Если пуля влёт пошла – ни к чему поклоны!

Мы рассвет раскрасим кровью на заре —

Это в наступлении русские колонны,

Это смерть в штыки берёт русское каре!

Утро в горах! Как ты прекрасно и многолико… Первые лучи солнца, едва коснувшиеся черепицы крыш Дербента, окрашивают город в цвета выстоявшего вина. В горах всегда хочется жить и петь. Хочется носиться по молодой изумрудной траве, подставляя тело объятиям ветра. Хочется взглянуть на мир с той высоты, откуда за нами наблюдает Бог.

Лошади неслись вдоль по склону. Казалось, они, как и всадники, наслаждались свободой. Свободой, которую люди всегда ограничивали. Сейчас эти двое, что пришпоривали их ещё недавно, стоят у края обрыва и в чём-то клянутся друг другу. Кажется, им неведом страх. Они забыли прошлое и не интересуются будущим. Есть двое. Мужчина и женщина. Север и юг. Русский и дагестанка. Простой офицер и повелительница города, краса своего народа.

– Ты спасла меня, Вике! Ты вернула меня к жизни!

– Паша, это ты подарил мне настоящую жизнь и право быть женщиной – желанной и любящей.

– Как долго нам быть ещё вместе? Раны мои зажили, от Зубова нет вестей… Поедем в Россию! Как закончится война – в отставку. В деревню, к матушке…

– Когда она закончится? Ага-Мохаммед-хан выступил в поход. К осени здесь появится… Говорят, вы, русские, отличаетесь верностью своим жёнам?

– Вике, будьте моей женой!

– Я помолвлена, ты же знаешь, Паша!

Карягин знал, что вчера от сына Омар-хана приехали посланники-кунаки. Будучи в карауле, он слышал разговор с ними своенравной Вике.

– Не быть мне женой аварского хана! Нас обручили в невинном детстве. Я жениха своего в глаза не видывала. И если раньше он сватался к женщине подневольной – почти рабыне, – то сейчас делает предложение самой правительнице Дербента. Раньше я не могла ответить отказом. Сейчас – могу! Омар-хан – враг России, а я – её друг. Дербент станет щитом русского Кавказа на Каспии. Город живёт за счёт торговли, и я намерена развивать её со своими северными соседями, чтобы процветания достиг каждый житель города. А вы езжайте и передайте своему дикому правителю, чтобы дальше гонялся по горам за чужими отарами. Я за вора овец замуж не выйду!

– А как же быть с приданым, обещанным отцом вашим, Фатх Али-ханом? Там без малого 200 000 золотых… Отец ваш в знак сговора отдал 100 000 аварскому правителю. Но остальные…

Пери Джахан-ханум брезгливо открыла сундук, стоявший перед посланниками.

– Здесь ещё 100 000. Мы в расчёте с ханом. Он получает приданое, но не получит сердце той, за кого это приданое отдано!

Это был отказ. Отказ тем более оскорбительный, что исходил от женщины, мнение которой, как правило, на Востоке никого не интересовало. Вике откупилась от помолвки деньгами, которые могли бы взять себе на правах победителей русские. Но деньги русская армия не тронула. На них Вике купила себе свободу. Карягину хотелось верить, что не только для себя одной, но для них обоих.

– Помолвка расторгнута, – произнёс Карягин. – Вы свободны в своих действиях!

– Ах, милый мой Паша! Если бы это было так…

– Что же вас держит, Вике?

– Я мусульманка! Ты – православный. Даже думать о тебе – для меня смертный грех!

– Примите христианство! Отрекитесь от правления!

– Не могу. Эту судьбу для меня выбрал Аллах. Я не могу предать веру. Не могу оставить народ, который верит мне! Я не могу предать отца, свой род! Ты же не хотел бы жить с изменницей?

Они спускались молча по склону, держась под руку. Со стороны казалось, что супружеская чета прогуливается в окрестностях города.

Карягин взял в свою руку ладонь Вике и поцеловал кончики пальцев. Человечество, что ты знаешь о любви? Страстные объятья, стоны удовольствия в ночи, ревнивые скандалы, безумные поступки… Разве всё это любовь? Нет. Любовь – это вечное стремление к недостижимому. Это сны о единственной в сырой палатке вместо равнодушия в тёплом супружеском ложе многих лет совместной жизни. Это лёгкое прикосновение к кончикам пальцев горячих мужских губ вместо выяснения, сколько раз за ночь можно пережить оргазм. Это вера в то, что всё будет, вместо знания того, что всё было. Любовь – это жертва собой во имя счастья той, которая об этой жертве, может, никогда не узнает и уж навряд ли оценит. Любовью можно утешиться в последний момент жизни, когда ты – весь израненный, пронзённый болью, – потерял веру в саму жизнь. А кружка молока из рук любимой, неизвестно откуда взявшейся здесь, станет высшим проявлением этого чувства. Ты не ужаснёшь свою любимую даже уходом из этой жизни. Попросишь позвать молодого адъютанта, а когда они вместе вернутся, увидят лишь твоё остывающее тело и лёгкую улыбку на лице.

– Господин подполковник, вам велено явиться к генералу Савельеву! – прорезая тишину дня, раздался звонкий голос Котляревского.

– Ты откуда здесь взялся? – удивился Карягин.

– Всё утро по горам бегаю, вас ищу! Насилу нашёл! Лошадкам спасибо – подсказали своим ржанием, где вы находитесь!

Когда Карягин, Котляревский и Вике спустились в город, был уже полдень. Город заметно оживился, и причину этого оживления очень скоро Карягин узнал во дворце Нарын-Кале у генерала Савельева.

Когда подполковник вошёл в комнату генерала, там уже толпились все высшие офицеры. Через минуту генерал сделал заявление:

– В связи с тем, что пути снабжения нашей армии подверглись неоднократным нападениям местных горцев, граф Зубов приказал выделить отряд для сопровождения очередного нашего транспорта. Сия миссия поручается подполковнику Лазареву и батальону его егерей. Приказываю выступить утром по готовности обоза. За сим приготовиться к выступлению. Более не смею вас, господа, задерживать. Попрошу лишь остаться господина Карягина.

Когда комната Савельева очистилась, старый генерал подозвал подполковника к себе.

– Павел Михайлович, ни для кого не секрет ваши чувства к правительнице города. Я не хотел бы вмешиваться и предостерегать вас – это не моё дело. Но обстоятельства складываются так, что не могу оставить вас в неведенье о готовящейся помолвке Пери Джахан-ханум.

– Она, ваше превосходительство, вчера дала отставку аварскому хану.

– Сие мне ведомо. Речь идёт не о нём. Вот прочтите. Сегодня получил от графа Зубова.

Савельев протянул Карягину письмо. Егерь раскрыл его и прочёл: «По измене Шейх-Али, дербентская и кубинская провинции остаются без настоящего и прочного обладателя, а без того обитатели не могут иметь основательной в своем благосостоянии уверенности, то ныне, по обнажению передо мной сущего положения занимаемых нашими войсками областей и причин связей их и способов к упрочению оных, предполагал бы я, восстановив в Кубе законного сына Фет-Али-хана, Гасан-бека, дочь его, Фет-Али-хана, дербентскую правительницу соединить с Мегтием бойнакским, коему отец уступает титло, право и все владения шамхальские и который – по положению сих владений, близкому к нашим границам и открытому, – никогда не может отбыть от нашей зависимости. Прочное и выгодное усиление в том краю такого владельца, учиня его дербентским ханом, может служить к соединению Ширвана с Дагестаном и на настоящие и будущие времена, по многим невместимым здесь соображениям, может быть весьма нам полезно и безопасно, когда дербентская крепость будет нами занимаема.

Вследствие чего прошу вас, сообразя все известные относительно сочетания Мегтия с дербентской правительницей и введения его во владение Дербентом обстоятельств, внутреннее положение дербентской области и отношения оной внешние (я разумею связи с Кубой и с горцами посредством Кюринской провинции), уведомить меня в подробности, не утаивая и не уменьшая тех препятствий, кои при сем предвидеть можете, – но не чините предложений».

«Вот и жених нашёлся!» – пронеслось в голове у Карягина.

Глядя на своего верного подполковника, Савельев сочувствовал ему. Но как командир понимал, что перспектив у Цветка Дагестана и егеря нет. Савельеву казалось, что так будет лучше. Пусть узнает новость от своего командира.

– Зачем это делается? – подавляя чувства, спросил Карягин.

