Как-то на планерке Серега сказал:

– Мне нужно два человека на день. Мои заболели.

Говорил он редко, мало, работал как вол и точно так же заставлял работать своих бойцов. Это не всем нравилось, не все понимали его, но было что-то в молчаливом Сереге Чуканове такое, что не отпугивало от него людей. Он был выше среднего роста, крепок телом, красив лицом, с печальными серыми глазами. До моего бегства в армию мы учились в одной группе, ходили в оперотряд – гоняли по Москве всякую нечисть, хулиганье. Серега, правда, быстро оставил эту затею, никому не сказав о причинах. На лагерные сборы в войсках, куда отбыли его сокурсники, он не поехал. Я не приставал к нему с расспросами, хотя и хотелось узнать о тех, с кем когда-то начинал учебу.

Странные отношения сложились у нас. Мы только здоровались по утрам да перебрасывались фразой-другой на планерках, но ведь Серега первый поддержал мою кандидатуру на бригадира, а я, в свою очередь, всегда готов был ему помочь.

– Мне нужны два крепких парня, – повторил Чуканов, когда командир, оставив без внимания его просьбу, начал привычным: «Первая бригада, как у вас дела?» – Камни таскать на второй этаж тяжело, а дом сдавать пора. «Аккорд» пролетит.

– Это верно, – согласился командир и обратился к нам: – Надо выделить двух парней. Это в общих интересах. Как с людьми на домиках?

– Откуда они у нас? – развел руками Олег Данилкин, поиграл очками, и стало ясно, что людей он не даст.

Его примеру последовали остальные – с людьми действительно была напряженка. Дошла очередь до меня.

– Одного дам, – сказал я, потому что отказать Сереге не мог.

– Мало. – Чуканов сурово сдвинул брови. – Работы – во!

– Может, мне с тобой рвануть? На РБУ без меня справятся, но двоих дать не могу. Оператор местный заболел, приходится одного человека постоянно держать на кнопках.

– Ладно, – улыбнулся Чуканов. – Поедем.

Мне было приятно, что он оценил меня за двоих, и командиру понравился наш компромисс.

Утром в старом дребезжащем ПАЗике я ехал в деревню Алмоло, где бригада Чуканова строила двухэтажный дом из камня. Нас было пять человек: Чуканов, Синюков, я и Коля с Петей – обиженнолицые. На завтраке Синюков рассказал, что это за люди и почему ходят с опущенными глазами:

– Сачки страшные. После каждого ведра раствора – перекур. А два додика вчера вообще сломались. Ты бы видел их лица. Температура 37,3! Ура! В койку! Вот черти.

В Алмоло я понял, как он был прав.

Алмоло – это небольшая деревушка у подножия гор: к ним когда-то мы бегали с Алфимовым. Горы зеленые, пологие, совсем не страшные. «Пересеченка», на которой, словно путник на отдыхе, расположилось дагестанское селение, резала глаза: все-то здесь было не так, как в Подмосковье, все-то пылило, свистело, пронизанное зноем.

– Это еще что! – Коля, видимо, уловил в моих глазах грустинку. – К вечеру такой ветер попрет – уши завянут.

Ответить я не успел, потому что Серега, направляясь размашистым шагом к объекту, хмуро бросил всем:

– Пошли, мужики, пора!

Работать с ним было приятно: он ловко орудовал мастерком, держался гордо, ни черточкой на суровом лице не выдавал усталость, в общем-то, накопившуюся у всех: только темпо, спокойное, без надрывов и липших движений темпо. Коля же с Петей, измученные, затюканные, медленно носили по полведра раствора молчаливому бригадиру, поминутно вытирая пот со лба, сбивая тем самым общий ритм.

Синюков (он не любил уступать) работал «от меня»: я быстрее иду – он еще быстрее, я возьму два камня (нечто похожее на бутобетон, но «естественного» происхождения), и он – два. Азартный он был человек! А азарт на такой работе прекрасная штука. Через сорок минут игры наперегонки мы решили изменить тактику: нашли легкие носилки, укрепили ручки гвоздями и уложили перед горкой камней. Петя с Колей по-старчески улыбнулись и, покачиваясь под тяжестью полуведер откормленными мужицкими бедрами, не спеша пошли наверх. Им показалось, что мы будем таскать вдвоем по одному камню, а мы уложили на носилки четыре камня с большой «половинкой» и, ничем не покачивая (разве что мокрые волосы телепались на ветру), бросились к Чуканову. Производительность увеличилась. Уже после второй ходки у Сереги скопился камень, и мы услышали его властный голос:

– Раствор!

Через пару минут он вновь напомнил о себе:

– Раствор!

Петя с Колей обиженно запыхтели, но, когда Чуканов вновь крикнул свое мощное: «Раствор!», они наполнили ведра «горочкой» и поспешили к бригадиру. Раствор для славных представителей века двадцатого штука нелегкая, но до чего же приятно было смотреть, как Петя с Колей, превозмогая двадцатилетнюю лень, тянут и тянут ведра на второй этаж, как быстро растет стена дома. Хорошо мы работали: много было пота, много дела.

Еще, конечно, жара была, и ветер проснулся, засвистел, как в огромной трубе, и ни одной живой души в округе – даже белая козочка, которая с утра вертелась у растворомешалки, куда-то запропастилась. Ветер, что ли, унес ее?

