Взгляни: вокруг синеют цепи гор,

Как великаны, грозною толпой;

Лучи зари с кустами – их убор:

Мы вольны и добры; – зачем твой взор

Летит к стране другой?

Поверь, отчизна там, где любят нас;

Тебя не встретит средь родных долин,

Ты сам сказал, улыбка милых глаз:

Побудь еще со мной хоть день, хоть час,

Послушай! час один!

– Восточная красавица из чудных грёз! – прошептал Карягин. – Мне кажется, что я сплю. Откуда вы явились и зачем я вам? Неужто ваша красота – лишь оболочка дьявольского коварства, и за этим альковом меня ждёт стража, чтобы подвергнуть страшным пыткам? Мне не страшно умирать – я солдат. Но видеть вас и знать, что вы, нежное существо, сидящее на расстоянии вытянутой руки, остаётесь недостижимой, – вот что меня пугает. Я умираю и сейчас могу высказать всё, как на исповеди…

Егерь глотнул слюну. Сознание его было ещё мутно. Он не помнил ни визит Лазарева, ни предыдущий разговор с Бике. Пересохшее горло драло, и каждое слово давалось ему с большим трудом. Неповоротливый отяжелевший язык не позволял выплеснуть эмоции сразу, в одно мгновенье. Видя муки раненого, юная хозяйка Дербента, сидящая на краю дивана, приложила свой тонкий палец к его губам.

– Вы уже разговариваете! – поглаживая щетинистую щёку, произнесла Вике. – Я думала, что потеряю вас навсегда! Мне нельзя произносить такие речи иностранцу, иноверцу, но мой отец, который пребывает сейчас в раю, считал, что пуля может сразить только одно сердце, а слово – тысячи. Вы, русские, столько раз помогали ему, спасали от верной гибели. Он часто рассказывал о сказочных чудо-солдатах с далёкого севера, способных ночами не спать, сутками не есть и всё равно побеждать. И даже обречённый русский, по его словам, старался продать свою жизнь подороже и унести с собой в могилу двух-трёх врагов. Я с детства восхищалась вашим народом и знала, что настанет час, когда увижу вас. И вот, вместо того, чтобы, следуя светлой мудрости отца, отворить вам ворота и добрым словом сразить ваши сердца, мой брат развязал войну. Но когда впервые вы вошли в Нарын-Кале и я увидела вас, что-то кольнуло в груди. А потом, отобрав Вас, раненого, у дворцовой стражи, я поняла, что уже не смогу отпустить. И потерять не имею права.

– Сколько дней я пребывал в беспамятстве?

– Четыре. Только сегодня ваши ясные, как волны Каспия поутру, глаза дали мне понять, что я буду видеть их снова и снова…

– Вы так сладко говорите… Ваши слова, несравненная Вике, стали бы утешением для любого мужчины, но позвольте мне задать вам вопрос: это ваша прихоть, может, очередная комбинация умной женщины или искренность?

– Простите, что позволила вам усомниться в своих достоинствах, но тогда, весной, я спасала вас, как могла, и то, что мы беседуем с вами, уже свидетельствует о том, что мне это удалось.

– Выходит, я вам дважды обязан жизнью, сударыня?

– Ах, что вы! Я действовала по повелению сердца. Впрочем, одно обстоятельство всё же может остановить меня. Если вы сообщите, что у вас есть жена и дети, я сочту за милость называться просто вашим другом.

– Как видите, сударыня, я поседел под ружьём, и людские радости меня редко посещали в жизни. Моя жена слишком рано умерла, и я пришёл к выводу, что рождён для того, чтобы защищать чужие семьи в ущерб собственной и уже в этом видеть великое предназначение и великую радость, уготованную мне. Я вдовец. У меня нет жены и, к сожалению, нет детей. Единственные мои дети – это солдаты моего подразделения.

Щёки Вике запылали румянцем. Радость, отразившуюся на её милом личике, трудно было скрыть. Она сидела без чадры, нарушая все устои и правила только ради того, чтобы хоть немного понравиться этому раненому русскому воину, который заставил трепетать её сердце. Всю ночь Пери Джахан-ханум провела у кровати раненого и только под самое утро забылась чутким коротким сном. Служанка нашла её прикорнувшей у ног Карягина.

Несколько следующих дней, проведённых вместе, ещё больше сблизили русского егеря и дагестанскую красавицу. Окрепший Карягин был перемещён в ближайшую к женской половине дворца комнату, чтобы Вике было удобно ухаживать за ним. На следующий день во дворец в сопровождении Лазарева явился генерал Савельев. Так как он, совместно с Пери Джахан-ханум, был назначен правителем города, многие вопросы приходилось решать сообща. Но первым делом старый генерал посетил своего верного сослуживца.

– Жители были сильно испуганы, когда у них стали отбирать оружие и складывать его в Караван-Сарай под караул, – делился впечатлениями Савельев. – Впрочем, наше ласковое обхождение ободрило их: торговцы начали на базарах продавать съестные припасы, напитки, фрукты и разные товары, как среди мира. В ночь на одиннадцатое число в Петербург с донесением о взятии Дербента к императрице нашей Екатерине был послан курьер. И знаете кто отправился ко дворцу?

– Не могу знать, ваше превосходительство!

– Третьего егерского батальона вашего полка подполковник Мансуров!

– Достойный выбор! Мы с ним ещё с весны Дербент изучали. Отличный офицер, много лет служивший с честью в строю, но, не имея протекции, он не получал никаких отличий. Вполне в духе нашего времени. А тут заметили, надо же!

– Дерзите, подполковник!

– Иван Дмитриевич, мы с вами старые служаки, и нам ли кривить душой. Сами знаете – чины у нас в армии даются не за славные подвиги, а за особые услуги или высокие связи. Мне подполковника пожаловали! Надо же, уважили! А Мансурова что ж обошли? Ему бы в полковниках ходить. С первого дня под Дербентом, как-никак!

– Императрица-матушка заметит! – Выбор графа был одобрен всею армиею и сделал ему честь, так как Мансуров не принадлежал к числу его любимцев. Это дало и другим надежду, что награды не будут исключительным достоянием его приближённых, а будут даваться по заслугам.

– Не за награды воюем! Однако я хотел бы дослушать ваш рассказ до конца, милостивый Иван Дмитриевич!

– Тринадцатого подполковник Миллер последовал за Мансуровым с ключами от городских ворот. Шейх Али-хан и его чиновники были арестованы перед разводом войск, и к ним приставлен строгий караул. Впрочем, процедура ареста была неким представлением для солдат, чтобы они ощутили, что жертвы были не напрасны. Сейчас же строптивый малец, оказавший нам столь яростное сопротивление, обласкан графом. По окончании этого театра в церкви Владимирского Драгунского полка совершено было молебствие о взятии города, и из всех пушек сделано по одному выстрелу. Восемнадцатого мая граф Зубов с генералитетом и штаб-офицерами торжественно въехал в город, в честь чего было сделано по одному выстрелу из всех пушек. Жители, скрывая свою робость и ненависть, старались казаться почтительными и всюду толпами провожали графа и нас, его генералов. Особенно привлекла внимание обывателей богатая одежда нашего генералитета, ордена и блеск конских уборов.