– Сочетая Мехтия браком с Пери Джахан-ханум и поставив её брата Хасана ханом в кубинской провинции, граф Зубов надеется, что они по родству и по взаимным интересам будут находиться в постоянном союзе и удержат горцев от неприязненных действий против России и своих собственных владений. Что касается усиления шамхала присоединением к его землям новой провинции, главнокомандующий не находит в этом усилении ничего противного пользам нашего правительства. Хотя шамхал и приобретает значительный перевес над прочими дагестанскими владельцами, но ввиду того, что владения его открыты и прилегают к нашим границам, а в Дербенте предполагается наличие постоянного гарнизона, граф Зубов решил, что совокупность этих причин достаточна для того, чтобы шамхал сохранял отношения верного подданного России. Это большая политика, Павел Михайлович. Я искренне жалею, что на второй чаше весов оказались ваши возвышенные чувства. Однако же, мы солдаты! И принадлежим, прежде всего, Родине и матушке нашей Екатерине. Потом уж себе. Готовьтесь выступать в распоряжение генерала Булгакова. Честь имею!

И Савельев, и Карягин понимали, что Зубов форсирует события, стремясь как можно скорее укрепиться на новых землях. Было ясно, что, ставя в известность Екатерину II, граф, тем не менее, действовал на свой страх и риск, не дожидаясь монаршего ответа. В эту круговерть была вовлечена вся верхушка Дербента. Верный расчёт Зубова позволил в некоторой мере управлять и самой Пери Джахан-ханум.

Прочтя письмо, полученное из рук Карягина, она попросила оставить её одну. Ей казалось, что судьба всего Дагестана в её руках. Не дожидаясь утра, она отправила свою служанку к городским старейшинам. Заботясь о том, чтобы её младший брат Хасан скорее прибыл в Кубу, Бике послала в деревню Эллису, где он скрывался, семнадцать почетнейших старшин и двадцать семь кубинцев в качестве депутатов для приглашения его на ханство.

Покинув Нарын-Кале, Карягин побрёл в Дубари. Он шёл без цели. Мысли его путались. Очнулся егерь только у кромки воды. Каспийское море ласково плескалось у его ног. Он присел на камень и закрыл глаза. Неожиданно послышался топот копыт, и спешившийся всадник потрепал его по плечу. Карягин обернулся и тут же вскочил. Перед ним стоял незнакомец:

– Генерал Цицианов! – представился он. – Сбился с дороги. Уже дважды объехал городские стены. Зачем огородили этот пустырь? Впрочем, может, вы, милостивый сударь, поможете мне?

– Кубанского егерского полка подполковник Павел Михайлович Карягин. Ворота здесь одни, ваше превосходительство. Вы уже в городе. Дубари – пустующий пригород, с двух сторон ограждённый крепостной стеной. Удивительно, что вы сюда вообще попали. Проедете в направлении самой высокой башни. Слева от неё ворота.

– О, вы столь любезны, сударь! Может, ещё подскажете, где могу я видеть коменданта города?

– Коменданта? Если местного в юбке, то в женской половине дома. Ежели вас интересует генерал Савельев – то в мужской!

– Тут что, двоевластие?

– Ежели б это было самым страшным!

– Не понял вас, подполковник?

– Комендант в юбке замуж выходит!

– Уж не за шахмала ли Мехтия?

– Откуда же вам сие известно, милостивый государь?

– Так я привёз его сюда. Жениха этого. Отчаянный парень, скажу я вам! Всё грезил какой-то Вике. Говорит, шестерых кунаков спровадила девица и лишь седьмого приняла!

– Слава Богу, хоть замена достойная!

– Чья замена?

– Простите, ваше превосходительство, мне идти нужно! Служба!

Отдав честь, егерь резко развернулся и направился вдоль берега.

– Павел Михайлович, – услышал он вослед, – приходи вечером ко мне, новостями поделюсь!

– Не знаю, что у тебя за горе, егерь, – пробормотал Цицианов себе под нос, – но в обиду я тебя не дам! Это Кавказ! Здесь свои законы. Ладно, бутылочка местного вина, гитара и весёлый нрав лечат от любой хандры!

В тот же вечер в Нарын-Кале состоялась помолвка. И хотя на неё были приглашены все офицеры дербентского гарнизона, двоих гостей всё же не досчитались.

Цицианов и Карягин на берегу Каспия пили вино и горланили песни. Задорный до сумасшествия Цицианов заставил улыбаться убитого горем егеря, который не догадывался, что происходит во дворце. Не знал он, что несколькими часами позже вусмерть пьяный Мехтий заснёт в одной из комнат Нарын-Кале, что Бике прорыдает всю ночь в башне, где едва не лишился жизни егерь, сыгравший в её судьбе столь заметную роль. И не знал Карягин самого главного: того, что носит гордая правительница Дербента под сердцем дитя. Кто его настоящий отец – так никогда и не догадается ни жених-шахмал, ни влюблённый егерь.

– Я вас целый час ищу, ваши благородия! – услышали голос Сёмыча распластанные на берегу Карягин и Цицианов. – У-у, господа, а двоих-то я вас как унесу?

– Ещё никто не носил Цицианова! – заявил пьяный генерал, с завидной удалью вскакивая на ноги. – Какого чёрта? Кому мы с Пашей понадобились? Ты кто?

– Егерь, Гаврила Семёнов!

– Паша тебе кто – барин?

– Нет. Командир!

– Какой солдат преданный! Награжу!

– Нет, награждать не надо, ваше превосходительство. А вот от помощи не откажусь. Взвалите-ка мне на плечи подполковника. Спать пойдём.

– Я – Цицианов, княжеских кровей, наследник грузинского престола! Я в бою друзей не бросаю! А ну, подсоби лучше ты мне, браток, я твоего командира сам донесу! Видишь – он ранен! В самое сердце! Почти убит! Его спасать надо! За мной! В атаку! Примкнуть штыки! Держать строй!

Взвалив на плечо Карягина, Цицианов в сопровождении Гаврилы с громкими возгласами ввалился прямо на свадебный пир. Усадив друга за столом, князь произнёс длинный тост за здоровье молодых с такой мудреной моралью, что даже сидящие за столом старейшины не поняли, что это было: поздравление невесте или предостережение жениху. Зато грузинского князя, от природы наделенного цепким умом, воспитанного в лучших российских военных традициях и при этом не позабывшего своих корней, присутствующие зауважали.

Наутро свежие подразделения, которые привёл в Дербент Цицианов, стали на постой, а отдохнувшие егеря, казаки и драгуны покинули город и направились в расположение ставки генерала Булгакова.

– Тебя я оставил для важных поручений, Павел Михайлович! – стоя на крепостной стене, заявил генерал Савельев Карягину.

– Чтобы вымучить меня? – раздосадовано ответил егерь.

– Эх, подполковник, плохо ты женщин знаешь!

– Зато службу знаю исправно!

– Ещё спасибо мне скажешь! Только ничего сейчас не говори. Тебя видеть желает Варвара Бакунина. Она покидает город вместе с мужем. Дело нескольких минут. У неё для тебя важное сообщение.

Карягин нехотя спустился со стены. Даже проводить родной полк не удалось!

– Павел Михайлович, не ворчите! – с милой улыбкой встретила его жена командира владимирских драгун.

– Вы желали видеть меня, милостивая сударыня! Слушаю вас!

– Сегодня ночью в башне, которую вы брали штурмом, вас будет ждать один человек. Приходите один и не бойтесь!

– Мне некого и нечего боятся! Что ему нужно от обычного егерского подполковника?

– Узнаете у него самого! Мне велено лишь передать.

Едва Варвара успела произнести эти слова, как над каретой взвился кнут, и вскоре экипаж вместе с остальным отрядом скрылся за городскими воротами.

Ночь выдалась душная, но прекрасная. Близкие звёзды, шум прибоя, кружащие голову запахи – всё призывало к жизни. Но жить Карягину не хотелось! «Лучше уж погиб бы в том бою! Здесь, в этой башне!» – думал он, приближаясь к месту свидания.

Взобравшись на второй этаж башни, егерь подошёл к проёму и посмотрел на горы. В его глазах ожили картины боя, и из глубины души всплыло то гнетущее чувство боли, когда раскалённый свинец входит в твою бренную плоть. Карягин тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли.

– Не надо, любимый! – услышал он за спиной знакомый голос, вводящий в оцепенение, крадущий мысли. Так может звучать только голос возлюбленной.

– Бике? Что вы здесь делаете?

