Кровавой клятвой душу я свою

Отяготив, блуждаю много лет:

Покуда кровь врага я не пролью,

Уста не скажут никому: люблю.

Прости: вот мой ответ.

Между тем Зубов постарался как только можно приблизить юного Шейха Али-хана. На следующий день после взятия Дербента Зубов возвратил ему саблю, и Алихан, будучи оставленным при ставке, получил почти полную свободу. Каждое его желание, а зачастую и капризы, беспрекословно выполнялись. Будучи человеком искренним и в некоторой степени наивным, Валериан Зубов решил, что имеет право рассчитывать на определённую благодарность и благородное поведение со стороны пленника.

Шейху Али-хану было объявлено, что он должен следовать вместе с российской армией в Закавказье. Юный правитель Дербента принял эту весть с восторгом. Заискивая перед Зубовым в стремлении выразить свою преданность, Али-хан написал обращение к своим бывшим подданным, призывая их к спокойствию. Воззвание хана было переполнено льстивыми выражениями в восточной манере относительно императрицы Екатерины и её главнокомандующего Зубова. В своём обращении Шейх Али-хан всю вину за произошедшее возложил на Ага-Мохаммед-хана и закончил его словами: «Молим Всевышнего, дабы послал на вас всех святую свою милость и дабы великий пророк наставил вас на путь правды. Теперь же, по данной нам от Бога власти, повелеваем считать россиян за благодетелей, чинить послушание светлейшей сестре нашей, или кому от неё приказано будет. Сей рескрипт дан в радостном, весёлом и благополучном времени».

Повод для веселья у Шейх Али-хана и вправду был: избежать верного ареста, оставаясь при своих интересах, – на это не каждый способен. Быстро раскусив характер графа Зубова, воспитанный с присущей Востоку хитростью, Али-хан вскоре бесцеремонно воспользовался мягким и простодушным характером русского главнокомандующего.

«Во время перехода нашего из Дербента в Кубу, – вспоминала впоследствии Варвара Бакунина, – Ших-Али до того сумел убедить графа и его приближенных в своей покорности и в своей личной преданности графу, что последний стал питать к нему особое доверие, и прямым результатом этого было данное ему разрешение повидаться со своей женой и матерью во время нашего пребывания близь Кубы. Сверх всего этого, он высказал желание дать обед графу и прочим генералам; на эту просьбу его точно также было изъявлено согласие и ему было дозволено даже рассылать гонцов по окрестным деревням с письмами, в которых он требовал будто бы присылки разной провизии, необходимой, по его словам, для угощения гостей. Это дозволение, данное ему так неосторожно, дало ему возможность приготовить такое блюдо, которое оказалось вовсе неудобоваримым для графа и всем нам причинило много беспокойства…»

Зато всё меньше желания повеселиться оставалось у самого Зубова. Необходимость скорейшего продолжения похода упиралась в проблему снабжения армии. Коммуникации растягивались, подвоз провизии и боеприпасов усложнялся. Надеяться на обеспечение за счёт местных жителей, переживших разорение со стороны орд Ага-Мохаммед-хана, не приходилось. Для обеспечения тыла необходимо было создать в Дербенте промежуточную базу, усилив его довольно многочисленным российским гарнизоном. При дальнейшем движении в Персию требовалось также оставить сильный гарнизон и в Баку.

Все эти мероприятия грозили серьёзно уменьшить численность экспедиционного отряда. Первоначальный план действия одновременным движением по берегу Каспийского моря и со стороны Гянджи не мог осуществиться, так как Кавказский корпус, назначенный для действий в Грузии, только собирался у Кизляра. Ввиду этого Зубов просил об усилении русского экспедиционного корпуса новыми войсками. Его настойчивые просьбы не остались без внимания. Но подкрепления с Линии подходили медленно и небольшими частями. Зубов перенёс свою ставку на реку Рубас в окрестностях Дербента и там встречал пополнение. Первой 20 мая 1797 года прибыла донская казачья команда. 22 мая к Зубову явился взмыленный Платов, перехвативший по дороге на Кизляр заблудившийся Чугуевский казачий полк. 30 мая Кавказский корпус уже на марше нагнал генерал Орлов с Донским казачьим полком. Наконец-то основная часть войск была собрана, и главнокомандующий объявил дату выступления из Дербента.

Это стало полной неожиданностью для одной из наших милых героинь, а именно Варвары Бакуниной. Позже она поделилась своими переживаниями: «Вся неделя, которую мы провели на берегу Рубаса, прошла очень оживлённо; не далее как накануне нашего отъезда мы ездили пить чай за версту от нашего лагеря, откуда мне захотелось вернуться домой пешком; так как было уже поздно, то совсем стемнело, когда мы дошли до дому, и вдруг я узнаю, что бригады Беннигсена и Булгакова получили приказание выступить, под командою этого последнего, на следующий день, в 3 часа утра; я была чрезвычайно уставшая, приходилось немедленно все уложить, всем распорядиться и встать в 2 часа утра; мне показалось это весьма неделикатным со стороны графа; мы провели с ним все время после обеда, я спрашивала его несколько раз, когда мы отправимся, на что он отвечал мне всякий раз, что еще ничего не решено; впоследствии я привыкла к подобной странности и к вечной таинственности, в которую облекались самые пустяшные события, вероятно с целью придать им побольше важности.

На следующий день, едва расцвело, мы двинулись в путь; кавалерия переправилась через Рубас вброд, а багаж был перевезен по двум понтонным мостам. Проехав 16 верст по довольно красивой дороге, на которой лес сменялся прелестными равнинами, мы достигли речки, или, лучше сказать, потока Уриени. Булгаков, наш командир, позабыл, вероятно, пословицу «не спросясь броду, не суйся в воду», ибо он приказал войску идти в реку, не исследовав предварительно глубину реки. С той стороны, откуда мы спускались, берег был отлогий, вода не особенно глубока, и, следовательно, течение было не очень быстрое, но оно увеличивалось по мере того, как мы подвигались далее; в то же время русло реки становилось глубже, и так как противоположный берег был весьма крутой, то мы с трудом могли взобраться на него; форейтор моего экипажа упал в воду вместе с лошадью, но ему удалось скоро вынырнуть; это маленькое, совершенно неожиданное происшествие, страшный плеск воды, разбивавшейся о карету, грохот камушек, раздавливаемых колесами, – все это, надобно сознаться, наводило на меня ужас, и я, первый раз во время похода, потеряла присутствие духа. Много народа попало в воду, но никто не утонул.

Достигнув благополучно противоположного берега, мы расположились лагерем на довольно высокой горе, у подошвы которой текла Уриени; вид с горы был прелестный, вся окрестная местность была усеяна деревьями, холмами, а у наших ног бушевал поток, на который я теперь могла уже смотреть без замирания сердца и ободрилась настолько, что не потеряла присутствия духа даже при переправе через Самур…»

Среди ночи незадолго до выхода Кавказского корпуса графа Зубова из Дербента в расположение третьего батальона Кубанского егерского полка явился полковник Карягин.

– А мы-то уж думали, не свидимся! – всплеснув руками, воскликнул Гаврила Сидоров.

– Ну, здравствуй, друг мой ситный! – потрепав по плечу боевого товарища, произнёс Карягин. – Ты у нас, как всегда, всё знаешь. Делись новостями!

– Какие там новости! Строили магазины, занимались охраной города. Отсыпались и отъедались, одним словом. Отдохнули две недельки, пора и честь знать. Приказано выступать немедля. Всем, но не нам. Мы в охранении города остаёмся.

– Да, слышал, казачки прибыли, и регулярные части на подходе. А нам не суждено с ними выступить в поход. Генерал Савельев решил наш батальон при себе оставить. Я уже и рапорты подавал, и к графу Зубову ходил, просился. Хотел за недостатком офицеров в четвёртый батальон перевестись к другу своему Лазареву. Булгаков обещал похлопотать – не помогло, граф ни в какую не соглашается!

Карягин не стал говорить, что есть ещё одна причина, которая останавливала его настойчивость. И причину эту звали Бике. Сердце солдата, очерствевшее в бесконечных походах и боях, вдруг оттаяло, и он взглянул на окружающий мир другими глазами – глазами любимого и, похоже, любящего человека.

Оставив верного друга, Карягин направился к стоявшей неподалёку группе офицеров. Первым внимание на него обратил генерал Булгаков:

– Что ж, голубчик, Верёвкин нас оставил, теперь и вы покидаете!

– Ваше превосходительство, вы же знаете генерала Савельева! Я бы с радостью с вами отправился! Вот окреп уже, подлечился! Душа в бой рвётся!

– Будет вам, подполковник! – раздался позади голос старого казацкого генерала Савельева. – А мне с одними юнцами крепость защищать прикажете? Позвольте, такие молодцы мне самому нужны. Да и дело подходящее нашлось для вас, господин Карягин!

