В кабине потрепанного «Газона» важный человек, водовоз-Салават, пожирал с южной беспечностью крупные сочные ягоды. Худой, заношенный, несговорчивый, упрямый он возил воду в душ. Плохо возил. С первого дня бились мы с ним, но ни начальство ПМК, ни наши командиры не могли уговорить его регулярно наполнять бак водой. Он не был горьким пьяницей, но, махнув стопку-другую, становился твердолобым, как любимое животное Ходжи Насреддина. Я общался с ним чаще других, потому что спать с цементной пылью на теле не хотелось. Каждый вечер мне приходилось идти на поклон к упрямцу, который ко всему прочему был даг! Южанин. Потомок горцев. «Честный человек», – как он сам любил себя называть. Трудно передать состояние его безвинно оскорбленной души, когда после очередной попытки наладить с ним контакт я принес ему стакан водки. О, это был тигр в салаватиной шкуре! Вернее – в салаватином пиджаке.

– Салават, – попытался я исправить положение. – Мы же все в цементе. Мужики ладно, но у меня в бригаде женщина есть, пойми.

Иногда он «реагировал» на женщину, но чаще ему мешала водка или «неважный настроений», и мы в очередной раз жаловались на него.

Но в тот день «настроений» у Салавата, по всему видать, был «важный». Он улыбался, гордо вкушая виноград.

– Салават, не подавись! – позаботилась одна из проходивших мимо девушек нашего отряда.

– Поделился бы, кунак! – крикнула другая, а Галина Великанова, замыкая шествие девушек в халатиках-мини, подвела итог игривым репликам:

– У него простой воды не выпросишь, а то виноград!

– Это как просить будешь! – крикнул водовоз.

Девушки, видно скороспелый виноград действовал одуряюще, остановились.

– А ты подскажи как? – заверещали вразнобой. – Ну чего тебе стоит, ну почему ты такой вредный!

Салават сверкнул золотой фиксой, изменился в лице (оно стало у него непривычно-задумчивом) и, расплываясь в сладкой улыбке, протянул из кабины газету с виноградом:

– Берите, жалко, что ль!

Галина тут же заграбастала газету, девчонки визгом и хохотом отблагодарили горца, побежали, играя полами халатов, на кухню. Водовоз о чем-то крепко думал, глядя на них. Глаза его, небольшие, черные, под густыми бровями, сияли загадочным блеском. Не догадываясь о думах его, я подошел к машине:

– Салават, воду привезешь?

– Конечно! – сказал гордый даг, на лице которого светилось что-то вечное, не поддающееся времени. – Сейчас.

Он включил зажигание, машина резво рванулась с места.

После этого, казалось бы, незначительного эпизода Салават резко изменился. Мне даже показалось, что совесть заела «честного человека»: вот, мол, скоро уедут люди, а что хорошего я им сделал? Мы быстро забыли, как мыли головы в тазиках, выпрашивая воду на кухне, а Салават все удивлял нас: несколько дней почти не пил – красивее стал, чище. Девчонок виноградом угощал.

На четвертый день он подозвал меня к кабине, спросил:

– Хочешь?

– Чего? – Можно было, конечно, и не спрашивать: в «бардачке» лежали три помидора, грозди винограда и бутылка водки.

Я выпил, закусил с аппетитом, как того требует этикет гостя, разговорился. Пока не вспомнил:

– А воду-то привез?

– Да-авно! – сказал он. – Иди мойся. Потом приходи, еще есть.

Мне бы отказаться, но как-то странно блестели глаза чернобрового дага, что-то тайное, увлекательное крылось в их загадочной, помутневшей глубине.

– После баньки сам Суворов велел, – улыбнулся я: очень уж хотелось постигнуть тайну перевоплощения водовоза… но он лишь утром открылся, подозвав меня к машине, которая, казалось, здесь так и стояла всю ночь.

– Ты виноград хочешь? – зачарованно сверкнула его фикса.

– А кто ж его не хочет?!

– Тогда делай женщин – мне, тебе и кунаку – и поехали. Есть будем тонну. Коньяк пить будем, шампанский, вино. Ты понял?

Я понял.

Но, во-первых, ни с одной нашей девчонкой я не контактировал (за что их немного презирал), во-вторых, Салават был мало похож на человека, с которым можно куда-то ехать, в-третьих, мы же работали до восьми часов – какой там виноградник!

– Мы же работаем, – надавил я на третье, чтобы не вспугнуть гордую птицу: улетит и будешь опять спать в цементе!

– Я все сделаю! – отрезал даг. – Ты женщин делай. Коньяк, шампанский, фрукты – все мое. Сколько скажешь, столько сделаю.

– Салават, – я кое-как вывернулся, – до субботы не получится, очень много работы. А в субботу мы заканчиваем в четыре…

– Все! – перебил меня водовоз. – Ты женщин делай, понял? Ух, помню, были мы с кунаком…

Его воспоминания огромного интереса не представляют, я опускаю страстную исповедь Салавата, которую он закончил браво:

– И здесь, вижу, такие есть. У-ух! Ладно, поеду домой.

– До свиданья, Салават! – улыбнулся я, и, как только водовозка, окутанная пылью, исчезла за холмом, вздохнул свободно: – Ух, целых три дня осталось!