– Жду тебя, Паша! Сколько слёз я выплакала! Каждую ночь вместо того, чтобы разделить брачное ложе с мужем, я хожу сюда, в эту башню!

– Зачем?

– Чтобы вспомнить тот день, когда почти бездыханного я вынесла тебя отсюда, из этого ада!

– Чтобы добить меня после… Я помню, что обязан вам жизнью, сударыня! Что я должен сделать, чтобы отдать свой долг?

– Поцелуй меня, Паша! Один раз, последний! Мне нужно запомнить страсть и нежность твоих губ и объятий! Мне нужно запомнить твой взгляд и голос. Мы расстанемся, состаримся, умрём и снова будем вместе! И я узнаю тебя, Паша! Среди миллионов бессмертных душ узнаю! Я буду искать тебя там, на небесах! Если понадобится, буду искать целую вечность!

Мужские обветренные губы скользнули по щеке Бике. Они слегка, будто боясь поранить, прикоснулись к контуру губ женщины, затем страстно прижались. У Бике перехватило дыхание, тело её, оторванное от поверхности, взмыло ввысь, под купол башни. Карягин как ребёнка подбрасывал хрупкую правительницу Дербента, каждое приземление одаривая её страстными поцелуями. Тело Бике горело и, казалось, вот-вот перестанет подчиняться её воле. Ещё мгновение, и она отпустила свои чувства. Бике плакала и смеялась, катаясь по полу в обнимку с мускулистым русским егерем. Ей было хорошо! Так хорошо, как никогда больше не было и не будет! Сквозь пролом в крыше башни она наблюдала звёзды, и когда луна озарила полумрак помещения, Бике грациозно сбросила с себя одежды. Они стояли друг напротив друга. Русский и персиянка, православный и мусульманка, мужчина и женщина. Эти двое обнажённых людей, раскрепощённых и освобождённых от клятв и уз приличия, символизировали росток нового мира.

Все войны начинаются по-разному. Ненависть, зависть, слабость, страх диктуют человеку: «Убей!» Но заканчиваются все они одинаково. Во главе любой победы стоит Любовь.

Павел Михайлович Карягин ещё не знал, что муж Бике в составе русского отряда, возглавив две тысячи человек собственного войска, отправился на соединение с головным отрядом русских в Кубе.

Карягин чувствовал неправедность того, что творит, но впервые в жизни он не мог побороть своих чувств. Каждую минуту он наслаждался Бике. Её грациозной походкой, её безукоризненными манерами, журчанием её голоса. А ночи! Он не просто ждал их, он окунался в тёплые дербентские ночи, как в омут. Он ласкал горячее женское тело, которое извивалось от его прикосновений, он давал Бике то, чего она от него так ждала.

В одну из таких ночей за дверями послышался шум. Взволнованная служанка вбежала в покои и доложила, что правительницу хочет видеть Вали-бек.

– Спрячься за шторой! – повелительным голосом сказала Вике Карягину, швыряя его камзол в ближайший сундук.

Минуту спустя в комнату вошёл Вали-бек.

– Что заставило вас, уважаемый бек, так поздно явиться ко мне? – удивлённо произнесла Вике, стараясь держать свои чувства под контролем.

– Я весь день скакал, чтобы сообщить вам: ваш брат ждёт вас в урочище Черике. Сухрай-хан, хомбутай казикумыкский и аварский Омар-хан собрали в долине реки Самур всех истинных детей Кавказа и готовы выгнать проклятых русских с наших земель! Он просит вас выехать из замка под благовидным поводом, с тем чтобы часть его отряда осадила Дербент, а основной отряд горцев добил русских на марше, когда те бросятся на помощь осаждённым! Через день… Всё произойдёт через день. Поэтому едем без всяких задержек! Кони готовы, стража сегодня, хвала Аллаху, не русская, а местная. Она уже подкуплена, и ворота открыты…

Вике резко встала, не дав договорить непрошеному гостю.

– Вали-бек! Я прошу покинуть комнату. Русских я не предам. Я дала им кров и пищу. Они назначили меня правительницей города. Мой маленький глупенький братец вместо того, чтобы договариваться, только и знает, что воевать. Но мы, женщины, словом добиваемся большего, чем вы, мужчины, с оружием в руках. Я не помню ни единого случая, чтобы с помощью оружия была решена хоть одна проблема, зато сколько их посредством оружия создано! Что плохого сделали русские? Остановили бесконечные междоусобные войны, наполнили наши края чеканной серебряной монетой, которую наши бедные крестьяне отродясь не видали. Крестьяне наконец-то не просто отдают свой урожай очередному бандиту с саблей или тому, у кого ружьё длиннее, а иногда, горько сказать, соседу; они продают русским зерно, масло, мясо. За несколько недель пребывания русских окрестные жители смогли позволить себе купить то, на что за всю жизнь не накопили бы! С тех пор, как русские в Дербенте, не было ни одного грабежа, ни одного убийства. Русские принесли на эти земли мир и процветание! Уходи, Вали-бек, и передай брату, что если хочет вернуться, я всегда готова его принять и замолвить слово перед русскими, чтобы его не тронули, несмотря на все его выходки.

– Не эти слова я хотел от тебя услышать Пери Джахан-ханум! – зло прошипел Вали-бек. – Не обижайся, если гнев Аллаха падёт на тебя в виде персидской стрелы или пули! Сама захотела…

Уже спустя час разговор, невольным свидетелем которого стал Карягин, был передан коменданту Дербента – генерал-майору Савельеву.

– Нужно предупредить отряд! – тут же среагировал генерал. – Сам выяснил – сам и доложишь! Скачи к Булгакову. Прости, что никого дать в сопровождение не могу, но ослаблять гарнизон нельзя! Получается, нападение назначено на 30 сентября. Времени мало! Теперь от тебя зависит судьба всей русской армии!

Карягин не успел попрощаться с Вике, совершенно не подозревая, что не увидит её больше никогда. Вскочив на коня, он пришпорил его и, отвесив плёткой несколько ударов охране у ворот за предательство, скрылся в предрассветном мареве.

Известие о готовящемся восстановлении в правах владельца Дербента юного брата Хасан-хана стало новым ударом для Шейх Али-хана, терявшего последнюю надежду на возможность возвращения в свои владения. Желая воспрепятствовать закреплению России в Дагестане, Али-хан созвал соседних правителей для объединения сил против войск Валериана Зубова.

Ещё накануне, 22 сентября, стало известно, что Шейх Али-хан вместе с хамбутаем, ханом Казыкумыцким Сухраем II решили напасть на отряд генерала Булгакова, стоявший лагерем у Кубы. Незадолго до присяги казаки-пластуны доложили, что сведенья о собранных неприятелем силах преувеличены. Зная о том, что главный корпус графа Зубова имел обширнейший круг действия, Булгаков потребовал для его усиления князя Цицианова с Павлоградским и Острогожским легкоконными и Донским полковника Киреева полками, с батальоном егерей и двумя ротами Казанского полка к главному корпусу.

Почти одновременно с этим донесением в лагерь кубинского отряда явились два еврея с сообщением, что в селении Ахты собираются местные горцы, к которым по приглашению присоединяются джаро-белоканские лезгины и другие народы. Спустя несколько дней к Булгакову прибыл посланный табасаранского владельца с известием, что хамбутай набрал уже до пятнадцати тысяч человек из кюринцев, джарцев, акушинцев, рутульцев и других народов и что в тайном соглашении с ним находятся ханы шемахинский и шекинский.

Эти сведенья не могли быть оставлены без внимания и вызвали самый бдительный надзор за поведением хамбутая.

Вечером вернулись лазутчики, посланные генералами Булгаковым и Савельевым с разных сторон в Казикумух. Булгаков, сознавая слабость войск, раздробленных на отдельные отряды и находящихся в разных концах Закавказья, созвал очередной военный совет. Весь штаб и старшие офицеры собрались вечером в его палатке.

– Посланные мною пластуны и местные жители принесли неприятные известия о поступках казикумухского хана. Они единогласно утверждают, что к хамбутаю прибыл турецкий эмисар, байрактар Осман, с большой суммой денег и письмами от сераскира анатолийского. Такие же письма были адресованы Омар-хану аварскому. В письмах этих оба владельца призываются к единодушному совместному сопротивлению русским. Хамбутай по этому поводу пригласил к себе всех старшин народа. Он предъявил собравшимся турецкие письма, в которых говорилось, что если русские завладеют персидскими городами, лежащими на подошве Кавказских гор, то дагестанцы, оставшись посреди российских владений, должны будут, несмотря на неприступность их жилищ, сложить оружие и покориться русскому правительству. По прочтении этих писем хамбутай высказал желание противиться завоевательным видам России, сделал некоторым подарки из присланных ему денег и приказал всем быть готовыми к выступлению со своими войсками. Некоторые из старшин пытались было образумить своего хана, убеждая, что было бы лучше для всех войти в приятельские отношения с русскими, потому что и без того горцы не могут выгнать свой скот на пастбища, и это может привести к разорению целых родов. Однако хамбутай не признал этих доводов основательными и приказал собирать войска. Я не вижу, господа, иного выхода, как нанести упреждающий удар по скоплению горцев.