Потом из уст генерала Савельева Карягин узнал подробности штурма, а Вике впервые услышала ласковое обращение к егерю. Генерал называл своего боевого друга просто «Паша». Правительница Дербента решила называть его так же, сместив, однако, ударение на последний слог, и получилось уважительное «паша». Вместе с Савельевым к Карягину пришли неразлучные друзья Котляревский и Лисаневич. За ними семенил верный Вани. И пока юные егеря наперебой рассказывали своему командиру новости, Вани сидел у края кровати и причитал. Казалось, он до сих пор не верил в чудесное спасение своего командира. Прощаясь, Савельев попросил Пери Джахан-ханум через час быть готовой для выхода в свет. Вике вспомнила о приглашении Бакуниной на ужин. Пока она прихорашивалась, Лисаневич поведал о подвигах друга.

– Вы знаете, Пётр Михайлович, как Петька Котляревский вас защищал? Он бросился на сабли персиян, чтобы отбить вас. Но они в вас, бездыханного, вцепились и так вместе с вами провалились сквозь последнее перекрытие. Мы-то вас уже похоронили.

– Рано, сынки! Рано!

– Думали, тело ночью заберём, когда пальба стихнет, вернулись, а вас нет. А ещё Петька флаг на башне установил, за что обещано производство его в прапорщики[46]!

– Котляревский! – раздался голос Лазарева. – За мной!

– Храни вас Господь! – напоследок крикнул Лисаневич, увлекаемый своим другом.

Не прошло и нескольких минут, как взору Карягина предстала Вике. В чадре, с массой украшений, она вдруг превратилась из любящей юной девушки в грозную правительницу Дербента.

Именно в таком виде она явилась на обед к Бакуниной. Казалось, здесь был весь цвет русского офицерства, Бакунин-младший, смелый до беспамятства, хвастался своими егерями, утверждая, что у него был собственный план захвата Дербента силами одного своего батальона. Ему противостоял Савельев, утверждавший, что только своевременная сдача крепости спасла город от захвата его с моря. Варвара Ивановна, хозяйка вечера, несмотря на замечания мужа, зло подшучивала над обоими. А повод для этого импровизированного званого ужина представился сам собой. Сразу после взятия Дербента Зубов, как галантный кавалер, пришёл, чтобы лично оповестить Варвару Бакунину о столь знаменательном событии. События этого маленького праздника в перерыве между боями были запечатлены хозяйкой приёма в её дневнике: «Молебствие по случаю одержанной победы должно было совершиться 15-го числа в полковой церкви, находившейся возле нашего домика: по выходе из церкви – граф был приглашен к нам на обед и вместе с ним прочие генералы, полковники и почти все офицеры штаба; всего на обеде было до 60 человек; весь мой домик был убран гирляндами из прелестных цветов, нарванных в садах Дербента. Я старалась принять гостей как можно лучше; обед прошёл весьма оживленно, во время его играла музыка, а тосты сопровождались пушечной пальбой; гости разошлись весьма довольные друг другом. Отпраздновав таким образом взятие Дербента, начальство наше стало подумывать о новых победах; впрочем, мы остались на месте еще несколько дней в ожидании транспортных судов с продовольствием, проводя это время в совершенном бездействии; несмотря на славу, которую стяжали наши войска, тут обнаружились уже беспорядок и расстройство, господствовавшие в нашей армии, которые постоянно увеличивались по мере того, как мы удалялись от России и, следовательно, не могли получать от неё помощь так быстро, как прежде».

Между тем разгорелся спор, тема которого заинтересовала Пери Джахан-ханум. Так как она вела себя тихо и даже незаметно, спорщики, не обращая на неё внимание, перешли на высокие тона. А началось всё с того, что Варвара Бакунина язвительно заметила, что Шейх Али-хан задержится в гостях у Зубова ненадолго.

– Это почему же? – раздражённо спросил граф, бросая в сторону хозяйки вечера уничтожающий взгляд.

– О, это долгая история! – с усмешкой ответила Бакунина. – Надо знать восточных мужчин, чтобы осознавать, что воля – это их честь. Они скорее умрут, чем примут сторону противника. А та покорность, что демонстрирует Али-хан, этот мальчик на троне, – всего лишь уважение вашей силы, но не уважение вашей личности.

Знала бы Бакунина, что последует за этим, наверное, держала бы язык за зубами. Весь штабной генералитет, предпочитавший держаться подальше от пуль и ядер, накинулся на несчастную женщину, убеждая, что Али-хан под надёжной охраной, что раскаяние его искреннее, что он – не понимающий жизни ребёнок, уже достаточно хлебнувший приключений. Что он никуда не убежит, потому что особо и некуда бежать, да и простые детские страхи не позволят ему это сделать.

– Страх? – Бакунина зашлась громким смехом. – Знаете ли вы, милейшие, что здешние юноши взрослеют очень рано. Впрочем, как и наши егеря, стоящие сейчас на гауптвахте!

Бакунина кивнула на Котляревского и Лисаневича, замерших в карауле.

– Горцам неведом страх! Любую опасность они воспринимают как вызов и несутся навстречу ей в поисках славы. Гордость командира даже маленького горского отряда столь велика, что он считает позором, если первым не бросился на своего врага. Поверьте моему слову, мы ещё наплачемся с нашим почётным пленником!

– Да вы сами не знаете, что говорите! – резко оборвал её Апраксин.

Старик пыхтел, подбирая слова, намереваясь высказаться этой девице, непонятно за какие заслуги попавшей в походный обоз, но его прервал Раевский, быстро оценивший ситуацию:

– Господа, предлагаю тост! Дам здесь немного, и они сейчас единственное украшение нашей тяжёлой солдатской жизни! Выпьем же за наших прекрасных барышень!

Он подмигнул Ермолову, и бравый артиллерист тут же вскочил с высоко поднятым над головой бокалом. Все остальные офицеры последовали их примеру, и даже старый Апраксин, кривляясь и кряхтя, медленно поднялся со стула. Бакунина слегка кивнула головой в знак благодарности, а Пери Джахан-ханум скрестила на груди руки. Зазвенел хрусталь бокалов, и после того, как они опустели, в центр комнаты вышел Зубов и объявил:

– Однако не до всех добрались награды!

Савельев встрепенулся, Бакунина с удивлением посмотрела на графа. Она считала, что справедливости от Зубова ожидать не приходилось, после того, как в его кружении все адъютанты получили представления на награды. Однако сам Зубов был не только баловнем судьбы, но и, при всех его недостатках, неплохим стратегом и политиком, умевшим ценить по заслугам своих подчинённых. Именно в Ермолове он видел основного вершителя победы и помнил, как, ослушавшись приказа о постановке главной батареи не ближе 200 сажень[47] от городских стен, расчётливый артиллерист, вопреки распоряжению, придвинул её к крепости на 40 сажень[48], что и обеспечило разрушение стены и принудило к сдаче гарнизон Дербента.

