от Коваленского. Спас его случай. В начале ноября Павел I изъявил согласие на присоединение Картли-Кахетии к России и, номинально оставляя престол за царем Грузии, назначил командующим войсками на Кавказской линии и в присоединенной Грузии генерал-лейтенанта Кнорринга. Для обороны Тифлиса от нападения горцев и поддержания русской власти в Грузию решено было отправить 18-й егерский подполковника Воейкова и мушкетёрский Кабардинский генерал-майора Гулякова полки под общим начальством Лазарева, получившего по случаю звание генерал-майора. В качестве полномочного министра отправился и статский советник Коваленский, везший царю корону и прочие знаки царской инвеституры, так как все драгоценные регалии для коронации грузинских царей были похищены во время нашествия Ага-Мохаммед-хана.

Сразу после принятия должности шефа 18-го егерского полка общего руководства нового похода в Грузию Лазарев первым делом распорядился выдвинуться передовым ротам по Военно-Грузинской дороге, чтобы привести её в порядок и подготовить для безопасного перехода обеих полков через Кавказские горы.

– Это не Военно-Грузинская дорога, а какое-то военно-грузинское бездорожье! – ворочая валуны, ворчал Гаврила Сидоров.

– Сёмыч, да ты не о себе, а о своих друзьях подумай! – подбадривал его Лисаневич, наваливаясь плечом на камень вместе со старым егерем. – Небось хочется на север, домой! А посылают на юг, в Грузию!

– В Моздок мне хочется, к своей Нино! Вот истинные мои желания! – нахмурившись, пробурчал Гаврила.

– Да ты не серчай, Сёмыч! – подбадривал его Лисаневич. – Вот вернёмся из похода – женишься на своей Нино! Даю слово офицера!

– Да только дано ли будет вырваться из цепких лап смерти до того, как увижу свою зазнобу! Обидно будет помирать, когда только нежность женскую, ласковость её слова да душевное тепло почувствовал. А её детки «тятей» меня величают. Своих-то у меня нет, так хоть её, моей Ниночки, деток поставлю на ноги!

Наконец-то валун с грохотом понёсся в пропасть. Очередной участок дороги был очищен. С работой егеря и мушкетёры справились вовремя. Темнело. Повалил густой мокрый снег, а до палаток оставалось ещё не менее часа пути.

– Ружьё держать сухим! – следуя букве нового устава, строго приказал Лисаневич. – От его состояния не только ваша, но и жизни товарищей зависят!

Егерская рота и рота кабардинских мушкетёров спускались в колонне одна за другой. Две навьюченные повозки медленно тащились вниз по, казалось бы, бесконечной дороге. Горы высились чёрными стенами. С другой стороны шумела быстрая горная беспощадная река. Здесь, в этих горах, обитали добрые духи-ахуры и злые великаны-дэвы, охраняющие свои несметные сокровища, спрятанные под землёй. Горы пугали своей величиной и в то же время манили своей чистотой и неизведанностью. Сёмыч шёл, погружённый в свои мысли о детках и о Нино. Тем не менее, это не означало, что он потерял бдительность. Его чуткий слух автоматически фиксировал каждый звук, а глаза невольно поднимались вверх с каждой вспышкой молнии. Гроза со снегом – редчайшее явление, которое можно было встретить только в горах. Зрелище, которое поэты и художники описывают с восторгом, русскому солдату было не по душе. Незаметно роты егерей и мушкетёров в темноте поравнялись и перестроились в две параллельные колонны.

– О, милейший мой наставник! – раздался знакомый голос из рядов мушкетёров.

Гаврила повернул голову и заметил юношу, с которым познакомился по дороге на Кизляр незадолго до Персидского похода графа Зубова. Как давно это было… А юноша, похоже, уже офицер?

– Моё почтение, господин… простите, не могу разобрать звания! – поприветствовал своего старого знакомого Сидоров.