– Граф Зубов будет против! – послышался из тёмного угла голос Ивана Бакунина. – Вы же знаете, он слепо следует инструкции императрицы нашей матушки-Екатерины в отношении местных народов. Он будет их беречь, пока сам не сложит своей головы от их рук.

– Что вы предлагаете?

– Расставить гарнизоны по городкам и посёлкам, лишить хищников опоры в их же домах, тогда безопаснее им же самим будет хлеб растить, чем искать подлой смерти.

– Господин Бакунин! Не согласен! Нужен бой! Хищники не сложат оружия, пока не почувствуют нашей силы! – взвился генерал Цицианов.

– Я готов драться! Но здесь, в горах, аварцы и лезгины знают каждый камешек. Они у себя дома! Мы же, будучи плохо знакомыми с местностью и их способами ведения войны, можем стать лёгкой добычей. Предлагаю использовать казачьи команды для повседневной разведки и о каждом движении противника докладывать немедля. Затем, обеспечив в достаточной мере фуражом и питанием войска, держать их большими массами вместе, сделав опорою здешние населённые пункты.

– Поступим, как говорит господин Бакунин. А вас, генерал Цицианов, обещаю посылать в самые горячие места! Сейчас перед нами стоит задача овладеть городом Гянджой. Он расположен на перекрёстке дорог и представляет собой важный стратегический центр, без занятия его наши войска никогда не будут находиться в безопасности. Выдвинетесь с корпусом на Гянджу. Приведёте в подданство его жителей. Тамошний хан – давний враг нашего союзника, царя Картли-Кахетии Ираклия II. Он покорить крепость сию не смог, а занятие её русскими войсками не обидит гянджийского правителя и успокоит самолюбие царя Ираклия. Оставив за собой крепость, часть войск под предводительством полковника Корсакова отправите в Тифлис для усиления российского гарнизона города.

В эту же ночь 26 сентября русский лагерь был разбужен неприятнейшим известием: 20 горцев напали на четырёх русских солдат, отправившихся на мельницу, находившуюся в окрестностях города Кубы, за мукой, зерно для которой завезено было туда накануне. В перестрелке был ранен один егерь, которого сослуживцы, отстреливаясь, вынесли с поля боя и доставили в город.

Куба шумела. Жители, боясь мести русских, опустили цены донельзя. Тем не менее, комиссионер отряда поручик Калышкин закупал провиант согласно ранее установленным, более высоким, ценам. Это сильно удивляло местных жителей. В конце месяца с Калышкиным был отправлен небольшой отряд сборщиков продовольствия. Его охрану поручили плутонгу под командованием двадцатилетнего сержант Емельяна Корниловича Лисенко. Несмотря на столь юный возраст, Лисенко пользовался непререкаемым авторитетом среди солдат за бесшабашную храбрость и молодецкую удаль.

– А что, ваше высокородие, говорят, вы никого не боитесь? – всю дорогу донимал его вопросами Сёмыч. – Так уж и никого?

– Никого абсолютно! И ничего: ни темноты, ни зверя, ни человека!

– И Бога не боитесь?

– А чего его бояться? Был бы он страшен, давно убил бы за грехи мои. Знаешь, как я на женщин падок? Ух, браток, вижу красавицу, и меня не остановить. Ни одна крепость передо мною не устояла.

– Так ведь грех девок портить!

– Портить? Много ты понимаешь, солдат! Я их улучшаю, а не порчу! Знаешь, сколько их по России-матушке ждёт не дождётся егерского сержанта Лисенко?

– Простите, ваше высокородие, но балагур вы, ей-Богу! Не видел бы я вас в бою, подумал бы, что хвастун.

– Герою хвастуном быть не грех. Заслужил право в бою под пулями свои дела обсказывать так, чтобы остальные с раскрытыми ртами завидовали. А барышни-то, барышни…

– Тьфу ты, опять за своё! У нас здесь из барышень одни кобылы! Да и те с нашими делами хромые да худые.

– Нет, брат! Вот вернусь в родную деревню – на самой красивой кралечке женюсь! А когда господа соседи в город по делам пожалуют, и к соседкам загляну. Байки военные понарассказываю. Они, барышни, знаешь, как байки про подвиги наши любят? Дрожат от страха и к тебе жмутся, словно укрытия ищут. А если с богатыми подарками, так вообще… Ты говоришь – отчаянный я. А откуда это отчаянье, знаешь? Я ведь из разорившихся, бедных, как церковная мышь, дворян. Солдатом отдан в службу год назад. А вот случай подвернулся – и сержант. Жалование – рубль! А вот дорасту до полковника, как наш командир, – девятьсот рубликов в год жалование будет! Представляешь, какие деньжищи? Так что мне трусом быть никак нельзя! Мне подвигами дорогу себе пробивать нужно.

– И вот вы на войне о деньгах только думаете, когда на смерть в бою идёте?

– Что ты, Сёмыч! О женщинах! Ты слышал, у этих нехристей-персов можно иметь не по одной жене, а по нескольку. Представляешь, заходишь домой, а тебя встречает сразу множество женщин! Одна другой краше.

Лисенко разошёлся в своих мечтах настолько, что его разговор с Сёмычем услышал поручик Калышкин и, подъехав к ним, осадил сержанта:

– Совесть имейте, Лисенко! В грех егерей не вгоняйте. Вас не только я услышал, но, наверное, и горцы за тем хребтом.

Он указал пальцем на пригорок, куда выехало три всадника. Вскинув ружья, они помчались на отряд. За ними, перекатывая огромными людскими волнами хребет, устремились ещё полсотни всадников.

– Горцы! – разнеслось по колонне.

Тут же медленно двигавшаяся вдоль реки Самур колонна пришла в движение. Приученные к неожиданностям, егеря начали разворачивать повозки, которых насчитывалось в обозе не меньше сотни, пытаясь выстроить из них вагенбург.

Заметив приготовление русского отряда к обороне, горцы решили не испытывать судьбу и повернули назад. Полчаса спустя к Калышкину подошёл местный старик.

– Прежний правитель Дербента Шейх Али-хан и хамбутай идут с войском для нападений на русских, и партии их должны быть скоро на Самуре.

Поразмыслив, Калышкин приказал отряду двигаться в деревню Худат, прикрывая фуры с провиантом, а сам с двумя казаками остался ночевать в селении, которое только что было, как казалось самому поручику, спасено от кровожадных горцев. Сколь велико было его удивление, когда вместо благодарности за спасение местные жители, ожидавшие повторного нападения, слёзно просили Калышкина выехать из деревни. Калышкин и не догадывался, что большинство нападавших – это сыновья тех, кого он «спасал».

Внемля настойчивым просьбам крестьян, русская троица с первыми лучами солнца покинула деревню. Но, не успев проехать и версты, казаки во главе с самим Калышкиным были атакованы горцами. Бой длился недолго. Силы оказались неравны, и поручик с двумя казаками оказался у них в плену. Вместе с поручиком пропала значительная сумма денег серебром.

В это время ни о чём не догадывающийся отряд, оставшийся без командира, спокойно покинул деревню Худат и продолжил свой путь в сторону русского военного лагеря. Старый егерь Гаврила Сидоров всё ворчал:

– Куда подевался этот поручик? Чего с нами не ушёл? Молодой ещё, как бы чего не случилось.

– Заканчивай ворчать, Сидоров! – одёргивал старого егеря сержант Лисенко. – Всё будет нормально с Калышкиным. Выспится и нагонит.

– Уже нагнал! – прокомментировал Гаврила, взглянув на пригорок, и ещё до того, как сержант успел уловить смысл его слов, старый егерь сбросил с плеча штуцер и стал его заряжать.

– Плутонг, в ружьё! – изо всех сил заорал Лисенко, увидев несущуюся по склону лавину горцев. – Сомкнуть строй!