Уже несколько минут спустя после разговора с генералами Карягин поднялся на южную стену Дербента и оттуда наблюдал, как походным маршем с развёрнутыми знамёнами русский Кавказский корпус двинулся вглубь Закавказья. Кавказский корпус покинул крепость 24 мая 1797 года.

В Дербенте был оставлен генерал Савельев с Гренадёрским батальоном, состоявшим из рот Московского и Казанского полков, мушкетёрским батальоном Московского полка и третьим батальоном Кавказского егерского корпуса, которым командовал друг Карягина – ехидный задира, склонный к мистике фаталист, подполковник Иван Бакунин. Также в крепости были оставлены двести казаков и четыре полевых орудия. Савельев представлял в городе военную власть. Гражданская власть досталась сестре Шейх Али-хана Пери Джахан-Ханум.

Дальнейшими целями для своего корпуса граф Зубов выбрал Бакинское и Кубинское ханства, как сопредельные и юридически подчинённые Дербенту. Объединив всех казаков под началом генерала Платова, главнокомандующий приказал ему двигаться передовым отрядом на расстоянии 40 вёрст от основных войск. Генерал Булгаков возглавил авангард русских войск, состоявший из Первой пехотной бригады, 4-го батальона Кубанского егерского корпуса под командованием Лазарева и двух драгунских полков – Владимирского и Нижегородского, усиленных 10 полевыми пушками.

В проводники Кавказского корпуса графом Зубова были определены мушкурские армяне, согнанные нашествием персов с насиженных мест. Они прекрасно знали местность, их любили солдаты за простоту и обходительность и, конечно же, ценило начальство. В их числе оказался и наш славный маленький герой Вани Атабекян. Российское правительство в лице Гудовича вынуждено было расселить их близ Кизляра. И сейчас в благодарность за спасение они оказывали неоценимые услуги русской армии. Армяне-проводники заблаговременно предупредили командование, чтобы весь фураж для лошадей был взят с собой, так как местные травы чрезвычайно ядовиты для скота и могут вызвать массовый падёж. Зубов отдал приказ не допускать обозных лошадей и прочий скот на паству после нескольких случаев отравления лошадей, которые он наблюдал лично. Армия двигалась берегом Каспийского моря беззвучно, страдая в основном от чрезвычайной жары. Проходя в день не более 25 вёрст, корпус останавливался на одну-две днёвки.

Переправа через реку Рубас далась корпусу относительно несложно: казакам и егерям было не привыкать преодолевать природные преграды. Догоняя авангард генерала Платова, Булгаков на рысях первым вошёл в стремительный горный поток. К вечеру, когда остатки армии успешно переправились, он был очень удивлён тем, как вздулась речушка всего за несколько часов, из чего тут же сделал вывод, что в послеобеденное время горные реки гораздо опаснее и более полноводны, чем в утренние часы. Ужинал и завтракал генерал прямо на траве. Его очень потешали церемониалы, которыми окружила собственный приём пищи Варвара Бакунина. Он всё больше удивлялся, зачем эта барышня взялась испытать на себе все сложности походной жизни. Бакунина меж тем подтрунивала над немолодым уже генералом, и Булгаков старался держаться от неё подальше. Она же, отдавая должное мужеству Булгакова, тем не менее, была очарована другим генералом – Платовым. Её восторг этим незаурядным и смелым человеком нашёл своё отражение в её дневнике: «Платов – казак, но его происхождение сказывается только в некоторой простоте обращения и в недостаточности образования; впрочем, это не бросается особенно в глаза, так как он человек совершенно беспритязательный и крайне добродушный; своим кротким характером и честностью он снискал всеобщую любовь; я редко встречала людей, которые были бы столь же услужливы, как он…»

Платову понадобился 21 день, чтобы добраться до города Кубы. Обойдя город с левой стороны, его казаки заняли позиции у селения Курт-Булак, блокировав дорогу на Шемаху.

Булгаков же, двигаясь вдоль береговой линии Каспийского моря, преодолел более ста вёрст от реки Самур, переправа через которую вызвала большие сложности, и разбил лагерь в устье другой водной артерии – реки Гильгени, в ожидании дальнейших распоряжений графа Зубова, возглавившего основные силы русской армии. Варвара Бакунина напросилась с мужем на рекогносцировку. Целью разведки было отыскание брода через бурную горную реку. Двигаясь вниз по течению, вскоре отряд набрёл на заброшенную персидскую деревню. Пока Бакунин расставлял пикеты из своих драгун, Варвара исчезла и через какое-то время прибежала, дрожа от радостного волнения.

– Володя, сегодня такая жара! Мне посчастливилось отыскать невдалеке сад. Ты не можете себе представить, как я была рада найти это тенистое убежище. Пошли скорее! Там растут фиговые и тутовые деревья! На одном из них я вырезала год и число, в которое мы тут были.

Пользуясь уникальной возможностью, которой были лишены остальные участники похода, драгуны провели в этом тенистом саду весь день и к закату вернулись в отряд с радостной новостью: им удалось отыскать место, пригодное для переправы.

Утром не только шум воды, но и лязганье копыт, бряцание разогретых утренним солнцем кирас, сабель, ружей разбудил Варвару Бакунину, избравшую место для ночёвки на одном из ближайших холмов. Когда уже, будучи в повозке, она приблизилась к переправе, к ней подъехал её муж – командир владимирских драгун. Только что на глазах его жены течением снесло повозку, нагруженную ядрами, которая в мгновенье ока скрылась под водой. Тем не менее, это событие не остановило русскую колонну. Солдаты шаг за шагом, растянувшись живою цепью поперёк горной реки, уверенно преодолевали препятствие.

– Варвара, душа моя, стоило ли вам ехать со мной. В ваших глазах ужас! Зря вы настояли! – произнёс Михаил Бакунин.

– Помните, при венчании мы давали клятву друг другу? «В бедах и радостях быть вместе»? Помните? Могла ли я, ваша законная супруга, преступить клятву, данную перед самим Господом? Согласитесь с тем, что хорошо привыкнуть к бродячей жизни: везде чувствуешь себя хорошо и обходишься без многих вещей, не чувствуя от этого лишения. Главное, что я могу видеть вас и ради этого готова всё стерпеть. Я самая счастливая женщина! Сорок тысяч мужчин окружили меня неприступной стеной! Это ли не величайший восторг? Они лишены женской ласки и внимания. Все они, от солдата до генерала, тянутся ко мне, как дети малые. Кто за советом, кто о доме поговорить, кто бахвалится. И самый счастливый из них вы, мой милый! В отличие от них, вам я могу принадлежать всецело и полностью. Я счастлива, что отправилась с вами!

– И всё же я упрекаю себя, что согласился взять вас в этот поход, моя драгоценная, поддавшись на ваши уговоры! Война – не женское дело!

– Ваши слова вполне справедливы, но в данную минуту бесполезны и только причиняют мне огорчение. Все эти рассуждения теперь ни к чему не ведут, и так как я заехала уже слишком далеко, то мне не оставалось иного выбора, как переправиться через Самур. К тому же, по моему мнению, нет повода думать, что со мною случится какое-нибудь несчастье, если другие благополучно прибыли на противоположный берег.

Но слова жены офицера были скорее словами самоутешения, которыми она пыталась девуалировать действительность. Вот как вспоминал это событие очевидец: «3 июня главный корпус перешёл к реке Самур, которая разделяется здесь на девять протоков, каждый не менее 15 сажень ширины, и весьма быстры. Переправа вброд была очень затруднительна. Провиант снимали с фур и перевозили на верблюдах, а на опростанных повозках переправляли пехоту; при этом действии полки потерпели убыток, особенно вольные фурщики и маркитанты потерею повозок, лошадей, экипажа – даже несколько человек было унесено быстротою воды, которые, впрочем, сумели выплыть».

Следует отдать должное смелости графа Зубова, который, подъехав к реке, ни минуты не колеблясь погнал лошадь в реку и отважно переправился со своей свитой и своим обычным конвоем из 200 казаков на противоположный берег, где он тотчас лёг отдохнуть, не заботясь о том, как будут переправляться войска. Все генералы последовали его примеру, возложив заботы о солдатах на полковников, которые так хорошо распорядились переправой своих полков, что не было ни одного несчастного случая, и вся армия достигла благополучно противоположного берега. Для перевоза съестных припасов пришлось перегрузить их на верблюдов. Но после того, как несколько верблюдов утонуло, остальных охватил такой страх, что они легли прямо в воду и, несмотря на безумные удары погонщиков, не решались двинуться вперед.