– Поручик первой роты Кабардинского мушкетёрского полка Иосиф Антонович Монтрезор! – представился юноша. – Временно прикомандирован к вашему полку в качестве комиссионера.

– Иосиф Антонович… – задумчиво повторил Гаврила. – Откуда родом-то будете?

– Из Новороссии. Город Екатериноград. Слыхали о таком?

– Город матушки Екатерины? Никогда там не был… – прохрипел простуженный Сёмыч, с трудом перебрасывая штуцер на другое плечо.

– Устал, Сёмыч? – оторвал егеря от воспоминаний подъехавший на коне Лисаневич.

– Да вот, приятеля встретил. А он уже в поручиках. Благородие, стало быть! – резюмировал Сёмыч.

Лисаневич и Монтрезор, представившись друг другу, остаток пути в лагерь провели в разговорах. Ничто не раскрывает душу человека так, как холодная ночь и долгая дорога домой. Из беседы со сверстником унтер-офицером Дмитрий Лисаневич узнал, что Монтрезор был из дворянского рода, уходящего корнями к Клавдию де Бурдейль, графу де Монтрезор, сын которого выехал в начале века из Франции в Речь Посполитую. Затем, продав замок в долине реки Луары[71], разорившийся сын офицера Антон Монтрезор вступил на российскую службу, надеясь смелостью снискать себе доброе имя и поправить свои финансовые дела. Непрекращающиеся войны в течение всего сорокалетнего правления императрицы Екатерины предоставили такую возможность. Вскоре французу за его подвиги были дарованы земли на Киевщине и в Курской губернии. Он обзавёлся семейством. Но очередная война вынудила покинуть новый дом и детей.

– А ведь в некотором смысле я являюсь крестником Александра Васильевича Суворова, – поведал Лисаневичу свою дальнейшую историю Монтрезор, уже в палатке Карягина, который пригласил молодых людей отогреться и поужинать с ним. – Мой отец служил в русской армии много лет и некоторое время нёс службу в канцелярии Суворова, будучи товарищем одному из самых верных людей генералиссимуса – майору, греку Семёну Ставраки, адъютанту Александра Васильевича. Отец погиб в бою. Мать, любившая отца нежно и преданно, не вынеся утраты, также скончалась. Тогда Суворов посоветовал бессемейному Ставраки усыновить меня и двоих моих братьев. Полководец посодействовал в зачислении нас в специальное учебное заведение – Корпус чужестранных единоверцев. Оно было учреждено императрицей Екатериной II. Это заведение было создано для воспитания в русском духе детей-сирот – армян, грузин, греков и представителей других народностей. Планировалось, что мы станем чиновниками в новых областях империи. Но Россия всегда нуждалась в хороших офицерах больше, чем в плохих чиновниках, и нас, воспитанников корпуса, направили на военную службу. После обучения я расстался со своими братьями – Антоном и Семёном. Слышал о них мало, переписка затерялась. Я же получил чин прапорщика в войне с Турцией, а через год повышение до поручика. С тех пор отличиться случая не было, так и хожу в поручиках.

Наслаждаясь суровым солдатским уютом палатки, ни Карягин, ни Монтрезор не знали, да и знать не могли, что судьбы их в дальнейшем пересекутся и сплетутся воедино в вензеля аксельбантов военной славы Российской империи.

Звонкий горластый рожок разбудил лагерь. За спиной остался последний участок дороги с завалами. Близился конец столетия. Окончился славный век Екатерины! Российские полки, преодолевая стужу и метель, двинулись на юг, в Грузию, навстречу вечной неувядаемой славе.

К концу ноября 1799 года 18-й егерский и Кабардинский мушкетёрский полки преодолели Главный Кавказский хребет.

Русской армии предстояло торжественно вступить в Тифлис. Ровно шестнадцать лет спустя Павел Михайлович Карягин готовился вновь пройти по булыжным мостовым города с надеждой, что вновь, как и в далёком 1783 году, жители города с каким-то магическим восторгом будут повторять одну и ту же фразу: «Это русские принесли нам свою зиму!»