– Я хотел бы поздравить с производством в очередной чин господина Ермолова. Более того, Алексей Петрович, за усердие и заслуги, проявленные вами при осаде крепости Дербента, где вы командовали батареею, которая действовала с успехом и к чувствительному вреду неприятеля, считаю вас достойным ордена святого равноапостольного князя Владимира. Смею надеяться, что вы, получив награду, усугубите ваше рвение к службе, а тем обяжете меня и впредь ходатайствовать перед престолом её величества о достойном вам воздаянии.

Наступило время послеобеденной истомы, когда домой возвращаться ещё рано, а ублажать желудок уже не хочется. Офицеры разбились на группы и о чём-то эмоционально спорили. Бакунина под предлогом, будто ей нужно провести Вике, которая и вправду засобиралась восвояси, покинула гостей и вышла прогуляться по городу. Генерал Беннигсен вызвался сопроводить дам.

«По правде сказать, я не увидала в нём ничего особенного, – вспоминала впоследствии Варвара Бакунина. – Улицы весьма узки, дома высокие, с толстыми стенами, выстроенные из тёсаного камня, с крошечными окнами, в которых рамы заменяются решетками, что придает дому вид тюрьмы. Только перед главною мечетью находится красивая четырехугольная площадь, очень обширная и чистая, на которой дома стоят правильной линией, исключая одной стороны, с которой эта площадь ограничена улицей, поднятой гораздо выше площади и поэтому имеющей вид террасы; на ней видно несколько деревьев. Подыматься на эту улицу приходится по двум лестницам из тесаного камня; в промежутке между ними течёт источник весьма чистой и прозрачной воды, наполняющей бассейн, сделанный также из тесаного камня. Не правда ли, как все это мило? Но вам никогда не догадаться, как попасть на эту площадь иначе, как с той улицы, о которой я только что говорила. Напротив этой улицы в одном доме проделана дыра, в которую могут пройти свободно только кошки и собаки, вот через неё-то и выходят на площадь; хотя я не особенно большого роста, но мне пришлось согнуться пополам, чтобы пройти тут, а Бен., сопровождавший меня, при своём высоком росте должен был пройти около двух сажен почти на четвереньках; такой великолепный вход нисколько не портит самую площадь, напротив, она кажется ещё красивее, как выйдешь из этой дыры и вздохнёшь свободно, выпрямившись во весь рост».

Бике, привычной к подобным прогулкам, было непонятно удивление русских дворян, связанное с местными неудобствами. Ещё более она была поражена, когда Беннигсен заявил, что принцессе не пристало ходить сквозь столь сомнительные и не подобающие её рангу ворота.

– Ах, Леонтий Леонтьевич! Врата Кавказа всегда малы, узки и неприметны, зато перспективы у преодолевших их открываются поистине бесподобные! Эти тесные неказистые ворота уже однажды спасли жизнь русскому офицеру, во многом благодаря которому город растворил перед вами главные городские ворота, – отметила Бике, явно намекая на обстоятельства, связанные с недавним штурмом города. – Человек может оседлать слона, но испугаться мыши. Это совершенно не значит, что мышь сильнее слона!

Кто знает, может быть, эти странные ворота и поговорку Бике вспоминал впоследствии блестящий командующий русской армией Леонтий Беннигсен в сражении при Прейсиш-Эйлау против Наполеона, ставшем первым генеральным сражением, не выигранным великим крушителем европейских монархий Бонапартом. Но слава победителей Наполеона ждала русских офицеров впереди, а пока большая часть из них собралась в шатре Валериана Зубова.

– Господа офицеры! – Зубов своим зычным гласом прервал умиротворённую остановку званого ужина. – Прошу подойти ко мне. Пока женщин нет, предлагаю обсудить дальнейшие действия. Однако же, где генерал Беннигсен?

– Отправился сопроводить дам! – отозвался Михаил Бакунин. – Он знаете ли, неравнодушен к здешней правительнице. Правда, шансов у бедолаги никаких. Неприступная крепость выбросила белый флаг гораздо раньше перед офицером меньшего звания, но не меньшей отваги.

– Говорят, персидская пуля, застрявшая в груди Карягина, едва не достигла сердца. Зато стрела персидского Амура попала точно в цель, – добавил его брат.

– Господа! – прервал офицеров Зубов, отстукивая своим протезом по дощатому настилу. – Не стоит обсуждать героя у него за спиной. Не важно – дурно ли, весело ли или с восхищением говорится о нём. При желании всегда можно высказаться в лицо. А коли уж речь зашла о прекрасной даме, предлагаю и вовсе воздержаться от неуместных шуток. Это задевает её честь, даже если она здесь не присутствует. Давайте лучше поговорим о деле.

Захват Дербента не является окончательной задачей, поставленной перед нами. Но дальнейшее продвижение грозит неприятностями. Пока подвоз необходимых запасов из Астрахани не будет налажен должным образом, я вынужден буду приостановить экспедицию. Для обеспечения тылов нашего корпуса и создания промежуточной базы в Дербенте остаётся сильный отряд под руководством генерала Савельева. При дальнейшем движении в Персию придётся также оставить сильный гарнизон в Баку. Но всё это ослабит и без того немногочисленный экспедиционный отряд. Поэтому первоначальный план действия одновременным движением по берегу Каспийского моря и со стороны Гянджи не может быть осуществлён, так как Кавказский корпус, назначенный для действия со стороны Грузии, едва-едва только собирался у Кизляра, причём возможность обеспечения его продовольствием с помощью местных средств весьма сомнительна. Ввиду этого я вынужден просить матушку-императрицу об усилении нашего корпуса новыми войсками. Временная остановка позволит привести в порядок имеющиеся войска, подтянуть резервы, наполнить склады провизией. Так что, господа офицеры, у нас наметилась небольшая передышка, которая, однако же, не даёт вам права забыть о своих обязанностях и содействовать разложению армии. Наоборот, приведённые в порядок войска следует усиленно готовить к предстоящей, более сложной, как я полагаю, части экспедиции.

Ужин закончился далеко за полночь. В это время в Нарын-Кале происходили события, во многом предопределившие дальнейшую судьбу его хозяйки и русского офицера.

Когда Вике осталась наедине с раненым, Карягин попросил её рассказать об отце, который был в её глазах человеком святым.

– Отец мой родился в семье кубинского хана. Его воспитанием никто особо не занимался, и он часто и надолго сбегал в горы, где дух и тело его окрепли. Его отец, мой дед Хусейн Али-хан, не жаловал своего сына. Фатх Али-хан жил в обстановке постоянных междоусобиц, когда соседние правители угоняли крестьян семьями, по две сотни человек, что воспитывало в населяющих нашу местность людях убеждение, будто все правители – разбойники. После смерти своего отца Фатх Алихан возглавил наше кубинское ханство. С первого же дня ему пришлось оспаривать своё место под солнцем. Ночами, после очередных кровопролитных сражений, отец задумывался над тем, почему льётся дагестанская кровь. Он понимал, что каждая стычка с соседями лишь ослабляет этот Аллахом благословенный край. Ведь при том плодородии, что у нас, каждый человек, даже крестьянин мог бы жить сам как хан, но непрекращающиеся распри разоряли край.