Река Самур вследствие таяния снегов разлилась на четыре версты, и переправа представляла собой движение от одного каменистого островка к другому. Командиры батальонов приказали казакам растянуться живой цепью между берегами по обе стороны переправы и переправляться, взявшись за руки. Выше по течению выстроился в три ряда драгунский полк, который в какой-то степени задерживал течение реки. Кроме того, конным казакам и драгунам приходилось вылавливать солдат, которых буйные потоки воды сбивали с ног. Солдаты, сомкнувшись в плотные колонны, под прикрытием казачьей кавалерии переправлялись несколько дней. Немалые затруднения для движения отряда Платова и главных сил корпуса представляло Шемаханское ущелье. Солдатам приходилось на руках переносить пушки, каждую повозку обоза они вынуждены были поднимать и спускать по одиночке. Наконец-то цель – селение Шемаха – была достигнута.

– Нарочный к их сиятельству графу Зубову! – раздалось снаружи палатки, когда корпус встал на постой.

– Лейтенант Боз! – представился вошедший в палатку человек в морской форме. – Прибыл от адмирала Фёдорова с уведомлением о приближении Каспийской эскадры, следующей с провиантом для корпуса из Астрахани!

– Вовремя, лейтенант! – обрадовался Зубов. – Сегодня утром колонна генерала Булгакова выступила вслед за авангардом генерала Платова. Основные силы вынужден удерживать при себе. Много телег и фур повреждено переправою. Но это не главная причина задержки. Провиант, взятый из Дербента, подходит к концу, а в зону крупных поселений, где можно устроить торг с местными жителями и закупить у них фураж и еду, мы ещё не вступили. Где стоит эскадра?

– У Низабатской пристани.

– Полковника Баранова ко мне!

Когда Баранов явился к Зубову, тот в привычной для себя манере принял казака за столом, пригласив разделить с ним обед.

– Полковник! Вы и ваши казачки славную службу сослужили при Дербенте, – произнёс Зубов, вытирая салфеткой кончики губ. – Однако есть ещё служба. О тяжёлом положении с провиантом вы наслышаны, небось? Так вот: все наши голодные переходы остались позади. Разрешите представить вам лейтенанта Боза, посыльного адмирала Фёдорова. Возьмёте свой Хопёрский полк и препроводите лейтенанта до места стоянки наших судов. Вам будет выделен отремонтированный транспорт. За доставку провианта головой отвечаете. Сейчас в ваших руках успех или провал похода.

В ночь на 7 июня подполковник Баранов с Хопёрским казачьим полком направился к Низабатской пристани для принятия с пришедших из Астрахани судов. Через несколько дней 250 провиантских фур и сотня верблюдов благополучно прибыли в распоряжение главных сил корпуса.

Следуя за передовой командой, две недели спустя граф со своими войсками вышел к дороге, соединяющей Баку с Кубой. 15 июня солдаты корпуса могли наблюдать в Каспийском море эскадру адмирала Фёдорова, состоящую из одного фрегата и трёх шхун, которая проследовала в сторону Баку. Эскадра везла десант, насчитывающий 700 черноморских казаков под начальством полковника Головатого и две роты Кабардинского пехотного полка.

Посланные генералом Платовым к городам Баку и Шемахе разъезды вернулись. Два дня спустя, как раз в тот день, когда российская каспийская флотилия встала на траверзе города Баку, в русский лагерь у деревни Шабран на реке Ата-чай прибыл Хусейн Кули-хан – бакинский наместник, или, как тогда говорили, владелец, который лично поднес генерал-поручику графу Зубову ключи от города Баку.

– Прошу принять под покровительство российской короны город Баку и области, к нему прилегающие! – протягивая ключи заявил Кули-хан.

– Милостивец вы мой, так бакинский народ ещё императору Петру I присягал! – съехидничал Зубов, зная цену этих присяг. – Вы и ранее нашими милостями пользовались.

– В доказательство своей преданности и усердия могу уверить, что когда персидский шах Ага-Мохаммед-хан повёл наступление на Баку, я старался угодить скопцу и тем отвлёк его от исполнения намерения идти на помощь Дербенту! А когда получил известие о покорении Дербента, то в знак радости стрелял из пушки.

Граф Зубов не поверил ни единому слову лукавца, но ключи от города принял. Он прекрасно понимал, что этот жест доброй воли со стороны хана был продиктован высадкой с северной стороны Баку русского десанта под предводительством адмирала Фёдорова. Бакинская гавань издавна считалась лучшей на всём Каспии, и снабжение армии морем давало возможность русской армии без задержек углубиться ещё дальше в земли Закавказья. Зубов не преминул этим воспользоваться. Для занятия Баку с суши навстречу русскому морскому десанту были отправлены войска под руководством генерал-майора Рахманова. Этот отряд состоял из 3 батальонов пехоты, 2 эскадронов конницы и 3-х полевых пушек. Отряд без сопротивления вступил в Баку, как раз в то время, как у апшеронских берегов Каспия и в бакинской бухте появились суда российской флотилии. Десантные войска, приплывшие на кораблях каспийской флотилии, заняли на гилянских берегах зинзилийскую пристань, крепость Ленкорань и остров Сора. Баку стал первым крупным городом Закавказья, сдавшимся русской армии без боя.

Здесь наши солдаты столкнулись с доселе невиданным чудом. Оказалось, что костры разжигать нельзя, иначе вся земля под ногами вспыхивала, и яркие язычки пламени начинали метаться под ногами. Вскоре солдаты укротили эту огненную стихию. Они стали бурить отверстия в земле и поджигали их. Пламя становилось ровным, направленным и, как говорили солдаты, неугасаемым. Отсутствие необходимости заготавливать дрова для нескольких батальонов существенно облегчило быт русского солдата в Бакинском ханстве.

Офицеры же узнали, что, согласно поверьям, оставшимся от древних гебров[55], вырывающиеся из земли факелы языческие жрецы и местные жители считают святым огнем и приходят к нему на поклонение. Несколько таких безмолвно сидящих человек с распущенными волосами и сложенными на голове руками застала у жертвенника русская армия, вошедшая в Баку.

Не успел Зубов раздать окончательные распоряжения по поводу взятия города, как с пристани от адмирала Фёдорова прибыл гонец – лейтенант Боз.

– С чем явился? – увидав старого знакомца, с явным недовольством спросил уставший от дневных дел Зубов.

– Велено сообщить, что с эскадрой адмирала Фёдорова в Баку доставлен брат Ага-Мохаммед-хана – Муртаза Кули-хан, – объявил лейтенант.

– Опоздали с известием, милейший! – ответил Зубов. – Кули-хан давеча побывал у меня. Что ещё?

– Вам пакет от императрицы! – Гонец протянул письмо с тяжёлым сургучом Зубову.

Махнув гонцу рукой в сторону выхода, граф погрузился в чтение.

Из письма становилось ясно, что брат Мохаммед-хана, некогда нанёсший кровавому скопцу насколько поражений в боях за трон, но не сумевший воспользоваться плодами своих побед, вынужден был скрываться в России. Екатерина II, зная об успехах Валериана Зубова в Дагестане, решила, что в случае победы над Ага-Мохаммед-ханом персидский трон должен занять его брат, обласканный при российском дворе. Ей казалось, что с помощью нового марионеточного правительства Персии она не только обезопасит южные границы империи, но и получит надёжного союзника против Османской империи.

Зубову пришлось обыгрывать ситуацию. От имени Муртаза Кули-хана и своего собственного он обратился к обитателям северных провинций Персии и жителям всего каспийского побережья с призывом признать Муртаза Кули-хана единственным правителем Персии. В Далур-мерзе был обнародован письменный манифест, обращённый к туркменам, живущим на восточном берегу Каспийского моря, призывавший их к совместному действию против общего неприятеля Ага-Мохаммед-хана. Сами туркмены были лояльны к российскому правительству и вскоре прислали послов с уверениями в преданности. Но единственное, чего смог добиться Зубов, – это поддержки на словах. Звезда Муртазы Кули-хана клонилась к закату. В Персии никто не придавал значения его словам и действиям, а нетрезвый образ жизни, который он практиковал во время нахождения в российском лагере, свёл усилия Зубова по привлечению новых союзников и открытию «второго фронта» на нет. Правда, царственного болвана приходилось возить с собой в ожидании момента, когда можно будет посадить его на персидский трон. Таким образом, и без того многочисленная кавалькада из шахов, наместников, владельцев и правителей местного значения, сопровождавших Зубова, пополнилась ещё одним важным бездельником.

А события продолжали следовать одно за другим. Едва Зубов успел разобраться с ханами, как к лагерю приблизились казаки из второй разведывательной партии. Возглавлял их сотник Гречкин.