Оставшись старшим по званию, Лисенко вынужден был принять командование отрядом на себя. Солдаты, зная сержанта как отчаянного малого, охотно повиновались этому безусому юнцу. Громкий топот полутысячи скачущих навстречу ощетинившемуся штыками небольшому русскому отряду заглушал команды Лисенко.

– Держать позицию! Без команды не стрелять! Застрельщикам – в первую линию!

Облако дыма от первого залпа смешалось с облаком пыли несущихся навстречу смерти людей и лошадей. Пока сковывающий отряд горцев атаковал русских егерей, часть всадников, отделившись от основного отряда, двинулась в хвост русской колонны. Пользуясь тем, что фуры, нагруженные провиантом, остались практически без охраны, горцы начали разворачивать крайние из них и, погоняя волов, удаляться в сторону той самой деревни Худат, откуда час назад ушли русские егеря. Бой был скоротечным. Русский транспорт недосчитался 40 пар волов с фурами. Из личного состава отряда никто в плен не попал, но двое солдат погибло.

– Да, дорого же нам обошёлся местный хлебушек! – резюмировал произошедшее Гаврила. – Ну да нечего печалиться, такова она – солдатская доля.

– Сидоров, возьмёшь людей сколько надо и выставишь охранение обоза. Бери лучше штуцерников – они за полверсты в глаз попадают и успевают сделать по три выстрела, пока остальные только перезаряжают ружья. Без надобности не палить. Мы будем ждать нападения со стороны выстрела.

Рассыпав цепь по обеим сторонам колонны, сам Гаврила шёл замыкающим. Он спиной чувствовал взгляды сопровождавших колонну горцев. Но теперь напасть на неё никто не решился бы. Слишком велик был риск. Сам же Гаврила шёл и не знал, что не далее как в пятнадцати верстах от места нападения на отряд, в предгорьях, местные правители уже делят добычу. Последние фуры транспорта пришли в отряд, который, узнав о приближении неприятеля, принял все меры предосторожности против неожиданного нападения горцев. Но на этом неприятности не закончились.

Бежавший от Зубова Али-хан понимал, что столь глубокое проникновение русских в Закавказье грозит не просто относительной независимости ханов. Самая большая для него опасность таилась в том, что присутствие русской армии угрожало его разбойному промыслу. Это означало, что больше не будет никаких набегов на соседние деревни, больше не будет угона скота, не будет захвата чужих земель… Феодальный уклад Закавказья расшатал какой-то колченогий гяур! Этого допустить было никак нельзя. Поэтому, чтобы заинтересовать и мотивировать разрозненные отряды горцев, Али-хан объявил священную войну против русских – джихад! Под его знамёна начали стекаться юноши окрёстных сёл. Отряд усиливался. К концу сентября под его рукой была не полутысячная кучка люмпенов-головорезов, а вполне боеспособная армия горцев в количестве пятнадцати тысяч человек. Али-хан сумел сконцентрировать боевой кулак в количестве, составляющем половину русской армии. Армии, которая была утомлена и разбросана по гарнизонам. Армии, которая не знала местность и особенности ведения горной войны. Армии, солдаты которой были объявлены кровниками в этом священном походе. Но прежде чем нанести удар, свергнутый принц Дербента решил истощить корпус Зубова. Он избрал тактику выманивания небольших отрядов и уничтожения их в теснинах и горах.

– Какие будут соображения, господа? – задал вопрос генерал Булгаков своим офицерам, которые по срочному приказу командира явились к нему.

– Прощать такое нельзя! – заявил князь Цицианов. – Если сразу не наказать обидчиков, они осмелеют и с каждым следующим разом будут действовать наглее и настойчивее. Следует усилить охранение обозов, возможно, даже артиллерией.

– Такого здесь мы ещё не практиковали… – заметил генерал Платов. – Может, казаками обойдёмся?

– Казаки – народ горячий, – резонно заметил Булгаков. – В суматохе боя вы о транспорте напрочь забудете. Может, хоть наших пушек хищники испугаются. Что с Калышкиным?

– Неизвестно. Скорее всего, не жилец он более на этом свете, – отозвался Бакунин. – Местные горцы практикуют самые изощрённые виды казней!

– Главнокомандующий, граф Зубов, потребовал присоединить к нашему отряду кубинскую конницу в количестве двух тысяч человек и выступить из лагеря, провоцируя разбойников напасть на нас. В случае, если это произойдёт, артиллерией и ружейным огнём истребить неприятеля. Но ни в коем случае не пускаться в погоню. Пусть этим займётся кубинская конница. Местные люди места эти знают прекрасно. Да и подвергать опасности лишний раз русские войска не следовало бы! И ещё: скотину, что удалось спасти, выпустите на пастбище. Только глаз да глаз за ней. Чует моё сердце, что всё только начинается, – резюмировал Булгаков.

Тревожные ожидания не обманули генерала. Утром следующего дня горцам удалось-таки угнать 145 волов провиантского магазина и взять в плен двух погонщиков-малороссов.

В тот же день вечером в селении Алпаны происходило новое совещание, на котором представители разных горских племен, решившись воспользоваться всеми выгодами нечаянного нападения, предложили не откладывать его в долгий ящик, а, выступив в полночь, подойти к Кубе как можно тише и напасть на русские войска с разных сторон.

Даже не подозревая о том, что дагестанские ханы, собравшие пятнадцатитысячную армию, находятся всего в восьми верстах от русского лагеря, генерал Булгаков послал для осмотра места, где были угнаны волы, сотню егерей под командой капитана Алексея Семёнова. Пройдя четыре версты, отряд ступил на дорогу, ведущую в деревню Алпаны. У самой кромки леса егеря были встречены ружейным залпом из вражеской засады, жертвами которого пали два солдата. Капитан Семёнов отошёл от леса и послал донесение о встрече с неприятелем генералу Булгакову.

– Подполковник Бакунин, берите с собой всех, кто может выступить немедля, и в сопровождении казаков при орудиях выдвигайтесь на соединение с капитаном Семёновым. Постарайтесь в бой не вступать. Нам нужно знать точное количество противника, – поставил задачу генерал Булгаков. – Да, и все эти ваши хиромантские штучки выбросите из головы! Здесь армия, а вы в игрушки по ночам играете. Духов всяких вызываете вместо того, чтобы спать! Солдаты недовольны!

С таким напутствием командира, попрощавшись с братом и его женой, подполковник Иван Бакунин выехал из лагеря. Подкрепление состояло из 70 егерей, 40 казаков и одной пушки. Полчаса спустя следом за отрядом было послано еще 100 гренадер с пушкой. Батальон Бакунина соединился с отрядом Семёнова ночью, после чего объединённый отряд приступил к преследованию угнавшего волов неприятеля.

– Капитан Пащинский, – обратился Бакунин к одному из офицеров, – вам отдаю плутонг арьергарда. Вы наш тыл. Ни один горец не должен ударить нам в спину. Есть особо отчаянные унтер-офицеры?

– Да, – ответил Пащинский, – сержант Лисенко и Сёмыч.

– Поставите их в углы каре. Пусть на пупе извертятся, бьют солдат, умоляют, но строй не должен развалиться.

– Эти удержат, будьте спокойны, господин подполковник!

Ущелье, перед которым стоял русский отряд, было сплошь покрыто дремучим чинаровым лесом. Несмотря на это, Бакунин принял решение двигаться вперед, чтобы с рассветом атаковать неприятеля. Офицеры одобрили это намерение, и в тёмную непроглядную ночь батальон, выстроившись в каре, втянулся в лесное дефиле, которое через несколько часов должно было стать его могилой.

Егеря то и дело вступали в перестрелку с вражескими пикетами, постоянно отходившими назад. Русский отряд заманивали вглубь ущелья. Дорога шла по каким-то косогорам, ямам и рытвинам, а во многих местах пересекалась непроходимыми дебрями. Измученные лошади едва передвигали орудия, и людям приходилось тащить их на себе, задерживая движение отряда. Вскоре каре перестало иметь четырёхугольную форму. Передовые роты сбились в кучу малу так, что пушки, поставленные по углам каре, оказались рядом друг с другом. И только арьергард Пащинского держал строгую линию, повторявшую все изгибы местности, медленно перетекая по склону, как гигантская живая волна. Каре превратилось в треугольник, нос которого уже не представлял никакого чётко организованного строя. С полдороги две полевые пушки с зарядными ящиками пришлось нести на руках. Егеря, меняясь взводами, помогали артиллеристам подниматься вверх. И хотя к утру 1 октября 1797 года отряд Бакунина благополучно и без потерь миновал теснину и вышел к деревне Алпаны, с которой начиналась Кубинская равнина, солдаты к тому моменты совершенно выбились из сил.