К тридцати годам Фатх Али-хан созрел для великих дел. Он изменил систему взаимоотношений с соседями до неузнаваемости. Но изменения, прежде всего, коснулись армии нового образца, которую создал мой отец. Сопротивление, которое встретил Фатх Али-хан в междоусобных войнах, заставило его по-иному взглянуть на организацию своих войск. Он отказался от классической для Кавказа легковооружённой конницы и сделал ставку на современное огнестрельное оружие. Медные русские единороги и длинные персидские пушки стали основой его артиллерии. Нескольких беглых русских крестьян, бывших артиллеристов, он произвёл в офицеры, и они стали обучать пушечному делу отобранных для этого сыновей местной знати. Экономом он сделал русского купца, пожелавшего остаться при нём. Вскоре мой отец, ещё вчера владелец небольшой деревеньки Кубы, с помощью хитроумных союзов с соседями сумел создать военную коалицию. В 1765 году Фатх Али-хан с помощью шамхала, уцмия и табасаранского кади овладел Дербентом и присоединил Дербентское ханство к своим владениям. Ещё до этого он отнял у дербентского хана территорию по правому берегу реки Самур – Мюшкур, Низабат, Шабран, Рустау и Бешбармак, а также деревни Улусского магала. После подчинения ханства его правитель Мохаммед Хусейн-хан был ослеплён и отправлен с пятилетним сыном Али-беком в Кубу, а затем в Баку, где он содержался вплоть до своей смерти в 1768 году. Али-бек находится у Бакинского хана и по сей день. Подчинив Дербент, Фатх Али-хан в знак благодарности отдал часть земель Дербентского ханства дагестанским владетелям, а табасаранскому кадию было выдано денежное вознаграждение. Во время похода одним из советников Фатх Али-хана был Амир Гамза, мудрый кайтагский уцмий. Во многом советы уцмия и сформировали мировоззрение моего отца и предопределили его будущую политику, целью которой являлось объединение азербайджанских земель под властью единого сильного правителя. По мысли моего отца, это избавило бы край от постоянных стычек между соседями и опустошительных набегов на земли друг друга.

В деревне Малакалыль, которую отец подарил Амиру Гамзе, произошла встреча, изменившая не только судьбу Фатх Али-хана, но весь расклад сил на Каспии. Здесь он познакомился с его сестрой Тутги-бике, руку которой попросил тут же. Династический брак, столь обычный для наших времён как на Востоке, так и на Западе, тем не менее, стал началом большой любви и истории настоящей женской преданности и верности. Ещё одним союзом – браком своей сестры Хадиджи-бике с бакинским Мухаммед-ханом – отец укрепил своё положение. При посредстве Хадиджи-бике, обладавшей твёрдым и властным характером, Фатх Али-хан подчинил себе слабовольного бакинского хана и поставил в зависимое положение от Кубинского ханства соседнее Бакинское ханство. Вскоре у Тутти-бике родилась я, и отец на какое-то время погрузился в семейные дела. В 1774 году он взял в жёны дочь илисуйского султана Гюри-пери, а в 1776 году женился на армянской еврейке Сехер-Нас. Фатх Али-хан имел шесть законных жен и многих наложниц. Следующей женой отца стала Бегим Ханума, сестра шекинского хана, а последней официальной женой стала грузинская пленница Гульдеста.

У моей матери, кроме меня, родился мальчик Ахмет, мой родной брат.

– А Шейх Али-хан? – полюбопытствовал Карягин.

– Он мне брат лишь по отцу. Его мать Сехер-Нас недолюбливала нас с Ахметом. После смерти моей матери в 1787 году отец построил мавзолей Дербентских ханов, где и похоронил мать. Мавзолей был последней постройкой отца. Нарын-Кале построен тоже по его распоряжению, но с не свойственной Востоку скромностью. Отец был поэтом и мыслителем, считавшим всё мирское суетным. Только совершенство души, говаривал он, является истинной целью жизни. В нём всю жизнь боролись противоречия. Будучи человеком набожным, он, впрочем, как и любой перс, мог в спину убить своего врага, считая, что тысячи невинных жизней оправдывают подобную смерть. Восток лишён сантиментов на войне. В бою нет места благородству.

– То-то вы были удивлены нашим отношением к побеждённым, – неожиданно оживился Карягин. – Мы, русские, не воюем с людьми, а воюем с противником. Как только враг сдался, он превращается в простого человека. Наделённые от природы человеколюбием и следуя постулатам нашей веры, мы не смеем убивать человека только за то, что он мыслит иначе. Тем более, если он по доброй воле сложил оружие.

– Да, мы действительно были удивлены. Ведь здесь правит один закон – закон мести.

– А у нас – закон справедливости. Месть – это орудие человеческой гордыни. А гордыня – самый страшный грех. Страшнее даже, чем убийство, потому что гордыня стоит во главе всех грехов и является их источником.

– Не думала, что русский солдат может быть философом и вести на равных со мной душеспасительные беседы. Кто, какой мудрец был твоим учителем, Паша?

– Батальонный священник. Сельский старичок, впитавший в себя мудрость моей земли и моей веры. Он забулдыга, пьянчужка, но сердобольный, жалостливый человек. Молится о каждом убитом солдатике и искренне проливает слёзы, когда видит молоденького юношу, душа которого покидает тело.

– Не могу поверить, что твои мысли и слова – это результат проповедей простого человека, бывшего крестьянина!

– Тем не менее, это так, милая Бике! Однако мы отвлеклись. Мне очень интересна жизнь вашего отца. Про дол жайте!

– В 1768 году в союзе с шекинским ханом Мухаммед Гусейн-ханом мой отец занял Шемаху. После победы Фатх Али-хан и Мохаммед Гусейн-хан разделили между собой земли Шемахинского или, как его ещё называют, Ширванского ханства. Отец приказал разорить до основания Новую Шемаху, а жителям переселиться на старые земли, которые присоединил к своему ханству. С тех пор отец получил титул Высокостепенного, высокопочтенного Дербентского, Кубинского и Шемахинского хана, или просто Шемаханского хана. Однако владелец Новой Шемахи, союзник по походу Гусейн-хан, решив в одиночку завладеть доставшимися отцу богатствами в Шемахе, организовал заговор против Фатх Али-хана. Отец, раскрыв замыслы заговорщиков, во главе пятнадцатитысячного войска внезапно подступил к Новой Шемахе и подавил заговор.

Таким образом, объединив земли в единое целое, Фатх Али-хан ограничил власть магальных наибов[49]. Упорядочив сбор налогов, отец обеспечил рост доходов казны. Численность наёмного войска была увеличена до десяти тысяч лезгин. У российских купцов было закуплено новое огнестрельное оружие. К нам стали наведываться российские учёные. Вот дневник одного из них.