– Разрешите доложить, ваше сиятельство! – выпалил бравый казак, соскакивая с коня. – Добрались до Шемахи. Шемахинский хан Мустафа изъявил радость, увидев нас. Всей партии выдал по рублю денег на человека и усталых лошадей заменил своими. На обратном пути послал с нами своего бека с просьбой о принятии Шемахи и окрестностей под покровительство России. Бек прибыл с нами и просит милостиво аудиенции.

Граф принял посланника с подобающими почестями. Сам же бек, убеждая во время разговора в усердии шемахинского Мустафы-хана, между прочим поведал:

– Во время нашествия персидских войск Мустафа покинул город и скрывался несколько недель в горах, откуда не давал персам подойти к Дербенту. В 20 верст от Старой Шемахи на вершине горы есть крепкое и неприступное место Фит-Даги, к которому ведёт только одна, весьма узкая и малоприметная, тропинка. В опасное время при случающихся беспокойствах жители новой Шемахи и окрестностей собираются туда. При нашествии Ага-Мохаммед-хана на Грузию шемахинский хан не захотел подчиниться ему и со всем народом удалился на Фит-Даги. Наши славные воины за это время истребили около трёх тысяч персов. Тысяча лучших сынов Шемахи заплатили своими жизнями, прикрывая спину русским здесь в Шемахинском ханстве. За нашу непокорность Персии Ага-Мохаммед-хан, покинув Тифлис, разорил город Шемаху до основания.

– Ваши жертвы были не напрасны! – ответил ему Зубов. – Семьям всех погибших воинов будет выплачено пособие. Я приготовлю подарки для самого Мустафы-хана. Кроме того, на правах милиции мы готовы принять в состав корпуса воинов из подвластных хану земель и поставить их на довольствие.

Два дня спустя генерал-поручик Булгаков со своим отрядом присоединился к главному корпусу войск у реки Гелгеля. Булгаков полупил приказ графа Зубова двигаться на Кубу, а генерал-майор Рахманов с егерским батальоном, Волжским казачьим полком и Легионной казачьей командой был послан занять город Баку. Пока батальоны двигались в сторону новых мест дислокации, по реке Урешлар от Низовой пристани, под прикрытием Хопёрского казачьего полка, в местечко Шабран поднялся транспорт с продовольствием. Возможность снабжать армию по рекам позволила Зубову окончательно закрепиться на новом месте. Первая часть операции подходила к концу. Оставалось только договориться с местными ханами и правителями, распределить гарнизоны и разворачивать армию на юг, в сторону Аракса. Удачное начало русской экспедиции приводило к неизбежному столкновению армий Персии и России. Зубов стремился, чтобы оно произошло как можно южнее, желательно непосредственно на персидских землях. Ага-Мохаммед-хан, наоборот, решил, не дожидаясь удара русских, собрать армию и перенести войну на север – в Закавказье, где у него хоть и было множество врагов, но и тайных приспешников было не меньше. Надеясь на восточное коварство и на то, что моментально присягнувшие на верность России прежние его вассалы ударят в самый важный момент в спину корпусу Зубова, персидский шах начал подготовку к новой войне.

Отправленный в сторону Кубы авангард генерал-поручика Булгакова не встречал со стороны местных жителей сопротивления на всём пути своего следования. Но движение частей сильно затруднялось характером местности. Передовой отряд, в состав которого входил 4-й батальон егерей Лазарева, с трудом преодолевая узкие горные дефиле, перенося пушки и провиант на руках, лишь спустя несколько дней спустился в широкие армянские долины, где вдоволь насладился всеми прелестями упоительного отдыха после столь тяжёлого перехода.

Остальная армия переправилась через реку Курт-Булак к Старой Шемахе[56] и близ развалин древнего города на реке Пирсагат встала лагерем. Местоположение было выбрано удачно. Шемаха являлась важнейшим узлом дорог, соединяющих Грузию, Азербайджан и Карабах. Кроме того, российские войска были надёжно укрыты от палящего летнего зноя, что позволило очень быстро привести армию в порядок после длительного перехода. Местность изобиловала влагой и буйной растительностью. Настроение всей армии передала Варвара Бакунина, следовавшая вместе со своим мужем в авангарде: «Лагерь наш находился близь деревни Хутог, жители которой принесли нам огромное количество весьма сладких белых и розовых вишен, которые скоро были раскуплены у них, так как мы все нуждались в прохладительном после такого утомительного пути и страшной жары. Я поставила на стол целое ведро этих вишен, и мы истребили их менее, чем в полчаса. Местоположение нашего лагеря было прелестное; мы расположились на зеленеющей равнине, усеянной там и сям кустарником и большими деревьями; было где погулять и отдохнуть в тени, и отовсюду открывались самые очаровательные виды. Прибавьте к этому довольно хорошую воду, умеренную температуру, близость города, из которого мы получили все необходимое, и вы легко поймете, что нам было хорошо. Против того места, где расположился лагерем Владимирский полк, приблизительно в полуверсте от него находился сад, принадлежавший Ших-Али; в этом саду не было ничего особенно замечательного, но он был тенист, в нём были целые аллеи фруктовых дерев и хорошо убитые дорожки; поэтому я гуляла в нем каждый день. Позади этого сада, с противоположной стороны от нашего лагеря, находилась небольшая персидская деревенька. Когда я зашла в неё, то жители приняли нас очень хорошо, особенно женщины были рады увидеть русскую; они привели нас в маленький садик и предложили нам рвать самим тутовые ягоды, так как иного угощения у них не было. Мы часто возвращались из наших прогулок при лунном свете; вечера были восхитительные, воздух был тёпел и чист, луна отражалась в волнах быстрой речки, слабо освещая равнину и верхушки дерев противоположного берега, тогда как лучи её серебрили вершины снеговых гор, возвышавшихся на горизонте…».

Растянув все силы корпуса от Дербента до Шемахи, тем не менее, Зубов их не «размазал» по площади. Занимая важные узлы дорог и опорные пункты, юный полководец сумел распределить силы русской армии так, чтобы она была готова к отражению любой агрессии независимо от направления. Подразделения и малочисленные, но крепкие гарнизоны поселений поддерживали локтевую связь друг с другом и в случае опасности готовы были быстро отреагировать на угрозу. Стоит сразу отметить, что, кроме собственно российских войск, в состав Кавказского корпуса влились на правах иррегулярного войска воины присягнувших на верность России земель под предводительством своих хозяев. Все они были поставлены на довольствие и ревностно отнеслись к своим новым обязанностям.

Догнав авангард генерала Булгакова уже на подходе к Кубе, Зубов был встречен правителем города Вали-беком, с покорностью явившимся к графу. В залог своей верности Вали-бек представил в аманаты собственного двенадцатилетнего сына. Вали-бек приходился Шейху Али-хану родным дядей, и их встреча была радостной и непринуждённой.

– Али-хан, – произнёс дядя на персидском языке. – В городе находится твоя мать. Она опередила русских и ожидает тебя. Попроси у Кызыл-Аяга, чтобы он допустил её к тебе.

– Русские не будут чинить препятствий, – ответил юноша. – Пусть к вечеру, когда горная тень коснётся земли, она прибудет в лагерь.

Вали-бек отправился в город с единственной ротой егерей. Остальные части армии были расквартированы в близлежащих садах. В тот же вечер мать обняла своего сына. В русский лагерь прибыли также городские чиновники, создавшие суету, за ширмой которой Али-хан с матерью стали о чём-то договариваться. И хотя они говорили не на фарси, а на одном из местных диалектов, армянский мальчик Вани уловил суть их разговора.

– Беги! – убеждала сына мать.

– Но как? – недоумевал Али-хан.

– Тебя не охраняют, ты практически предоставлен сам себе. Найди время объездить соседние деревни и договориться со своими подданными о том, чтобы они приготовили лошадей. Улучи момент, когда вокруг тебя будет мало людей, и под благовидным предлогом оторвись от русских. Будет погоня, но заранее заготовленная смена коней поможет тебе уйти в горы.

– Слушай свою мать! – за спиной Али-хана показалась грузная фигура Вали-бека. – Ты сможешь здесь, у себя дома, поднять людей и прогнать этих проклятых гяуров. Мохаммед-шах не простит нам, если мы пропустим такую огромную армию через наши земли.

– А как же ты сам, дядя?

– За меня не беспокойся, мой мальчик! Я усыплю бдительность Кызыл-Аяга, и он даже ничего не заподозрит. Кто ему расскажет о наших намерениях? Здесь никого нет. Беги, пока есть возможность!

Находясь в соседней палатке, граф Зубов и не подозревал, что у него под носом готовится побег. Предстоял последний переход до Шемахи. Граф Зубов был так недоволен Булгаковым, командовавшим авангардом, что решил поставить его в арьергард, надеясь, что он не собьется с пути и не станет дожидаться Зубова с вопросами: «Что дальше делать?» и «Куда идти?»