С самого утра генерал Булгаков маялся головной болью. Его сознание пребывало в замутнённом состоянии. Никого не хотелось видеть, но тревожная обстановка заставила организовать очередной офицерский совет. Правда, на нём слово предоставлялось любому офицеру, вплоть до унтеров. Булгаков этого не любил, однако головная боль вынудила его сесть в сторонку и молча наблюдать за собранием. Только он поднялся, чтобы подвести итог офицерской полемики, как в палатку ввалился взъерошенный Карягин.

– Засада! В верховьях Самура наш корпус ждёт засада! Туда нельзя ходить!

– Успокойтесь, Павел Михайлович! – взяв егеря за плечи, произнёс Булгаков. – Что случилось?

– Вы Вали-бека давно видели?

– Да, ошивался здесь где-то… Хотя, постойте, неделю уж как лагерь покинул!

– А то, что он сношается с горцами, знаете?

– Нет! Рассказывайте, милейший!

Карягин, присев на стул и глотнув прямо из графина воды, вкратце описал разговор, подслушанный им в комнате Бике.

– Вчера вечером на соединение с плутонгом Семёнова выдвинулся третий егерский батальон подполковника Бакунина. Я им поставил задачу двигаться вдоль русла реки Самур для отыскания противника… Где казаки?

Булгаков вдруг почувствовал, на край какой катастрофы он поставил батальон Бакунина. Головная боль враз отпустила генерала. Он стал как прежде деятельным и собранным. Команды слетали с его уст как звонкие монеты.

– Хопёрского казачьего полка подполковник Миронов прибыл, ваше высокопревосходительство! – запыхавшись, выпалил невесть откуда взявшийся казачий офицер.

– Слушай меня, Миронов! Слушай и выполняй немедля! Скачи, что есть духу, скачи в сторону Самура и останови роту! Возьмёшь с собой два десятка людей и выведаешь, где противник! Только успей, родной!

– А нам что делать? – недоумённо спросил молоденький адъютант генерала.

Вместо ответа в него полетела чернильница. Булгаков пришёл в ярость от собственной недальновидности.

– Угличскому полку тревогу труби! – взяв за грудки облитого чернилами адъютанта, прорычал Булгаков.

И пока в его палатке бушевали страсти, всегда готовые к походу казачки повскакивали на коней и понеслись в сторону гор. Через две версты их нагнал всадник в одной рубахе, вооружённый несколькими пистолетами и саблей. В седельной кобуре покачивался штуцер.

– Вам туда нельзя! – попробовал остановить его Миронов.

– Лишний человек в бою не помешает!

– Павел Михайлович, вы?

– Я, Миронов, я! – ответил Карягин, доставая штуцер и заряжая его. – У Булгакова несколько моих людей. Мальчишки ещё совсем: братья Лисаневичи и Котляревский. Верёвкин из них справных солдат сделал, жаль, если вот так, по-дурному, погибнут. Ну, что встали? Поспешим!

Едва успел Карягин это произнести, как со стороны ущелья донеслись выстрелы.

Деревня Алпаны была расположена на косогоре за оврагом, из глубины которого выплеснулась пятнадцатитысячная армия горцев и всепоглощающей лавиной понеслась, набирая скорость, в сторону не успевшего привести себя в боевое состояние русского отряда под руководством Михаила Бакунина. Всё происходило как в дурном сне. Атака горцев оказалась так стремительна, что обе пушки успели сделать лишь по одному выстрелу, после чего были завалены грудами тел русских канониров и в итоге достались неприятелю. Окружив отряд со всех сторон, противник пытался найти слабое место в живом зелёном квадрате наспех выстроенного каре, то и дело атакуя каждое его ребро.

– Держать строй! – выхватив палаш, то и дело орал подполковник Бакунин. – Держать…

Последний звук Иван Бакунин произнёс на выдохе. Он хотел закончить команду, но язык не слушался, рот был залит противной жидкостью, которую он не смог даже сглотнуть. Пульсирующим фонтаном на куртку стоявшего впереди сержанта Лисаневича брызгала кровь. Сабля отяжелела и выпала из рук, ноги не слушали полполковника. «Господи, почему так? Нелепо! – Последние мысли, цепляющиеся за остатки сознания, пугали Бакунина. – Прости, Господи!»

Окровавленное тело командира третьего батальона Кубанского егерского корпуса упало к ногам Лисаневича. Сержанту стало страшно. Подполковник Бакунин лежал у его ног в луже крови и смотрел на него недоумевающим остекленевшим взглядом. Лисаневич заплакал. Ему вдруг стало жаль весельчака, мистика и смелого командира Ивана Бакунина. Как раз в этот момент рубящий удар пришёлся по киверу сержанта и разрубил его пополам. Подчиняясь инстинкту самосохранения, в тот же момент Лисаневич присел, и лезвие лезгинской шашки не дошло до его головы. Лезгин тут же упал замертво.

– Чего уставился! – одёрнул его сержант Лисенко, вытаскивая из агонизирующего тела горца окровавленный кортик. – Коли, руби и пробивайся к лесу!

– К лесу! – раздалась команда капитана Семёнова. Теперь он руководил боем.

Но едва каре сделало несколько шагов в сторону зарослей, как было разрушено. В его середину устремились горцы, рассекая строй и превращая его в окружённые неуправляемые массы солдат. Дальше началось поголовное истребление егерей. На одного русского солдата приходилось более сотни горцев, и с каждой минутой это соотношение росло в пользу противника. Уцелеть в этой мясорубке, казалось, невозможно.

Карягин перевёл коня в галоп и на ходу, как умели в то время не многие, произвёл выстрел из штуцера. Откинув ставшее ненужным оружие, он выхватил из-за пояса два пистолета и отправил очередные пули в толпу. Промахнуться было нельзя, и вслед за первым горцем, которому штуцерная пуля размозжила голову, на землю рухнуло ещё два абрека, сражённых пистолетными зарядами егеря. Через минуту на Карягина и казаков Миронова неслось две сотни разъярённых кавказцев.

Тяжёлый егерский тесак сломал несколько шашек, но одна из них полоснула коня по горлу. Конь рухнул, а Карягин едва успел освободиться от стремян.

Между основным боем и сражением казачьего поручика Миронова было не менее полуверсты. Посчитав Карягина убитым, двое самых молодых и наглых горца стали ощупывать его камзол. Но в этот момент один из них почувствовал резкую боль в животе. Опустив глаза, он увидел кинжал своего товарища, торчащий ниже пупка. Сам же товарищ бился в конвульсиях. Сильная рука Карягина перехватила ему горло и сдавливала его всё сильнее, ломая трахею и перекрывая артерии. Подполковник очнулся вовремя. Вынув кинжал, которым был заколот второй горец, он вонзил клинок в спину третьего, занёсшего рукоятку пистолета над головой молоденького сержанта. Пистолет упал прямо в руку Карягину.

– Заряжен? – только и успел спросить он у Лисаневича – а жертвой горцы должен был стать именно он – разгорячённый боем Карягин.

Лисаневич утвердительно кивнул. Наверное, именно в этот момент из человека в форме он превратился в настоящего солдата. Да, он геройствовал при штурме Дербента. Но там было много солдат, и его подвиги были лишь частью одного большого общего геройства. А здесь он был один на один с противником. Один против всех. Его охватила злость: за глупость командиров, за смерть товарищей, за то, что вот здесь можно просто так погибнуть, не принеся никакой пользы Родине.

Почему побеждает не сильный, а смелый? Потому что смелость – это умение действовать против логики. Когда инстинкт самосохранения вместо «беги» диктует «бей». Когда действие опережает мысль настолько, что смелых людей впоследствии называют безумцами, то есть людьми, у которых отключается функция критического анализа обстановки. Смелый человек не ищет, где лучше. Там, где лучше, – затопчут. Он идёт туда, где неизвестность манит своим простором и возможностями самореализации. Бывает, даже в том качестве, в котором человек и представить себя не мог. Смелость – это не движение по вектору, это не движение без вектора. Смелость – это попытка двигаться по всем векторам одновременно. Смелость проявляется в состоянии неравновесия, когда мысли путаются, не находя единственного верного решения. Страх поглощает сознание. В такие минуты и требуется смелость. Смелость принять решение. Решение действовать. Только решительное действие даст уверенность, а уверенность – силы двигаться дальше. Смелость – это не отсутствие страха, не знание, как поступить в неизвестной ситуации. Смелость – это решение действовать. Действовать там, где принято не замечать, не чувствовать, не думать. Не важно, что скажут или подумают другие, важно действовать. Даже неправильно, но действовать! Не останавливаться в сомнениях, оправдывая нерациональностью опрометчивые поступки, оправдывая собственное бездействие. Опыт, приобретённый в бою, важнее размышлений о том, как могло бы быть. Он откорректирует все начинания и поможет оказаться далеко впереди всех тех, кто еще не решается на смелый поступок.