И Карягин принял из рук Вике записную книжку в кожаном переплёте. На первой странице была выведена фамилия «Samuel Gottlieb Gmelin». Член российской Академии наук Самуил Гмелин был человеком, хорошо известным здесь, на Кавказе. Будучи племянником знаменитого путешественника, юный Самуил решил так же, как и его дядя, посвятить жизнь науке. Выбрав предметом изучения каспийские просторы и Восточный Кавказ, он надеялся стать автором многих открытий в этом, до сих пор мало посещаемом учёными, уголке мира. Однако, не будучи знакомым с особенностями восточного менталитета, юный учёный стал жертвой коварства местных правителей. На момент смерти ему не исполнилось и тридцати лет. Карягин раскрыл дневник на закладке, которой служил листок какого-то растения, и прочёл: «Фат-Али-хан есть сын Уссейна-Алихана, который во времена Надир-шаха травил городам Кубою, и уже Петром Первым, когда он в сей стране находился, объявлен владельцем сего уезда, а по смерти своей оставил землю сию в наследство сыну своему Фат-Али-хану. Ему от роду около тридцати лет, имеет шесть жён и по персидскому обыкновению пьёт очень много. Сколько я приметить мог, то дербентские жители его нарочито любят. Власть его неограничена, а доходов точно определить нельзя, потому что он подати накладывает, смотря по обстоятельствам, и состоят оные в лошадях, скоте, всяком жите, пшенице, Сорочинском пшене и других плодах; во всех городах имеет собственные сады и пашни.

Войско его, сказывают, простирается до сорока тысяч человек и состоит не только из персиян, кои, когда в воинской службе находятся и от хана жалованье получают, куль называются, но по большей части из наёмных соседственных татар, из коих особливо в сию службу вступают лезгины. Сие наёмное войско есть причиною превеликих ханских расходов. Всё, что он с подданных собрать может, расходится на оное; и хотя подданные хана своего и любят, однако ж не недостаёт при том и жалоб, и весь Дербент желает, чтоб возвратились те счастливые времена, в которые Ширван была под скипетром российским. Хану ж, напротив того, по причине беспрестанного мятежа его соседей надобно войско. На сие подданных не довольно, и так должен он стараться о присовокуплении чужих. Сии хотят хорошей платы, а деньги вместе с другими потребностями должны платить подданные, коим для того такая должность довольно трудною быть, кажется…»

Карягин закрыл дневник.

– Гмелин пишет, что жителям прежде в российском подданстве легче жилось. Почему же ваши соседи, видя в лице вашего отца пример добрых отношений с нами, отвернулись от милостей российских? Отцу его, вашему деду, были дарованы такие привилегии, кои не каждый российский князь Рюрикова колена имеет? Неужели горские правители не хотели уравняться в правах со столбовым российским дворянством?

– Набравший силу и власть человек всегда стремится к самостоятельности. Фатх Али-хан возомнил себя единственным человеком, который может управлять этим краем. Власть вскружила ему голову, и он забыл о главной проблеме: те противоречия, которые испокон веков раздирали эти земли на части, так и не получили своего разрешения. Но это совсем не означает, что он отвернулся от России. Наоборот, именно укрепление связей с Россией и всесторонняя поддержка со стороны вашего государства набирающего силу Кубинского ханства обозначили конфликт, который вскоре разразился.

Быстрый рост Кубинского ханства, объединённого под властью отца, встревожил владетелей Карабахского, Шемахинского ханств и Южного Дагестана, земли которых непосредственно соприкасались с границами объединенного Северо-восточного Азербайджана. Прежние союзники Кубинского ханства в борьбе за овладение Дербентом стали теперь его врагами. Против Кубы объединились силы уцмия Кайтагского, Мохаммед-хана Казикумузского, аварских ханов Нуцала и Ума, табасаранского Рустама, Али-Султана джангутайского, Ташсиз Мохаммеда, а также тавлинских владельцев и костековского Хамзы Алишева. Вторгшись в Кубинское ханство, объединенные силы дагестанских феодалов решили прогнать Фатх Алихана и расширить свои владения за счет захвата территории, подвластной отцу. В начале 1774 года Агаси-хан, соединившись с Нуцал-ханом Аварским, воспользовался отсутствием Фатх Али-хана, уехавшего в Карабах к своему зятю Ибрагим-хану, и овладел Шемахой.

Отец, собрав ополчение из дагестанцев и кубинцев, соединился с Мелик-Мохаммедом, ханом бакинским, и пошел на Ширван. В последнем сражении Агаси-хан бежал, а Нуцал-хан, отрезанный от своих, укрепился в верхней части города. Фатх-Али-хан, обещая пощаду, пригласил Нуцал-хана к себе в лагерь.

Когда все три хана беседовали в палатке, акушинское ополчение, созвав, по обыкновению, из вольных горцев джили[50], вызвали к себе Фатх Али-хана и из-за ненависти, которою они издавна питали к Нуцал-хану, потребовали его смерти. Подчинившись их воле, отец приказал прорезать сзади палатку и вытащить из неё Мохаммед-хана, опасаясь за жизнь своего зятя-союзни-ка. После этого Нуцал-хан был тут же убит вместе со своими товарищами. Гибель последнего из братьев-нуцалов потрясла весь мир Дагестана. Этим поступком отец разрушил всё созданное своими руками за много лет. Кровью Нуцал-хана была обильно полита почва межродовой ненависти, взрастившая дерево кровной мести.

Первым выступить против него осмелился мой дядя, брат моей матери Тутги-бике, уцмий Амир Гамза. Отец, узнав об этом, покинул Дербент и настиг шурина у деревни Худат. Но Амир Гамза, не вступая в бой, просил мира. Довольный таким исходом, Фатх Али-хан свободно пропустил его мимо своего лагеря, предполагая коварство уцмия, послал вслед за ним небольшой отряд. Амир Гамза, отойдя недалеко от лагеря отца, приказал разворачивать боевые знамёна. Только предусмотрительность спасла Фатх Али-хана от удара в спину. Когда же обнаружилось предательство, отец выставил свою хорошо вооружённую армию против южных родственников-соседей. Надеясь на лёгкий разгром необученной горской кавалерии силами своей немногочисленной, но прекрасно подготовленной армии, он приказал взять пороху всего на пять выстрелов. Налегке он вскоре обнаружил и нагнал войска противника, развернув свои силы для удара по нему. Так, в июле 1774 года на Гавдушанской равнине завязалась кровопролитная продолжительная битва.

В начале сражения победа склонялась на сторону войск Фатх Али-хана, пока в бой не вступили находившиеся в засаде свежие силы горцев. Сын уцмия Алибек со своею кайтагской конницей ударил по центру кубинцев и тем решил судьбу сражения. Войско отца было совершенно разбито и рассеяно. Отец с небольшим отрядом сумел уйти в деревню Сальяны, оставив родную Кубу на милость победителя.

Поражение в Гавдушанской битве чуть не обернулась для Фатх Али-хана политическим крахом. За короткий промежуток времени он лишился большей части своей территории.

В то же время мой дядя Амир Гамза, бывший наставник отца в вопросах войны и политики, прекрасно понимая, что в Дербенте некому оказать сопротивление, решил захватить город. Но его расчёт не оправдался. С ходу взять город не удалось. Дербентские войска под предводительством Хаджи-бека выступили ему навстречу и принудили возвратиться в кубинское ханство.

Но Амир Гамза решил любой ценой овладеть городом. Понимая, что Дербентская крепость ему не по зубам, он сделал свой расчет не на открытом штурме города, а на захвате его посредством хитрости.