Работу закончили по гудку, как в старые времена. Только не заводской гудок, а сигнал бортового ЗИЛка отозвал нас на обед. Поели быстро, как в армии, и Серега изрек замечательные слова:

Мы легли в тени на доски, подставили бока неспокойному ветру, а бригадир, неугомонная душа, принялся вышагивать крупной походкой по объекту. Светло-зеленая в клетку рубашка с высокоподнятым воротником и серые брюки трепыхались в такт шагу, а сильные, загорелые по бицепс руки уверенными взмахами вели его вперед. Украдкой подсматривая за ним, я нехорошо подумал: «Играет, Серега! Прямой какой-то хмурый герой. Полежать не хочет, рубаху снять. Неужели она ему не надоела?!»

Чуканов словно догадался о моих мыслях, вдруг снял рубашку. Она взлетела в сильных руках некрасивой бабочкой, дернулась, сбросив с себя пыль, еще раз выдохнула из пор своих бледно-серое облако, и не успело оно растаять, как Серега, увернувшись от ветра и на одно мгновение показав мне спину, надел рубаху, связал концы на поясе, поднял воротник и сказал:

– Все, мужики, вперед!

Стараясь не выдать волнение, я подошел к носилкам, нагнулся, схватил камень – автоматически, на ощупь, потому что глаза мои ничего не видели. Они пропечатали Серегину страшную спину, на которой мохнатым черным зверем развалилось огромное родимое пятно – от талии до шеи, и эта фотография упрямо стояло передо мной. Черный бугристый волосатый зверь теребил воспаленные усталостью и неожиданным видением нервы, а в голове смешались в горячем пульсирующем месиве страх и недоумение, брезгливость и жалость, уважение и растерянность…

– Пошли! – Синюков привел меня в чувство.

Я схватил носилки, резко набрал скорость. Чуканов, грациозный, красивый, суровый, спокойно мешал в ведре раствор. Зануда-ветер забирался под рубашку, вспучивал ее, шевелил, и казалось, дышит под ней Серегино родимое пятно, высовываясь узкой полоской из-под высокого – стойкой – воротника и почти вплотную подбираясь к жестким темным волосам, на которых мелкой росой висели капли пота и пыли…

На планерке Серега коротко доложил:

– С кладкой все.

– А просил двоих! – обрадовался командир.

– Если бы все были такие, как Синюков и Торбов, давно бы сдали дом. С моими мухами только на пляже хорошо: жужжат и плавать не мешают.

Это было самой большой наградой за день, проведенный в бригаде Чуканова.

Серега Чуканов был мужик великий. Не боюсь этого слова и не могу без восхищения говорить об этом парне, потому что знаю, как ломаются люди, зажатые бытовухой: сам чуть не сломался, зачем далеко ходить! Серега, повторяю, был великий мужик. Он жил под Подольском в старом доме с больной бабушкой. Родителей у него не было, не знаю, почему: он никогда не говорил о себе. Наши пути-дорожки после Дагестана разминулись. Серегу оставили на кафедре, через несколько лет он получил тему, начал писать диссертацию. И все эти годы ездил в ССО: мастером, командиром. Женился, воспитывал дочь. И ездил в ССО – за десять лет ни одного «пляжного» отпуска. Однажды он вернулся из стройотряда раньше обычного. Слабый, грозный, серый, часок поговорил с бабушкой, дочкой и, не дождавшись жены и «Скорой помощи», умер.

Сожрал его страшный зверь.

В хакасском таежном поселке его отряд строил брусовые дома. Работа хорошая, денежная, но нужно следить за студентами, чтобы они не сломали себе шею. Как-то Чуканов пришел на объект, увидел «бойца» на стене с мощной дрелью – с ней нужно уметь обращаться на «живой»-то стене! – хотел объявить выговор бригадиру за нарушение правил техники безопасности, но сверло вдруг заклинило, брус качнулся. «Боец» вскрикнул, зашатался на трехметровой высоте, Серега кинулся к нему, поднялся на невысокие «леса», уперся руками в конец бруса, чтобы тот не «сыграл», не сбросил студента, который, не долго думая, осмотрелся, нашел мягкое местечко (кучу опилок), прыгнул, столкнув на командира шестиметровый «листвяк». Серега упал спиной на стену, крикнул: «Рубильник выключить!» – поднялся.

Казалось, все обошлось. Но упал-то Серега на спину! И потревожил своего зверя. И пошла по спине тупая боль. Подбежал с извинениями бригадир, подошел с повинной головой «боец», а боль разливалась по телу, спину жгло все сильней. Закружилась голова, странная неуклюжесть сковала тело.

Через час Чуканов с врачом мчался в Абакан. Через десять часов сел в поезд. Через четыре дня приехал домой. Ему было тридцать два года. Сожрал его проклятый зверюга, не пощадил. За одну малую оплошность (ну упал человек на спину, со всеми бывает!) он убил крепкого доброго парня, который так гордо ходил с ним по Земле.

Серега умер.

А мы остались. Ленивые и трудолюбивые, удачливые и невезучие, счастливые и несчастные, гордые и всякие другие. Мы живем и знать не хотим, какой зверюга, где и когда поджидает нас, чтобы сожрать. Мы живем так, как нам хочется и можется, но… потом, когда все это кончится, когда мир останется без нас, найдется ли хоть одно живое существо, которое (не жена, дети и квартирная живность) вспомнит о нас так же, как я вспоминаю часто о Сереге Чуканове: с гордостью и грустью, уважением и нежностью?..