Чтобы избежать лишних неприятностей и отделаться от деятельного генерала, требовавшего чёткой постановки задач, Зубов предписал Булгакову двигаться вдоль побережья Каспийского моря до небольшой речки Ата-чай и, достигнув её, подниматься вверх по течению, углубляясь в горы, где части армии можно было бы укрыть среди ледников от палящего солнца. Принятое решение было вполне целесообразно, учитывая жаркое время года, но в планы вмешался случай.

Шейх Али-хан сумел завоевать безграничное доверие Зубова, чем вскоре и воспользовался. Некоторым особенно преданным персам, которых Али-хан взял с собой из Дербента в качестве свиты, было разрешено разъезжать в виде гонцов по окрестным деревням. Он воспользовался безмерным доверием Зубова, чтобы подготовить и облегчить свой побег, и только выжидал того момента, когда армия вступит в ущелье. В отличие от русских офицеров и солдат, которым здешние дороги были совершенно неизвестны, Али-хан прекрасно знал все входы и выходы в ущелья гор. Он был настолько предусмотрителен, что заказал себе подставных лошадей во всех тех местах, где ему пришлось ехать, полагая, что за ним будет погоня.

Граф Зубов выступил из лагеря первый, с бригадой генерала Корсакова и графа Апраксина. Шейх Али-хан велел оседлать свою лучшую лошадь, надел кольчугу и вооружился с ног до головы. Несмотря на то, что ему ни в чем не было отказа, никто не задумался, зачем с его стороны все эти приготовления.

Подъехав к ущелью, Шейх Али-хан предложил генералу Миллеру-Закомельскому показать свое искусство в метании копья и в джигитовке, на что тот, зная Али-хана как весьма ловкого и проворного наездника, охотно согласился. И Али-хан показал всё, на что способен. Бросив копье, он на всем скаку ловил его в воздухе, затем, пустив лошадь в карьер, демонстрировал сногсшибательные приёмы джигитовки. С поразительною скоростью и сноровкой он то исчезал за склонами гор, то снова появлялся в самых неожиданных местах. Когда же кавалькада углубилась довольно далеко в горы, пришпорив лошадь, Али-хан исчез в узкой теснине. Доверие к нему было столь велико, что сначала никто даже не был встревожен его исчезновением. Генерал Миллер и его окружение, забавлявшиеся проделками Али-хана, стояли некоторое время разинув рты, ожидая возвращения юноши. Как же были велики их смятение и ужас, когда они поняли, что Али-хан провёл их. Принцу удалось бежать из-под караула конвойной команды, состоявшей из 200 донских казаков под начальством майора Серебрякова.

«Мы сидели преспокойно за столом, – вспоминала после Варвара Бакунина, – когда нарочный от графа Зубова привез Булгакову, обедавшему с нами, известие о побеге Ших-Али; известие это никого не удивило; этого можно было ожидать, видя, как слаб был за ним присмотр и какое слепое доверие он сумел внушить к себе. Мы все даже посмеялись от души над этим событием, хотя нам следовало бы скорее плакать, так как с побегом Ших-Али у нас стало одним непримиримым и хитрым врагом более, и он, без сомнения, стал бы употреблять все усилия, чтобы создать нам ещё более врагов и тем отомстить за свой плен и отблагодарить нас за чересчур хорошее обращение с ним в нашем лагере. Действительно, он при первой же возможности поспешил утолить свою жажду русской крови и с беспримерной жестокостью умертвил одного русского офицера, взятого в плен его приверженцами, и собственноручно вырвал у него из груди сердце. И такой-то изверг сумел снискать благосклонность приближенных графа своей низкой лестью, а быть может, и другими, более действительными, средствами.

Не могу сказать вам в точности, какое именно впечатление произвело на графа известие о побеге Ших-Али; как бы то ни было, приближённые сумели вскоре рассеять его опасения и уверить его, что ничего нет легче, как поймать Ших-Али, что для этого достаточно будет послать в горы несколько небольших отрядов и что он скоро будет в наших руках, так как многие из его подданных преданы нам и наверно выдадут его. Но на деле это оказалось немыслимым; Ших-Али был слишком умён и хитёр, чтобы попасть снова в наши руки, если ему удалось однажды вырваться из них. Я думаю, что графа значительно успокаивала уверенность в той особой милости, которой он пользовался при дворе; всякому другому пришлось бы, без сомнения, дать строгий ответ по случаю пропажи столь важного пленника».

Командир конвоя подполковник Иловайский и дежурный полковник Миллер-Закомельский с конвойной командой бросились в погоню и гнались за бежавшим Али-ханом более 25 верст, но неизвестная им местность позволила хану скрыться.

Гречкин с Мироновым, имевшие самых лучших лошадей, преследовали его ещё какое-то время до ближайшей деревни и даже вернулись с шестью пленниками, лежащими связанными на своих лошадях. Но Али-хана среди них не было.

– Что случилось? Почему упустили хана? – раздавалось со всех сторон.

– Измученные лошади не смогли дальше скакать! – отмахивались они от назойливости сослуживцев.

Пробившись к палатке Зубова, они попросили разрешения войти.

– Что же это такое, ваше превосходительство? – с порога начал горячиться Гречкин. – Охрана смотрит чёрт-те куда, хан разъезжает, где ему вздумается, да и в самом отряде заговор!

– Успокойтесь! – коротко прервал его Зубов. – Поручик Миронов, рассказывайте, как Али-хану удалось уйти.

– Господин Серебряков, по-видимому, весьма худо удовлетворил сделанной ему доверенности. Занимаясь только своею величавостью и оскорбляя ею даже своих товарищей, природных русских офицеров, он, так сказать, был обворожен мнимым уважением к нему хитрого хана и его свиты и столько прельщался этой видимой славою, что даже допустил хана сделать предварительное к бегству распоряжение, и когда уже оно было приведено в действие, то приметил это позже всех. Хан ни в одну минуту и не на том самом месте вздумал бежать! Вероятность сего видна из следующего: когда мы с Гречкиным окружили деревню и отыскивали в ней хана, то вдруг с трех сторон по трое всадников поскакали в разные стороны. Мы не знали, куда броситься, ибо ни лошади ханской, ни того платья, в которое он одевался, находясь в войске, ни на ком из всадников не было. Тогда мы бросились преследовать беглецов наудачу…

– Вы сделали больше, нежели по справедливости можно было от вас требовать, мои верные казаки! Насколько меня успели оповестить, несмотря на быстроту персидских лошадей, вы сумели поймать и привести в лагерь две партии, то есть шесть человек, но третьей не догнали и даже не сумели отыскать её следы. Именно в этой-то счастливой партии, по-видимому, и находился хан…

Серебрякова тотчас приказано было арестовать, опечатать его имущество и приставить к нему караул. В этот день по предварительному плану войскам необходимо было преодолеть гору и дойти до источника Курт-Булаг[57], но главнокомандующий дал повеление остановиться и заняться поиском хана.

На рассвете 20 июня 1796 года к подполковнику Баранову явились три кубинских еврея, уверяющих, что Шейх Али-хан приехал в Кубу, забрал своих мать и жену и, выгнав всех жителей из города, направился в горы. Евреев в сопровождении казачьего разъезда доставили к графу Зубову.

Поселившись в селении Хырыз, Али-хан стал настраивать кубинцев против русских, подстрекая их оказать сопротивление, но, не встретив понимания, отправился к лезгинам. Булгаков пожалел, что не настоял на своём решении отправить пленника в Астрахань или в Кизлярскую крепость, а согласился с решением Зубова оставить его при себе. Всё, что смог предпринять Булгаков в связи со сложившейся ситуацией и угрозой внезапного нападения сторонников беглого хана, – это усилить прикрытие провиантского обоза целой кавалерийской бригадой генерала Беннигсена.

С удалением дербентского хана в кубинском и дербентском ханствах наступило относительное спокойствие. Владетель Шемахи, Мустафа-хан ширванский, впоследствии оказавший русским истинные услуги, не стал дожидаться российской армии, а, боясь мести со стороны Зубова за побег Али-хана, скрылся в Персии.

Зубов восстановил спокойствие в городе, а ханство передал в управление родному дяде хана, Касыму, выражавшему русским совершеннейшую преданность и, конечно, не преминувшему взбунтоваться при первой же возможности.

21 июня главный корпус перешел на Курт-Булак, а генерал Булгаков с отрядом, состоящим из Хопёрского и Семейного казачьих полков, двух эскадронов драгун, пяти орудий артиллерии, егерского батальона и Кавказского гренадёрского полка, отошёл к деревне Девечи для наблюдения над предприятиями Шейх Али-хана, который начал собирать в горах единомышленников.