Дербентом во время отсутствия Фатх Али-хана управляла моя мать Тутти-бике. Дядя Амир решил использовать свои родственные с ней отношения для захвата города. Уцмий распространил слух, что Фатх Али-хан убит. Амир Гамза, устроив траурную процессию, сопровождавшую труп одного из дагестанских владетелей[51], павших в бою, с войском подошел к дербентским крепостным стенам.

Он сообщил своей сестре Тутти-бике о постигшем её горе, а также о том, что он привез тело Фатх Али-хана, в надежде, что убитая горем женщина откроет городские ворота, и вероломный Амир Гамза сумеет войти в Дербент. Однако моя мать распознала коварство брата.

Тутти-бике была очаровательной, умной и храброй правительницей. Она оказалась единственным человеком, кто остался верным и преданным Фатх Али-хану до конца. В то время как остальные жёны с детьми покинули под разными предлогами Дербент, моя мать организовала защиту города. На просьбу брата открыть городские ворота она с презрением ответила, что не бывать тому. Уже полчаса спустя мама обратилась к горожанам встать на защиту родных стен. Одевшись в мужское платье, Тутти-бике постоянно появлялась на стенах города и своею неустрашимостью ободряла защищавшихся жителей. Тогда дядя Амир приступил к длительной осаде. В этот период помощником Туттибике был Хаджи-бек, сын известного своими пророссийскими настроениями Хадыр-бека. По нашим обычаям воевать с женщиной считается унизительным. Особенно недопустимо брату сражаться с сестрой. Однако это никак не повлияло на решение дяди Амира любой ценой взять Дербент.

Кроме личной храбрости, отваги и незаурядного даже для мужчин полководческого умения матери, преданность долгу, чувство ответственности, верность поставленной задаче стояли для неё выше родственных чувств к брату. Полгода моя мужественная мама обороняла Дербент, пока в суровую зиму 1775 года отец в сопровождении воинов, собранных в Сальянах, на Мугани и в других местах, тайно через Шабран и Мюшкур не пробрался в осажденный город. Единственным союзником оказался шамхал Тарковский Муртаза-али, но его попытка пробиться с верными акушинцами в крепость не увенчалась успехом. Отец же дал слово женить старшую свою дочь, то есть меня, на его сыне. Верность отцов должна быть закреплена союзом детей. Так, убедившись в том, что собственными силами невозможно справиться с противником, мой отец зимой 1775 года обратился к правительству России с просьбой оказать помощь Кубинскому ханству. Он уверял, что готов соединить свои войска с российской армией, чтобы единым мощным ударом разорвать кольцо осады.

Вмешательство России и поход генерала Иоганна Фридриха фон Медема на Дербент спасли моего отца от окончательного разгрома. Русское командование снарядило экспедицию в количестве 2530 человек под командованием генерала Медема, которая 1 марта 1775 года направилась в Дагестан. В этом походе участвовал и шамхал Муртаза-али с отрядом в несколько тысяч человек из акушинцев.

Осаждавший девятый месяц Дербент уцмий Амир Гамза снял осаду и выступил против Медема, но в местечке Иран-Хараб русские войска нанесли ему поражение. Отец в благодарность за спасение города отправил Екатерине II ключи от Дербента и вновь попросил принять его в подданство России. 10 мая того же года часть русских войск численностью 1411 человек во главе с майором Криднером вместе с отрядом Фатх Али-хана двинулись в Каракайтаг и Табасаран. Остальная часть войска под предводительством Медема с отрядами шамхала Муртаз-али направилась в другие районы Южного Дагестана. Вблизи селения Башлы на отряд Криндера напал мой дядя Амир Гамза и его союзник Мохаммед-хан Казикумухский, но, потеряв большую часть своих войск от действия русской артиллерии, обратился в бегство.

После этого воодушевлённый победой Фатх Али-хан с царскими войсками направился в Табасаран. Табасаранцы решили защищаться, но были разбиты в местности Калух. Однако в одном из сражений Криднер и Фатх Али-хан были окружены в тесном ущелье и, понеся значительный урон, вынуждены были вернуться в Дербент. Несмотря на такой исход событий, участники антикубинской коалиции запросили мира при условии, что отец покинет Дербент, вернётся в Кубу и откажется от своей идеи объединения Азербайджана. В этот момент в ситуацию вмешался сам генерал Медем. Он не принял подобные условия, заявив, что Дербент останется во владении Фатх Али-хана. 24 марта 1776 года и затем в апреле того же года в селении Дербах удалось провести сборы, в которых приняли участие Фатх Али-хан, тарковский шамхал Муртаза-али, буйнакский владетель Бамат, кайтагский уцмий Амир Гамза, табасаранский Рустам-кадий, казикумухский хан Магомед. Российскую сторону представлял майор Фромгольд. На вторых сборах было достигнуто мирное соглашение, в соответствии с которым Амир Гамза и Рустам-кадий обязались принять условия отца. Но мир был только на бумаге. Уцмий и кадий, отравленные переполнявшей их злобой, не упускали шансов вредить ему и далее.

Так был разгромлен антикубинский союз. После возвращения Дербента отец впервые заговорил о отторжении его ханства от Персии и присоединении к России.

Ещё в 1768 году, когда между Россией и Османской империей развернулась очередная русско-турецкая война, Порта стремилась всячески склонить кубинского хана на свою сторону, но безрезультатно. Когда в первые дни войны к Фатх Али-хану прибыли посланцы крымского хана с предложением перейти на сторону Порты и выступить против России, то он даже не удостоил их ответом. В следующие годы отец не позволил турецким властям пропустить османские войска через свою территорию, посоветовав и другим владетелям не сотрудничать с ними. В июле 1769 года Фатх Али-хан отклонил предложение султанского правительства выступить против России и отказался принять доставленные ему подарки, заявив османскому посланцу: «Мне лишнего не надо. Я остаюсь доволен своими богатствами». Сказав это, он посадил меня на колени. Посланник Порты так и не понял, к кому эти слова относятся больше: к самой ли семье или к тем драгоценностям, владельцами которых является наша семья. Прекращение во время правления Фатх Али-хана торговых сношений его владений с Османской империи было связано с политикой отца. Он видел своим другом ближайшую дружелюбную Россию, а не Османскую империю, которая, несмотря на единоверие, стремилась расширить свои владения за счёт Закавказья.

Отец прекрасно понимал, что рано или поздно ему придётся столкнуться с соседями, и что Дагестан слишком слаб, чтобы вершить собственную политику в регионе. Будучи хорошо знакомым с поведением русских, персов и турок, Фатх Али-хан решил, что народу будет лучше под покровительством российской короны, чем в зависимости от кровавого персидского шаха или под пятой жадных Османов. Поэтому он вновь попросил императрицу Екатерину о принятии Дагестана в состав России. Но на тот момент императрица Екатерина, не желая осложнять отношения с Персией в преддверии новой войны против Турции, отклонила это предложение.

Министр иностранных дел граф Панин в письме Фатх Али-хану сообщил, что императрица Екатерина «удостаивает его своего благоволения за усердие к империи Российской», но принять его в подданство не может, поскольку это стало бы нарушением соглашений России с Персией и Османской империей. У меня хранится вся переписка отца с русским императорским двором.