Лисаневич посмотрел в упор на Карягина, протягивающего ему пистолет. В этом взгляде майор увидел ту отчаянную смелость, граничащую с безумием, которая позволяет солдату в бою творить чудеса. Рука сержанта вытянулась, и пистолет рявкнул выстрелом, обжёгшим щёку Карягину. Майор обернулся и увидел у себя за спиной замахнувшегося шашкой горца. Закончить удар противник так и не успел. Сражённый пулей Лисаневича, горец плюхнулся на спину посреди тел русских солдат.

– Квиты! – усмехнулся Карягин.

Рядом послышался ещё один знакомый голос. Это устроил представление Сёмыч. Размахивая безжизненным телом абрека над головой, он этим телом, как оружием, сбивал с ног окруживших его врагов. Лисаневичу и Карягину было достаточно одного взгляда друг на друга, чтобы не сговариваясь, в едином порыве броситься на помощь Сёмычу. С противоположной стороны нёсся Лисенко. Встав спинами друг к другу, окровавленные и грязные, они представляли страшную картину доведённых до отчаяния русских солдат.

– Держать позицию! – прохрипел основную молитву боя Карягин.

Между тем казачий поручик Миронов с пятнадцатью казаками, не поспев за Карягиным, спешился и засел в кустарнике.

– Гречкин, сотник, кум, ты где? – прошептал он.

– Да тут я, куды ж мне деться? – ответил Гречкин.

– Вот что, скачи в ставку и оповести о том, что видел! Приведи подкрепление! Если прорвёшься, то менее чем через полчаса здесь объявятся наши и зададут жару этим нехристям! Булгаков уже поднял пехотный полк, но поспеет ли он? Проси у него драгун!

Выбравшись с другой стороны кустарника, Гречкин вскочил на коня, и только его и видели. А до этого небольшого редколесья докатилась волна сражения. Отступающие егеря, заметив засаду Миронова, остановились. Командовал этими сорока оставшимися в живых егерями командир арьергарда капитан Пащинский. Строй выровнялся и, рассыпавшись цепью, произвёл выстрел. Летевшие на всём скаку на них кони горцев споткнулись и, увлекая за собой седоков, повалились наземь, следующая волна кавалерии споткнулась о трупы первой линии. В рядах кавказцев произошло замешательство, которым воспользовался Пащинский. Скрывшись в редколесье, капитан егерей сумел организовать баррикаду из поваленных брёвен и ружейным огнём успешно отбивал атаки горцев. Был достигнут определённый паритет, когда, решив не испытывать больше судьбу, горцы развернули коней и бросились в атаку на единственный островок сопротивления на этом поле боя.

Выглянув из-за бревен, казаки и остатки егерского батальона увидели ошеломляющую картину. Пятнадцатитысячному морю ружей и сабель горцев противостояло импровизированное каре из четырёх егерей. Четверо русских солдат, прижавшись спинами друг к другу, штыками и саблями отбивались от наседавшего противника. Правда, в этом бою, который должен быть стать последним для отважных егерей, участвовало не больше сотни кавказцев, остальные были заняты своим привычным для того времени делом – мародёрством. Причём, преуспели горцы в этом деле весьма успешно, унося не просто всё ценное: оружие, припасы, заряды, пули, портупеи, сапоги. Не побрезговали они даже нательной одеждой русских офицеров и солдат, оставляя после себя лишь обнажённые тела.

Последняя атака должна была стать апофеозом упивавшихся своей безнаказанностью горцев. Кавалерийская лавина разделилась и устремилась на чащу, где засели отряды Миронова и Пащинского. Вторая часть горцев окружила четвёрку Карягина. Занесённые над головами русских егерей кавказские шашки должны были поставить кровавую точку в этой трагедии. Карягин взглянул на солнце. Он вспомнил свою единственную и столь краткую любовь. Раннее утро. Вике, наверное, ещё спит. Ему предстоит умереть от рук брата той, которую он так любит. А она… Она даже не вздрогнет во сне, продолжая нести в себе уже не одну, а две жизни…

Тяжёлый взгляд егеря начал опускаться, принимая предначертанную участь. Но на линии горизонта, там, где небо упирается в косогор, он замер. Два небольших облачка окутали противоположный склон. Пронзающий знакомый свист прорезал слух.

– Ложись! – рявкнул Карягин как раз в тот момент, когда донёсся звук выстрела. Полсотни раненых и убитых горцев попадало с коней.

– Гречкин, успел-таки! – по-детски радовался Миронов, выскакивая из кустов и увлекая в атаку уцелевших подопечных. – Казачки, айда за мной, супостата бить!

Сначала казаки, а за ними и егеря бросились из редколесья на горцев, которых после первого же пушенного выстрела объял какой-то животный страх, и вся эта многотысячная масса устремилась в сторону деревни Алпаны.

Раздалась барабанная дробь. С противоположного склона плотными атакующими колоннами наступал Угличский пехотный полк под командой полковника Стоянова. Канониры толкали перед собой ещё дымящиеся пушки. Русские мушкетёры били с коротких остановок залпами, каждый из которых сокращал поток отступавших горцев. Втянувшись в теснину, они стали отличной мишенью и сейчас оказались на месте своих недавних жертв. Трагизма этой картине добавляла обезумевшая масса лошадей, носившаяся по склону. Часть из них таскала за ноги убитых седоков, часть, пугаясь залпов пушек и изнемогая от боли, напирала на скопище отступавших горцев, затаптывая раненых.

К полудню всё было кончено. Знойное солнце разогрело мёртвые тела, и запах разложения окутал долину. Тучи мух пировали на этом побоище. Мушкетёры, не выпуская из рук заряженных ружей, искали среди тел раненых егерей. К обеду подтянулись драгуны Владимирского полка.

До сих пор у историков вызывает недоумение тот факт, почему генерал Булгаков, узнав о нападении горцев, не послал на выручку егерям тяжёлую кавалерию, которая в считанные минуты могла бы решить исход боя, спасая тем самым батальон от поголовного истребления. Варвара Бакунина, к сожалению, не оставила записок по поводу этой трагедии, но из рапорта командира владимирских драгун полковника Бакунина удалось выяснить, что и он, и его жена воочию видели результаты боя. И именно Варвара отыскала тело Ивана Бакунина, всего в нескольких метрах от которого лежал бездыханный командир передовой роты Алексей Семёнов. В этом бою от рук горцев пали 6 русских офицеров и 240 рядовых солдат. При этом ни осталось ни одного человека, который не был бы ранен. Бой продолжался более четырёх часов, и от поголовного истребления остатки батальона спасло редколесье с завалом из брёвен, которое привычные к бою в лесу егеря успешно использовали для обороны.

Надо отдать должное Булгакову, который выслал Угличский мушкетёрский полк, как только послышались первые выстрелы этого боя. Гречкин перехватил его уже на марше и объяснил диспозицию боя. Командир полка, приученный к самостоятельным решениям, свернул с дороги и обошёл по тропе склон, свалившись как снег на голову с той стороны, откуда его можно было меньше всего ожидать. Пройдя более открытой дорогой, полк Стоянова появился как раз в тот момент, когда противник, считая дело сделанным, уже торжествовал победу и занят был дележом доставшихся ему 274 ружей, 174 пистолетов и другой военной амуниции. Горцы, застигнутые врасплох ударами во фланг и тыл, были рассеяны по всему склону и, не дожидаясь знаменитого русского удара в штыки, поспешили сбежать с поля боя. Причём бежали столь быстро, что побросали всех своих раненых и большую часть добычи.

Сколько погибло горцев – сказать трудно. Цифры историков разнятся от трёх сотен до двух тысяч. Сколько умерло впоследствии от ран – нельзя представить даже приблизительно. В числе погибших оказались сын хамбутая казикумукского, а также несколько именитых беков.

