Еще перед ужином тяжелые тучи заслонили солнце; взбесился всегда нудный ветер, заплясал по лагерю пыльными чертиками, сухой травой и змейками поблекшей стружки, пропитался влагой, посвежел под вечер обычно тугой, распаренный воздух.

И вот – только-только мы пришли из столовой, взяли в руки мухобойки – ворвался в наш лагерь крепкий южный ливень, забарабанил густой дробью по крышам, зачавкал в лужах, загудел неистовой нотой на стеклах. Чудесный то был ливень! Он вытурил из комнат комариную камарилью, насмерть перепугал мух, заразил их ленью, уложил нас в свои койки, и как сладко мы спали под его шумную песню!

Проснулись бодрые, веселые, но дождь дубасил с прежним усердием – это настораживало, работа встала! Напрасно мы смотрели на гору Махачкала, которая все лето, как магнитом, притягивала облака и искрами молний посмеивалась над нами – жаждущими воды. Теперь она, обвешенная серебристыми стрелами, черная, злая, гнала и гнала на нас взбухшие, жирные тучи, не понимая, не желая понимать, что нам нужно работать: один, последний, дом мы не достроили, а значит, «аккорд» на все шесть домов летел, согласно договору, в облака. Это была внушительная сумма. Местные же строители уверяли нас в один голос: «Этот дождь неделю будет идти».

Неделю! Да через неделю мы будем пить пиво на Чистых прудах!

Эрик Лывкин знал об этом прогнозе и хмуро считал в штабе деньги. Мы, бригадиры, пришли посоветоваться с ним. Он ответил туманно: мол, я не волшебник, отменить дождь не могу, а «аккорд» действительно горит.

И тогда мы решили работать. На крыше. В ливень.

Мастер пожал плечами, мол, если кто-нибудь слетит с крыши, я ничего не знал, я не виноват. Но остановить нас было невозможно. Мы пошли по палатам. «Работать! Надо работать. „Аккорд“ горит!» – кричали мы в комнаты, а оттуда доносился сладкий храп или сонное: «Идите вы к черту!»

Все же человек пятнадцать удалось собрать (в основном – бригадиры, армейцы да старшекурсники), и в девять часов мы вышли на объект – неприглядный, заплаканный дом без крыши, без дверцей, без стекол. Кто-то из местных выглянул из вагончика, сморщил усы и тут же упрятал их за дверью. Пробежали по лагерю поварята в длинных брезентовых плащах. За ними рванулась быстрая рябь на лужах. А дело между тем пошло.

Работали мы быстро, слаженно, отточено, как на показательных выступлениях, а ливень, по злобе, что ли, или от зависти черной, мокрой, грохотал и грохотал, заражая пессимизмом всех, кто посматривал на нас из комнат, похлестывая нашу смелую бригаду.

– Хороший держим темп! – улыбнулся Синюков, когда мы после обеда – без перекура, чтобы не расслабиться, не остыть, – вышли вновь на объект, а Кузнечиков прищурился и сказал:

– Красиво работаем!

– Нам бы в одной бригаде, да в свой котел, – вздохнул Чуканов.

– Пошли наверх, мечтатели! – пробурчал Данилкин.

Мы забрались на крышу, разделились (одна группа ставила и закрепляла стропила, другая колотила обрешетку), и вдруг… далеко-далеко за горами блеснуло солнце, мокрое, добродушное, веселое. Дружески подмигнув нам, оно с усердием женщин стало растаскивать по сторонам отстреливающиеся молниями, отбрыкивающиеся грохотом тучи: к шести часам от них не было и следа.

Зато дом наш стоял уже под обрешеткой, к обеду следующего дня мы покрыли его шифером, поражая всех высочайшей технологичностью и невиданной в стройотряде производительностью.