Пять дней спустя подполковник Баранов с Семейным и Хопёрским казачьими полками и егерский полк Лазарева, взяв с собой правителя Кубы Вали-бека, вступил в город в 4 часа пополудни. Однако встречать русский отряд вышло всего не более десятка жителей. Тогда предприимчивый Вали-бек разослал собравшихся с письмами, обращёнными к бежавшим обывателям, чтоб те немедленно явились к беку. К вечеру собралось 50 местных крестьян, егерская сотня, прибывшая на казачьих лошадях, заняла в городе караул, усиленный казаками, а Хопёрский полк вернулся в расположение генерала Булгакова, разбившего лагерь в пяти верстах от города.

А на следующий день в ставке Зубова произошло событие, которое в полной мере раскрыло коварство местных ханов.

Исследователь Кавказа Василий Потто писал: «Нужно сказать, что измена давно уже свила себе гнездо в самом русском лагере. Брат шаха, Нури Али-хан, владетель одной из богатейших прикаспийских провинций, боясь мести Ага-Мохаммеда за то, что не хотел уступить ему жеребца, купленного за четыре тысячи червонцев, за год перед тем бежал в Петербург и просил о заступничестве. Когда граф Зубов прибыл в Кизляр в качестве главнокомандующего, с ним вместе приехал и Нури, рассчитывавший в случае успеха русских сесть на персидском престоле. Ему оказывались в русском лагере всевозможные почести: он имел особую свиту, простиравшуюся до ста человек персиян, и получал значительное содержание от русского правительства; кроме того, Зубов подарил ему все драгоценности, оставленные в лагере дербентским ханом. Богатства и почести не сделали, однако же, Нури лучше и благороднее; как истый персиянин, он не имел никакого понятия о нравственном благородстве и был всегда готов на самую коварную измену…»

По свидетельству современников, Нури, юноша двадцати лет, происходил, как он сам считал, из рода законных правителей Персии. Случай с конём для Ага-Мохаммед-хана дал повод ему скрыться в России и поселиться в Кизляре. Главнокомандующий, как человек чувствительный, принял участие в его судьбе и взял с собой. Хан пользовался всеми возможными милостями графа, называл его всегда отцом и казался преданным ему со всею сыновнею горячностью. Он имел довольно обширную свиту и весьма солидное содержание. Сверх того граф Зубов хотел сделать его где-нибудь ханом. Ежедневно Нури веселился за вечерним столом со своей компанией. Будучи особо страстным поклонником музыки, он возил с собой целый придворный хор с хорошо подобранными приятными голосами, который в основном пел ему только одну любовную персидскую песню. Так как это действо продолжалось ежедневно, вскоре практически все солдаты знали её наизусть. Естественно, в душе своей он посвящал её любимой. Днем Нури ничем другим не занимался, кроме игр или ристания на лошадях, – словом, жил в полном удовольствии, особенно со времени побега дербентского хана, всё имущество которого было, естественно, отдано Нури. Граф, впрочем, как и его окружение, за исключением скептически настроенной Варвары Бакуниной, были совершенно уверены в его преданности, и по оказываемым юноше благодеяниям граф Зубов смел ожидать от него ответной благодарности. «Однако, – как писал очевидец событий Артемий Араратский, – следует заметить, что персы признательны и благодетельны только там, где они повелевают сами, не состоят под чужой властью и живут под своим законом. В противном случае никогда нельзя положиться постоянно на их верность. Подобно тому и Нури-хан, несмотря на все благодеяния, выбирал только удобнейший случай, чтоб настоящее благосостояние свое променять на неизвестное; впрочем, план его, думать надобно, был, по его мнению, самый блистательнейший, ибо он затеял покуситься на жизнь своего благодетеля и погибель всего войска. По их заключениям, когда главнокомандующий будет убит, тогда уже и все побеждено. Нури, пользуясь отменною доверенностию и благорасположением графа, тем свободнее мог располагать своим замыслом и приспособлять его к выполнению, а как ему ни в чем не было отказываемо, что составляло его удовольствие, то он забрал в свиту свою человек до ста персиян под предлогом верблюдников, конюших и прочих служащих. Мустафа, хан шамахинский, приезжал в корпус не один раз и с ним видался. Нури, сверх того, нередко посылал из своей свиты в Шамаху для закупки некоторых потребностей и посредством сего или каким другим способом сделал с Мустафою заговор, который вскоре бы приведён был в действие, если б нечаянный случай не обнаружил оного».

Казак Гречкин любовался, с какой удалью гарцевал на вороном красавце-коне не менее красивый юноша-горец. В лагере Нури появился недавно, а уже наделал шуму. Ходили слухи о его несметных богатствах, о том, что он, этот юнец, посмел перечить Ага-Мохаммед-хану и остался жив после этого. А ещё поговаривали о том, что, несмотря на столь юный возраст, Нури имеет гарем из девушек, младшей из которых двенадцать лет, а старшей едва исполнилось семнадцать. Впрочем, казаки слухам не верили, и их сердца больше волновали бесподобная джигитовка горского принца и его богато украшенное оружие. Особенное внимание привлекала шашка, которая в руках Нури казалась невесомой.

Парень был явно не робкого десятка. Он так увлёкся джигитовкой, что и не заметил, как с его головы слетела папаха и упала к ногам Гречкина. Казак поднял головной убор и протянул его Нури, который, бравируя своей удалью, решил выхватить его на скаку у Гречкина. Но казак оказался человеком бдительным. В самый последний момент, когда Нури уже свесился с седла и наклонился в сторону казака, тот вдруг развернулся к нему спиной и сумел незаметно припрятать выпавшую из папахи записку. Через несколько минут к наезднику подъехал майор Миронов. Нури попридержал коня.

– Это ваша вещь? – задал вопрос казак, держа папаху на кончике сабли.

– Да! – подавляя волнение, ответил Нури.

Следующую фразу Миронов произнести не успел.

Молодой горец дал шенкелей и направил своего коня в дальний конец ездового круга. Толпа расступилась перед набирающей скорость лошадью, и только один человек бросился ей наперерез и схватил животное за уздечку.

– Не надо шалить… – предупредил Гречкин, повиснув на лошадиной сбруе. Он достал из ножен саблю и её кончиком подтолкнул Нури обратно в круг к Миронову. Только Нури пришлось идти уже пешком, а не на коне.

В записке, которую обронил Нури, оказался план заговора против самого Зубова. Из записки граф узнал, что шекинский и карабахский ханы, устрашённые участью Ширванской области, заключили тайный договор действовать сообща в борьбе против русской армии. Нури, подкупленный красотой дочери карабахского Ибрагим-хана, возглавил заговор, взявшись убить графа Зубова. Коварный план должен был быть реализован именно сегодня, и записка, по чистой случайности оказавшаяся в руках русских, сорвала его в последний момент. После джигитовки Нури должен был проникнуть в ставку главнокомандующего и, пользуясь тем, что Зубов никогда не держал около себя никаких охранных караулов, собственной рукой поразить его кинжалом. Смерть юного полководца должна была послужить сигналом к общему нападению на лагерь и доставить ханам лёгкую победу над русскими войсками, а Нури – обладание первейшей карабахской красавицей. Эта записка должна была стать последней в переписке с Мустафой. В ней уже был назначен день и час, когда Мустафа должен был нанести удар по русскому лагерю. Нури, то ли не найдя удобного случая передать записку, то ли вовсе забыв про неё, проявил опасную халатность, за что и поплатился.

Планам юного заговорщика не дано было осуществиться. По приказу графа ночью палатку Нури, содержавшегося до вечера под домашним арестом, окружили казаки-хопёрцы Баранова, без лишнего шума заковали его в оковы и сопроводили к Низабатской пристани. Свита Нури также была схвачена. У всех было найдено необходимое для покушения оружие, находящееся в боевой готовности, которое свите в принципе было запрещено иметь.

Вместе с Нури обвинения были предъявлены ещё десяти высшим чиновникам Дербента, замешанным в заговоре. Именно они поддерживали связь с горцами, которые силами до десяти тысяч сабель собрались в окрестностях Дербента, ожидая сигнал к нападению.

Вероломный и неблагодарный Нури Али-хан был взят под стражу и неделю спустя отправлен на пакетботе в Астрахань под строгий надзор местного губернатора. Вместо столь близкой и желаемой свадьбы Нури оказался в крепостных казематах. Зубов решил немедленно занять Шекинское и Карабахское ханства. Главнокомандующий не находил прямых улик к обвинению закавказских ханов в заговоре, так как записка не была подписана, а потому и сохранил за ними власть и звание правителей, однако же заставил их дать аманатов и присягнуть на подданство России.