Сказав это, Бике куда-то вышла и, вернувшись через несколько минут, протянула Карягину письмо, датированное сентябрём 1775 года, в котором Екатерина предписала Григорию Потёмкину: «Чтоб со славой поправить усердный, но неосторожный и хлопотливый поступок де Медема[52], надлежит возвратить ключи Дербента и восстановить Фатх Али-хана».

– Так, ключи от города, которые дважды до прихода армии графа Зубова передавались российским главнокомандующим, в очередной раз были возвращены Дербенту, – продолжила свой рассказ Бике. – Этот поступок тем более убедил отца в миролюбивых и дружеских намерениях России. В конце года русские войска были отозваны из Дагестана в Кизляр.

Тем не менее, заручившись поддержкой друг друга, оба – и мой отец, и российская императрица – развязывали себе руки в делах международных.

Видя усиление в Персии Ага-Мохаммед-хана, войска которого летом 1781 года заняли Гилянское ханство, а её правитель Хидаят-хан вынужден был бежать к отцу и просить у него помощи, Фатх Али-хан отправил в Гилян свою девятитысячную армию.

В походе приняли участие все тогдашние союзники отца, а также войска тарковского шамхала и кайтагского уцмия. Командовал походом достопочтенный назир Кубинского ханства Мирза-бек Баят. Совместными усилиями им удалось вытеснить силы Ага-Мохаммед-хана и восстановить в Гиляне власть Хидаят-хана.

Закрепившись в Закавказье, отец предпринял поход на Карабах, последнюю не подчинявшуюся ему область, планируя после её захвата централизовать власть и создать единое государство по примеру соседней Картли-Кахетии. Но именно её государь – царь Ираклий II – стал той самой соломинкой, которая ломает спину верблюду. Связанные родственными узами и военным договором, правитель Карабаха Ибрагим-хан и царь Ираклий объединились против отца. К тому же на помощь Фатх Али-хану пришёл один из братьев царя Ираклия II, Александр[53], стремившийся сбросить с престола отца и занять его место. Ради этого он вступал в союзы с османами и персами, набирал собственные войска, но каждый раз удача отворачивалась от него. Тем не менее, честолюбие и тщеславие юного княжича не знали границ.

Весной 1783 года, собираясь в очередной поход против Карабаха, Фатх Али-хан сплотил коалицию, куда вошли талышский, тебризский, шекинский и урмийский ханы, Бамат буйнакский, шамхал тарковский и горцы Северного Кавказа. Отцу удалось собрать 13 тысяч человек войска. Об этом узнал начальник Кавказской линии Павел Потёмкин. Намереваясь предотвратить междоусобицу, спасти карабахских армян и обезопасить пределы Грузии, Потёмкин направил письма Фатх Али-хану и владетелям Дагестана о том, что российским властям стало известно, что, пользуясь отсутствием хана, владетели Южного Дагестана намеревались выступить против него. Ираклий II также сообщил на Кавказскую линию кизлярскому коменданту о намерениях отца и союзного ему тарковского шамхала, и уже осенью 1783 года по поручению Потёмкина на реках Сулак и Терек были выставлены сильные отряды, которые должны был двинуться на Дербент и в Грузию в случае осуществления отцом и князем Александром своих намерений. Это расстроило планы отца и остановило его выступление против Ибрагим-хана и Ираклия II. Помимо этого, Фатх Али-хан по требованию Потёмкина выдал ему мятежного князя Александра, за что от имени российского правительства получил выражение благодарности. Это позволило сохранить хрупкий баланс сил в Закавказье.

Фатх Али-хан, увлечённый идеей объединения азербайджанских земель, вскоре предпринял новый поход на юг. Весной 1784 года, собрав значительное войско, он переправился через Араке и в августе овладел городами Ардебилем и Мешкино. В это время завистники отца, мелкие феодальные владетели Дагестана, в очередной раз нанесли удар в спину и отказались подчиняться ему. Это вынудило Фатх Али-хана вернуться в Ширван. Тем не менее, три года спустя отцу всё-таки удалось разбить Ибрагим-хана и усилить свои позиции в Закавказье. В том же 1787 году скончался самый непримиримый враг отца – кайтагский уцмий Амир Гамза. Ему наследовал его брат Устар-хан, издавна поддерживавший дружеские отношения с кубинским правителем. Это позволило реализовать идею объединения земель. В марте 1787 года между Катли-Кахетинским царством и Кубинским ханством был заключён союз, что сопутствовало установлению равновесия в Закавказье. По крайней мере, явных врагов у Фатх Али-хана не осталось. Его власть к тому времени простиралась на Дербентское, Ширванское ханства и Сальянское владение. В вассальной зависимости от него находились Бакинское, Шекинское, Талышское ханства и ряд дагестанских владений. Влияние Кубинского ханства распространилось на Гилян и даже Тебриз.

В том же году умерла моя мама Тутги-бике. Отец был сильно опечален этим событием и, похоронив её в специально выстроенном для этого мавзолее, практически отошёл от дел. На лето Фатх Али-хан уединялся в Кубе, а зимой в Дербенте, в сооружённом им дворце Нарын-Кале в цитадели[54]. Он прекрасно знал азербайджанскую литературу, международное право, русский, персидский и турецкий языки, а также различные говоры Дагестана. Кроме того, всю жизнь занимаясь самообразованием и страстно любя поэзию, отец сам писал стихи. Являясь мусульманином-шиитом, он не отдавал предпочтения ни одному из религиозных течений, в равной мере относясь как к шиитам, так и к суннитам. Разговоры о различиях в вере он пресекал сразу, прекрасно зная, что эти разногласия могут привести к внутренней борьбе, которая не только ослабит его власть и авторитет, но и вызовет беспорядки внутри подвластных ему земель. Умер отец в Баку, на руках своей сестры, в гости к которой поехал накануне. Мы как можно дольше скрывали известие о его смерти, чтобы не было раздора в подвластных землях. Но не прошло и нескольких лет, как созданные им союзы распались. Мать Шейх Али-хана, моего брата, унаследовавшая Азербайджан, не смогла удержать его в целости, и вскоре страна распалась на отдельные ханства. Годы я рассуждала о том, что могла бы сделать для того, чтобы соседи перестали ссориться и мир воцарился на этих землях. И пришла к выводу, что политика сближения с Россией была самая правильная для мира и процветания нашего края, поэтому я всегда была на стороне русских. Мой младший брат, который готов довольствоваться Дербентом и его окрестностями, вовсе не понял идею отца. Он – местный феодал и думает только о своём достатке, в чём ему потакает его жадная мать. Чем он отличается от князьков и ханов, каждый из которых завидует друг другу и периодически крадёт скот и крестьян в смежных землях?

Бике открыла небольшую шкатулку, стоявшую в нише окна. В её руках, отражая свет свечей, заиграл яркими красками перстень с крупным драгоценным камнем внутри.

– Возьми, Паша! Это перстень моего отца. Теперь он твой! – протягивая подарок, произнесла Бике.

– Я не могу взять столь дорогой подарок! – возразил было Карягин, но, наткнувшись на повелительный взгляд своей прекрасной спасительницы, принял его из нежных девичьих рук.