Тем не менее, Тегеран посчитал бой в Ал панах знаменательной победой над всей русской армией, по поводу чего был устроен грандиозный фейерверк с иллюминацией. Насколько безэмоционально к этому событию отнеслись сами русские, свидетельствует тот факт, что уже через несколько дней был снаряжён новый обоз, путь которого пролегал через Алпаны. Охрана обоза была при этом традиционно не более роты.

2 октября тела убитых офицеров были привезены в лагерь отряда вместе с двадцатью израненными солдатами. Погибших же похоронили на месте сражения по христианскому обряду – с молитвами и отпеванием. Одним из офицеров, руководивших погребением, оказался будущий проконсул Кавказа – Алексей Петрович Ермолов. Его с двумя пушками послали для прикрытия мушкетёров Стоянова. Впервые покоритель Кавказа увидел столь жуткую картину кавказского варварства, когда горцу недостаточно было убить врага, он должен был даже мёртвого его унизить, надругаться, представить смерть в её самом ужасном виде. Надругательство над телами убитых врагов было непривычной и страшной особенностью Кавказской войны, свидетельствующей о мере ожесточения противника и его непримиримости. Ермолов это запомнил. Ермолов этого не простил. У будущего генерала появился первый личный мотив нетерпимости. Это не была нетерпимость к людям с их слабостями, он ненавидел дикость и впоследствии искоренял её при помощи единственного инструмента, понятного Кавказу, – страха.

Миронов в Пащинский с оставшимися людьми возвратились в отряд в крайне изнемождённом состоянии. Угличский мушкетёрский полк остался стоять на месте.

Карягин, Лисаневич, Лисенко и Сёмыч прибыли на обозной телеге только к вечеру. Несколько следующих дней их никто из полка не тревожил, давая отоспаться и как следует отдохнуть.

Наутро третьего после боя дня к сержанту Лисаневичу подошёл Карягин:

– Дмитрий Тихонович, имею честь ходатайствовать перед вашим новым командиром господином Лазаревым о производстве вас в чин прапорщика. Вы вели себя храбро и заслуживаете этой награды. Хотя высшую награду – жизнь – мы уже получили от Всевышнего. Служите так же храбро и помните завет Александра Васильевича Суворова: врага не считать нужно, а бить!

Наибольшая трагедия была у семейства Бакуниных. Командир владимирских драгун хоронил родного брата здесь, на чужбине. Тело Ивана Бакунина и ещё пятерых погибших офицеров Булгаков велел похоронить по отдельности, сколотив каждому из них по гробу. Варвара Бакунина рыдала над мёртвым Ванечкой, которого любила как брата. Муж с трудом оторвал несчастную женщину от его тела. Под артиллерийские и ружейные залпы могилу офицеров егеря засыпали землёй.

Вечером Булгаков собрал в своём штабе офицеров. Настроение, царившее в штабе, было гнетущим. Столь неожиданное несчастье расстроило боевой дух войск и подействовало отрезвляюще на командование корпусом, которое излишне доверяло ложным известиям Вали-бека и других кубинских старейшин.

– Шейх Али-хан весьма хитро поступил. Он послал небольшую партию завязать дело и притянуть к себе наш малочисленный отряд. Мы же не полагали встретиться с ним так близко. Несмотря на трагедию, этот бой должен послужить нам не только уроком дипломатии – теперь мы воочию убедились, сколько стоят слова местных начальников, – но и уроком мужества русского солдата, – со вздохом начал Булгаков, разрывая завесу тягостного молчания. – Господин Бакунин, участвуя в финской компании, тем не менее не имел опыта войны с горцами. Отныне мы меняем тактику. Новыми начальниками батальонов будут выдвинуты офицеры, служившие на Кавказе более других. Никаких вылазок малыми силами больше не будет. Казаки расслабились. Пора им взяться за свою непосредственную службу. Пикеты высылать каждые два часа. Командирами определить самых отчаянных, но умных есаулов, хорунжих и сотников. Казаки должны изучить каждую травинку в зоне действия армии. Наступательный строй меняется. Егерские команды высылаются вперёд, действуют в лесах и у дорог, организуя засады. Бьют неожиданно, наверняка, нанося противнику максимальный урон, в длительные бои не ввязываются. В случае действий в условиях боя на открытой местности егеря становятся нашим ударным кулаком, которым мы будем сокрушать костяк вражеских войск. Отныне это их основная задача. А посему следует укрепить каждый полк артиллерией, которая будет придана полку постоянно, а также придать до полусотни казаков, которых обяжут вести дальнюю разведку и обеспечивать связь со штабом. Своевременное появление Гречкина позволило в прошедшем бою правильно воспользоваться ударной мощью подоспевшего резерва. Вечная память погибшим! Не стоит отчаиваться: солдатская доля такова…

– Почему не послали драгун? – неожиданно спросил Карягин. – Владимирцы могли подойти в считанные минуты. Тяжёлая кавалерийская атака могла спасти егерей!

– Лошади истощены, – вместо Булгакова ответил командир владимирских драгун Бакунин. – Эта атака могла стать последней для лошадей. Подножный корм закончился, фураж на вес золота. Лошади уже давно похудели. В таких условиях изнурять их было прямым ослаблением корпуса. Без тяжёлой кавалерии ударная сила корпуса уменьшается в несколько раз. Я знаю, вам тяжело, Павел Михайлович. Но и мне не легче. Я меньшего брата потерял. Все сделали, что могли…

– Насколько я понял, егерям предстоит действовать в одиночку, – резюмировал Карягин. – Тем не менее, готов драться любыми силами с любым противником!

Резко поднявшись, он вышел из палатки Булгакова. Командующий знал прямой и несколько резкий характер Карягина, поэтому препятствовать ему не стал.

– Что Али-хан? – продолжил Булгаков.

– Ищет новых союзников и французскими деньгами подпитывает прежних, – произнёс Платов. – Мои казачки перехватили очередного курьера от турок. Покорность местных ханов можно считать лишь условностью. Турки, подстрекаемые французским послом, сыплют деньгами перед горскими владельцами. Особенно перед аварским Сухрай-ханом и Хамбутай-ханом. Также солидные суммы получены ханами Баку и Гянджи.

– Если за Али-ханом можно гоняться до конца жизни, то с правителями остальных областей вопрос решается просто. Отныне отходим от оборонительной тактики в пользу тактики наступательной. До зимы мы должны овладеть всеми крупными городами и взять под контроль всё Закавказье. Если мы не сделаем это, наших единоверцев армян, картлинцев, кахетинцев и иных христиан ждёт незавидная судьба византийцев. Не турки, так персы рано или поздно уничтожат их, а кавказские горы станут непреодолимым барьером для русской торговли на Востоке. Когда все крупные поселения будут под нашим контролем, решим вопрос с Сухрай-ханом. С ним следует разобраться безотлагательно. Оставлять в тылу такого сильного противника нельзя. Злым за доброе заплатили? Не хотят торговать, хотя сами нищие, как крысы церковные? Поговорим же с ними на языке силы, а не милосердия. В наказание за вероломство жителей Кубинской провинции более не покупать у них провианта и фуража за наличные деньги, а собирать оный реквизиционно. Завтра же выступаем в Алпаны и окрестные селения.

Лазутчики Вали-бека уже к вечеру доложили новости Сухрай-хану. Сидевший в его доме Шейх Али-хан стал мрачнее тучи.

– Уходить тебе надо! – тяжело произнес, обращаясь к юноше, Сухрай-хан. – Иначе эти русские не дадут нам покоя. А зима уже близко. В горах выпал первый снег. Если Золотоногий разорит нас сейчас, до весны половина семейств не доживет.

– Гонишь меня?

– Да, гоню. Ты один, простишь меня когда-то. А сотни моих крестьян потеряют детей, старых родителей, женщин за зиму. Они меня не простят. И тебя тоже. Кого весной поведем в бой?

– Я ухожу в надежде, что слова, которые завтра ты скажешь русским, не будут искренними. И верю, что правдивые слова, слетевшие с твоих уст, будут адресованы только мне.

Али-хан тяжело поднялся. Юноша за несколько месяцев заметно возмужал и помудрел. Много позже он узнал, что полному опустошению на следующее утро подверглось только село Алпаны. Так как его жители оказались участниками истребления отряда подполковника Бакунина, что подтвердилось их бегством из деревни, то было приказано оставшиеся в ней съестные припасы и фураж забрать русским войскам. Булгаков, не довольствуясь этим, приказал наказать казикумыкского хана разорением его владений.

Поручик Миронов и прапорщик Лисаневич как личные свидетели произошедшего в Алпанах были посланы с донесением к графу Зубову в Новую Шемаху.