Всё это происходило в знаменитой своей крайней неприспособленностью к жизни Муганской степи, попав в которую, войска оказались в трудном положении. От чрезвычайной жары и чрезмерного употребления фруктов начало расти число заболевших и отравившихся солдат. Зубов издал строжайший запрет на доставку в лагерь фруктов, для чего выставил по периметру караулы. Однако это мало помогало, так как солдаты, изнурённые жарой, видели в них хоть какое-то средство спасения от обезвоживания. Большая часть лошадей, верблюдов и быков уже пала от недостатка в фураже, так как трава была почти вся или вытоптана, или выгорела, а напоследок сделалась ядовитой из-за свойств почвы, пропитанной серой. Когда же наступили дожди и ненастье, граф дал повеление немедленно выступить к Шемахе, которая хотя и находилась всего в пятнадцать верстах от лагеря, но переход к ней при недостатке лошадей, верблюдов и волов для перевозки тяжестей был очень затруднителен.

Шемахинский Мустафа-хан, узнав об участи своего соумышленника Нури, тут же позабыл о своих клятвах верности и сбежал, бросив Шемаху на произвол судьбы. Дядя Мустафы Касым-хан, несмотря на свои почтенные года, узнав о бегстве племянника, прибыл в Шемаху и занял его место. Он вышел навстречу русской армии с предложением своего подданства России, после чего сам ввёл главнокомандующего в крепость. Граф был тронут поступком Касым-хана и тут же торжественно объявил его действительным владетелем Шемахи, который, со своей стороны, на общем построении Кавказского экспедиционного корпуса дал присягу в верности России. В дар ему были поднесены на большом серебряном блюде золотые и серебряные деньги. Церемония принятия в подданство сопровождалась пушечною и ружейною пальбою. По местным обычаям дети весь день разносили весть о провозглашении Касым-хана владетелем Шемахи, а вечером как лагерь, так и город утонули в иллюминации.

В это время с гор спустился верный маленький Вани, который сообщил Зубову, что в данный момент Али-хан укрылся в урочище Череке, которое находилось в восьми часах езды от передового отряда. Граф отдал приказ генералам Платову и Булгакову сделать вылазку в горы с целью поимки беглеца.

В ночь на 1 июля генерал Булгаков, взяв с собою 300 егерей 3 батальона Кубанского корпуса, столько же мушкетёров, 150 драгун, 300 хопёрских и 200 семейных казаков, выдвинулся в горы. Егеря и мушкетёры блокировали не только все дороги, но и труднопроходимые горные тропы. Драгуны заняли все посёлки, а казачьи разъезды взяли под контроль склоны гор и поймы рек. Отдельный летучий отряд под предводительством самого Платова отправился в горы, чтобы загнать Али-хана в мешок. Ловушка готова была вот-вот захлопнуться.

Две недели длились безуспешные попытки выловить беглеца. Генерал Платов и его казаки объехали все окрестности и в одной из деревень выследили Алихана. Булгаков по склону одной из гор в сопровождении всего сотни егерей среди ночи решил подобраться к аулу, где был замечен Шейх Али-хан. Проводники повели небольшой отряд через леса и стремнины над ужасными пропастями в сторону от дороги, при этом не потеряв ни одного человека: некоторые солдаты сбивались с пробитой тропинки, но скоро находили отряд по свету факела, который везли перед генералом Булгаковым. К рассвету следующего дня отряд вышел из лесу, как раз в тот момент, когда было получено известие, что Шейх Али-хан покинул деревню, где скрывался. Отряд вышел на открытое место среди высоких гор и расположился лагерем, расставив на ближайших вершинах пикеты. Генерал Платов и драгуны Булгакова прибыли ещё позже. Для получения сведений о важном беглеце Вали-бек, добровольно вызвавшийся помочь Булгакову, послал своих людей в деревню, где скрывался хан. Вернувшись в лагерь, они объявили, что Али-хан, узнав о подходе генерала Платова, уехал в деревню Хырыз, где проживали его мать и жена.

Перед Булгаковым встала сложная задача. Благодаря поддержке части горцев, Али-хан всегда оказывался заранее предупреждён о приближении русских войск, поэтому действовать открыто генералу не представлялось возможным. И тут он вспомнил о Вани.

– Мальчик мой, – начал ласково Булгаков, когда армянина доставили к нему. – Нам нужна твоя помощь. Ты здесь живёшь и знаешь каждый камень. Необходимо, чтобы ты съездил в деревню Хырыз и уговорил тамошних жителей привести в отряд ханских жену и мать.

– Я дам тебе проводника! – вторил генералу Вали-бек. – Ни о чём не беспокойся!

Вани ответил Вали-беку презрительным пронизывающим взглядом.

К вечеру генерал Платов расположился с своим отрядом в лагере поблизости отряда Булгакова, выстроив вагенбург на высотке. Его отряд состоял из донских полков Орлова и Машлыкина, а также Гребенского казачьего полка, 500 чугуевских уланов и эскадрона Владимирского драгунского полка.

– Что делать будем? – задал вопрос Булгаков Платову, когда генералы остались наедине.

– Вы с егерями берите село в кольцо, а мои казаки перекроют все подходы к нему. Дальние дозоры вдоль дорог я уже разослал.

– Надо бы Вани дождаться. Если всё сложится, мать Али-хана окажется у нас в аманатах. После этого он станет сговорчивее, – вмешался командир владимирских драгун Михаил Бакунин.

– Да о чём с ним говорить? Носится Зубов с этим молокососом, как с пасхальным яйцом!

– Чую, коли не исполним задуманного, ещё наплачемся из-за этого юнца!

На следующий день в русский лагерь из окрестных сёл начали стекаться горцы. Вскоре прямо на горе открылся торг. Зима в этих местах господствовала на протяжении девяти месяцев, и каждый лучик солнца для них был наградой Всевышнего. Между тем, скрывавшиеся в горах жители Кубы и окрестных деревень, видя доброе отношение к себе со стороны русских солдат, начали поспешно возвращаться в свои жилища с имуществом и семействами.

На следующий день вернулся Вани с сообщением:

– Жена Шейха Али-хана и его мать сбежали вместе с ним в деревню Калалык! Я послал сопровождавшего меня человека предупредить жителей деревни, чтобы не вздумали помогать хану и по возможности задержали его.

– Так и будет как тур бегать от нас по горам, – раздосадовано признал Булгаков.

– Его кто-то предупредил! – отдышавшись, произнёс Вани. – Я слышал разговор хана с Вали-беком незадолго до побега хана. Они заодно!

– Вани, остынь! – потрепав мальчишку по плечу, сказал Платов. – Вали-бек, конечно, не херувим безгрешный, но именно он привёл нас сюда и выведал, где хан.

– Предупредив Али-хана заблаговременно о нашем прибытии! – продолжил мысль Платова мальчик.

– Не дерзи! – разозлился Платов. – Пока Вали-бек – наш первейший помощник! Вон он послал сегодня в Калалык нарочных взять ханскую жену.

Вани, пожав плечами, вышел из палатки. А на другой день нарочные явились с известием, что калалыцкие жители, взяв с ханских матери и жены выкуп, выпустили их из селения. Вали-бек, желая наказать жителей, послал конную команду, состоящую из горцев, в Калалык, чтобы доставить виновных. Распоряжение было выполнено, и расправа над ними с поистине восточной жестокостью не заставила себя долго ждать. Распятых на земле виновников били палками, причём количество ударов каждому назначал сам бек. Наказано было 40 человек. Некоторых провинившихся отволакивали в сторону полумертвыми, а остальные после наказания были приведены муллою к присяге на Коране под штандартом Нижегородского драгунского полка.

Ещё одна неделя бесплодных поисков также не увенчалась успехом. Намечался голод, так как провианта бралось всего на три дня. Тогда Вали-бек для обеспечения продовольствием отряда собрал с Кубинской провинции пшеничную муку и немолотую пшеницу и продал Платову с Булгаковым за деньги по оговорённой цене. На будущее время для закупки у жителей провианта за серебряную монету был комиссован поручик Калышкин.

Вскоре погода испортилась. В горах выпал снег, что вынудило обоих генералов вернуть свои отряды: Булгаков двинулся к Кубе, а Платов – к Курт-Булаку. Туда же, оставив в городе Баку небольшой гарнизон, вскоре прибыл и генерал Рахманов, а к концу июля главный корпус в два перехода от Курт-Булака перешёл на реку Пирсагат и разбил лагерем близ развалин Старой Шемахи. Шейх Али-хан, между тем, преспокойно перебрался в селенье Ахти в верховьях Самура, где развёл бурную деятельность по привлечению в свои ряды местных горцев. В середине июля в его ставку прибыл посланник от Сухрай-хана, предложивший объединить силы.