На этом перстне было выгравировано двустишье на персидском языке: «Предназначили божьи святые скрижали развернуться в сражениях знаменам Фатх Али!»

– Этот перстень был символом побед моего отца! Храброго, мудрого, сильного! Я никогда не думала, что в моей жизни появится такой же человек! Пусть этот перстень хранит тебя в боях!

– Спасибо, Бике! – поблагодарил Карягин правительницу Дербента, пряча подарок в кисет.

– Паша, почему вы не надели перстень? – удивилась Бике.

– Во-первых, Зубов вряд ли оставит без внимания эту драгоценность. Во-вторых, я солдат, и кольца в бою только мешают. В-третьих, это самый дорогой подарок из тех, что я когда-либо получал, и буду хранить его у сердца.

Вике в порыве чувств обняла егеря за шею. Затем, испугавшись своего порыва, отпрянула от него. Карягин улыбнулся и погладил своей грубой большой рукой нежную щёку Вике.

– Паша, мне страшно за тебя! Вы, русские солдаты, умеете хорошо штурмовать крепости, но в горах война совсем другая! Самый нищий оборванец, если он горец, взявшись за рукоять кинжала или опершись на ружье, будет стоять так гордо, будто он властелин вселенной. Он родился в горах, и его характер – это гора, его взгляд – это небеса, смотрящие на землю сверху.

Вике взяла Коран и, открыв на закладке, прочла:

– Земля – подстилка, а горы – опоры небес… – закрыв книгу, правительница Дербента продолжила. – Горца не взять на измор, потому что он всегда найдёт тропу, по которой сумеет уйти. Его не победить исключительно храбростью – горец не менее храбр. Горец не воюет в строю, но это не значит, что несколько горцев, собранных воедино, не способны оказать организованное сопротивление. Горцы хитры и дипломатичны. Они умеют улыбаться, когда надо уйти, но тут же, сцепив зубы, не раздумывая ударят в спину! Поэтому никогда не поворачивайтесь к горцу спиной! Такое действие воспринимается или как слабость, или как неуважение, и удар последует незамедлительно.

Как невозможно приступом взять горы, так невозможно и горца выбить из этой небесной цитадели. Само название Дагестан означает «страна гор». И мой народ – это не просто жители этой страны, они – стражи неба!

Однако должна вам указать, что стойкость и мужество русского солдата меня поражают больше. Я видела, как один русский смело бросается на десятерых горцев, совершенно не думая о своей жизни. Горец же никогда не воюет в одиночку, а только при численном преимуществе. Горец не способен вести затяжные войны. Для него поход – это, как правило, кратковременный набег. Цель – лёгкая добыча, жертва – тот, кто послабее. Он готов поживиться за счёт других, но когда заходит речь о времени сбора урожая, горец скорее повернёт коня в сторону дома, независимо от того, много ли добычи он успел захватить в походе. Горец не воюет долго, так как вынужден заниматься земледелием, скотоводством, в конце концов, воспитывать детей. Род – это святое, поэтому при любой угрозе родственникам горец тоже повернёт к дому. Но если родственников убьют, он будет мстить всю жизнь! У горцев каменные сердца – твёрдые, но холодные.

Паша, я рассказываю всё это, чтобы ты понял, что взятие Дербента – это событие ожидаемое, являвшееся вопросом времени, так как для русской армии осады и взятия крепостей стали обычным делом. А в горах вы ещё по-настоящему не воевали. Когда дух твой окрепнет в горах, пусть сердце не окаменеет. Мы все пришли из этих гор. Просто вы ушли дальше, в бегстве за неизведанным, а мы остались здесь охранять колыбель человечества, которое после потопа отсюда, из Кавказских гор, начало вновь расселяться по миру. Когда ты проникнешь на Кавказ, помни, что ты всего лишь вернулся в свой дом, а не пришёл покорять тех, кто этот дом с таким трепетом сохранил для тебя.

– Иисус поднялся на гору и молил Бога о милости, – тяжко вздохнув, произнёс Карягин. – Он хотел жить, но его распяли. Распяли тоже на горе! С гор Моисей явил нам десять священных заповедей…

Зашуршали страницы Корана, и журчанием весеннего ручья полились слова Бике:

– И к Магомеду первое Откровение снизошло на горе Хира: это только откровение, которое ниспосылается. Научил его сильный мощью, обладатель могущества; вот Он стал прямо на высшем горизонте, потом приблизился и спустился, и был на расстоянии двух луков или ближе, и открыл Своему рабу то, что открыл…

Она замолчала. Хрипловатый голос егеря нарушил тишину:

– Слова Корана в главном сходны со словами Писания: человек явился на Землю, чтобы любить и быть любимым, чтобы просвещать и быть просвещённым, чтобы прощать и быть прощённым.

– А мне можно любить тебя, Паша? – неожиданно, пронзив кинжальным взглядом Карягина, спросила Вике. Затем, словно опомнившись, закрыла лицо руками.

Карягин осторожно, словно тонкостенный богемский хрусталь, взял в свои руки её ладони и начал их гладить. Даже не гладить, а растирать, как при сильном морозе. Смелый и сильный солдат оказался беспомощен перед нахлынувшими чувствами. А ведь он даже ухаживать-то толком за девушками не умел. За спиной Карягина были взятые штурмом неприступные каменные стены крепостей, но как защититься от очарования нежного голоса, от бархата ресниц, дрожащих, как крылья бабочек на ветру, егерь не знал. Однако, любезный читатель, давай оставим наших героев наедине. Где главенствуют страстные порывы двоих, нам, простым зрителям, места нет. Задёрнем альков комнаты в мрачном камне со множеством горящих свечей и перенесёмся в недалёкое будущее.

Поддавшийся порыву чувств, Карягин знать не знал, что очень скоро слова любимой спасут его жизнь, а немного позже и целый народ от истребления. Русской армии, до этого мало знакомой с горной тактикой, ещё предстояло открыть новый вид войны – войну в горах, приёмами которой горцы владели в совершенстве. Армия России имела идеологию армии скифов. Лобовое столкновение она предпочитала глубоким охватам. Сильное влияние европейских военных доктрин заставляло армию искать открытые пространства, где при умелом использовании оперативного простора ей не было равных. В горах же все те тактические приёмы и навыки, которые делали русскую армию непобедимой на равнинах, оказывались малоэффективными. Как правило, рельеф местности не позволял полковым группам разворачиваться и использовать все преимущества манёвренного боя. Так что очень скоро командирам пришлось отказаться от привычных приёмов ведения войны и перенять новые приёмы у тех, кто владел ими в совершенстве. Враги, как известно, – наилучшие учителя. При этом пришлось менять не только тактику, но и расстановку сил в целом. Малоэффективные мушкетёрские полки в таких условиях превращались в лёгкую добычу, поэтому именно здесь, в горах Кавказа, взошла звезда егерских полков. Обученные тактике действий, как в рассыпном, так и в сомкнутом строю, владевшие в совершенстве огнестрельным оружием, умевшие воевать небольшими группами в условиях сложной местности, именно егеря стали тем самым чудесным военным инструментом, который очень быстро восстановил баланс сил в кавказском регионе.