Вооружённые силы горцев издревле формировались следующим образом. В мирное время дагестанские феодальные владетели держали при себе вооружённых нукеров-дружинников, основной функцией которых была охрана своих владетелей, исполнение их приговоров. Для приведения в исполнение приговора своего над неповинующимися правители имели достаточное число нукеров, которым в этом случае обязаны были содействовать ближайшие жители и односельчане. Нукеры собирали повинности и подати, сопровождали феодалов. Они же занимались сборами «штрафных денег», пошлин, а также иными фискальными обязанностями, выполняли также различные административно-хозяйственные работы для своих хозяев.

Обычно нукеры делились на два типа: одним бек давал лошадь, одежду, оружие и кормил его и лошадь; другие служили на своих лошадях и на своём продовольствии. Они были обязаны исполнять различные поручения бека: осуществлять военную охрану и сопровождение в поездках, служить гостям на празднествах, охранять мероприятия. Нукеры освобождались от хлебной и других податей.

Как правило, в феодальных владениях Дагестана местные правители не имели постоянной армии. Однако политическая раздробленность Закавказья, систематические междоусобные войны, постоянная угроза со стороны иноземных завоевателей диктовали необходимость содержания военных сил.

Итак, основной военный костяк местных феодалов составляли нукеры. Во время военных действий созывалось ополчение. В обязанность беков в период военной обстановки входило выставлять определённое количество воинов. Как правило, ополчение состояло из юношей и взрослых мужчин и составляло внушительную силу, зачастую количественно превосходящую противника, который вторгся во владения феодала. Поместные связи с соседними правителями позволяли формировать огромные армии до десяти-пятнадцати тысяч горцев. И если табасаранцы, к примеру, собирались только для защиты своей территории, а не для хищничества и нападений на соседей, то лезгины и аварцы, собрав крупные силы, осуществляли набеги на соседей и разоряли их.

Собирались горцы по сигналу, который подавался ружейным выстрелом, с криком «харай», и прибывали на место сбора, как правило, в течение суток.

Через день после возвращения из набега на урочище Череке сотник Гречкин в сопровождении ещё одного казака Хопёрского полка был послан в отгонный табун. По дороге, как и положено казакам, они разговорились, но беседа их оказалась недолгой. В нескольких верстах от лагеря казаки попали в засаду. Под Гречкиным убили лошадь, и, как назло, она завалилась на ту сторону, где была закреплена седельная кобура с ружьём.

– Эй, казаче, живой? – крикнул за спину Гречкин.

Ответа не последовало. Обернувшись, он увидел своего собеседника распластанным на дороге. Пуля угодила ему прямо в сердце.

– Вот сучьи дети! – в сердцах выругался казак.

Шестеро горцев выскочили из придорожных кустов. «Прости!» – прошептал Гречкин, выхватывая левой рукой шашку из ножен убитого товарища. Своя шашка уже была в правой руке. Ловко орудуя клинками, Гречкин убил одного и ранил ещё одного из нападавших, но сознавая, что силы неравны, и получив ранение в руку, казак начал пятиться к лошади товарища. В один момент вскочив в седло, он со всей силы ударил каблуками сапог по крупу животного, и лошадь пустилась с места в карьер. Только сейчас он заметил кровь на шее своей спасительницы.

– Вывози, родная! – прохрипел казак, когда услышал ещё несколько выстрелов, грянувших в спину. Но он был уже далеко, и пули не причинили ему вреда. Загнанная лошадь пала у русского пикета на дербентской дороге.

Солдаты, узнав о произошедшем, послали казака с известием в отряд, а сами пустились в погоню за разбойниками, но те успели скрыться. Чтоб собрать сведенья о людях, учинивших злодеяние, казаки схватили находившегося поблизости пастуха и доставили его в отряд. На допросе он показал на одного из жителей соседнего селения. Посланная за ним команда доставила его со всем семейством в отряд. Перс после продолжительного допроса показал на действительного убийцу, за которым послали команду егерей с офицером. Доставленный преступник сознался в содеянном.

– Что с ним делать теперь? Он человека убил! – Разъярённый Булгаков не находил себе места, меряя шагами вершину холма, которую он избрал ставкой для себя.

– Судить будем! – спокойно ответил Вали-бек, к которому после слов Вани Булгаков стал относиться с подозрением.

– По каким законам? По вашим или нашим?

– По законам шариата, если бы он убил правоверного, а так – по адату[58]. Сход нужно объявлять. Народ решать должен.

– Тогда будьте так добры, любезнейший Вали-бек, просветите нас и расскажите о том, на чём зиждется местная исполнительная власть.

Пока Вали-бек размышлял, как бы доходчивей объяснить русскому генералу особенности местной юриспруденции, в разговор вмешался табасаранский кадий Рустам:

– Генерал, давайте я попробую объяснить вам на примере моих владений. Наши деревни управляются старшиной и муллою. Старшина решает дела по адату, а мулла – по шариату. У старшины есть свои помощники – чауши, которые приводят решения в исполнение. Отдельные сельские табасаранские старшины называются аксакалы. В Табасаране есть три главных аксакала: старшины селений Ругуж, Храк и Хив, которые и управляют узденской Табасаранью. Без них никто не может собрать народ на общую сходку. Они после совещания между собою сообщают народу цель сбора и назначают место для сбора.

Каждый из трех главных старшин имеет право разбирать жалобы явившихся к нему членов общества, и он объявляет решение в том селении, откуда был жалобщик, для исполнения. Решения главного старшины не подлежат нарушению и неисполнению. Само же исполнение решения должны приводить односельчане виновного.

Общий сход собирают, когда нужно произвести общее восстание или для разбора дел по важным убийствам, прелюбодеяниям, грабежам и большим воровствам. Решение приводится в исполнение на месте разбора.

– И какова же мера наказания? – поинтересовался Булгаков.

– Виновный штрафуется: за убийство – 6 штуками рогатого скота (1 – трём главным старшинам, 1 – их помощникам и 4 – для народа), а за прелюбодеяние, грабежи и воровство – менее, до 1 штуки.

Впрочем, Булгакова возмутил другой штрафной пункт:

– И это мы матушку-Екатерину либералом считаем? – недоумевал он. – За лишение человека жизни можно скотиной расплачиваться! Дикость какая-то!

– Виновный в смерти солдата – довольно богатый человек! Бек! – своим спокойным журчащим голосом произнёс Вали-бек. – Он готов всё своё стадо отдать на откуп. Да и погиб-то не офицер, не дворянин, а так – солдатик…

– Молчать! – взревел Булгаков. – Солдатик… Местный суд, говоришь… Откупиться коровками… Вы душу людскую сгубили, варвары! Вам кровь русского солдата что водица. Прольётся, и никто не вспомнит! А для меня каждый мой солдат – сын родной! Мы же для вас – неверные. У нас же, по вашим понятиям, души нет! Вы задумывались хоть, зачем мы здесь? Столетиями между собой воюете, целыми селениями уничтожаете друг друга. Россия в лице русской армии не войну, а мир и спокойствие несёт! Мы защищаем вас от вашего же невежества. Россия пришла сюда показать, как нужно любить друг друга тем, кто умеет только ненавидеть. Весь ваш уклад – и помыслы, и дела – строится на том, как ограбить соседа. А вы попробуйте просто выращивать хлеб, делать вино и торговать плодами рук ваших. Ведь ваше вино – самое чудесное, ваши сыры – самые приятные на вкус, женщины – красивы как нимфы, мужчины – смелы и сильны, как древние герои! Всё у вас есть: и море, где много рыбы, и горы, полные дичью, и земли, богатые на урожай. Одного нет у вас – любви. Всех, кто хоть чем-то отличается от вас, даже если он несёт свет просвещения и облегчения и без того сложной вашей жизни, вы стремитесь убить, даже не спросив, зачем к вам пришёл человек. Пока мы здесь, в местных селениях нет ни воровства, ни убийств, прекратились набеги соседей друг на дружку! Но вам не нравится мир! Вы объявили нам войну. А на войне как на войне. Судить убийцу буду я самолично по российским законам. Покушение на любого солдата русской армии есть покушение в его лице на верховную власть России, которую он представляет. Убийца, стреляя в казака, целил в самое сердце России, в сердце самой императрицы! За подобное существует лишь одно наказание. Расстрелять негодяя! На виду у всей деревни! В назидание, чтобы впредь неповадно было!

Это был первый случай расстрела кавказца за смерть русского воина. После произошедшего становилось ясно, что отныне договорённостями с правителями селений не обойдёшься. Бежавший Али-хан начал будоражить народ, и перед русским корпусом вместо персидской армии под предводительством Ага-Мохаммед-хана появился новый противник – внутренний, в лице дербентского хана. Зубов к угрозе с его стороны серьёзно не относился, но ближайшие события показали, насколько он ошибался, недооценивая Али-хана.