Две недели мы работали без выходных, устали. Начальство решило дать нам отдохнуть. В пять часов в субботу мы занялись «домашними» делами: стирались, отмывались, пели, готовились к танцам – хорошо!
Кетов, Алфимов и я шли из душа с бельем в тазиках. У столовой встретили Лизу-комиссара. Она вдруг густо покраснела. Видно, вспомнила выставку трусов в нашей комнате три дня назад. Мы в то время ожидали комиссию районного штаба, облагораживали, как могли, свои жилища. Разноцветные экспонаты удачно, на наш взгляд, вписались в интерьер небольшой комнаты, украсили серые, помеченные следами комариных побоищ стены. Но Лиза почему-то очень решительно потребовала «закрыть» выставку, проявив при этом неожиданное упрямство.
А сейчас, заметив в тазиках экспонаты несостоявшейся выставки, вдруг покраснела. Мы приостановили шаг. Олег, спорый на импровизацию (а она у него колкая, прилипчивая), загорлопанил:
Я люблю, я люблю, я люблю
Лизавету и брови в разлет!
Мы недолго думая подхватили:
Я люблю, я люблю, я люблю
И не верю, что это пройдет!
Чернобровая, грустная отличница улыбнулась и поспешила в душ. Мы – за ней. Остановились, как часовые, у железного короба и заныли: «Я люблю, я люблю…»
Через полчаса Лиза вышла из душа, подставила влажные волосы дагестанскому солнцу, попыталась отмахнуться от нас:
– Ребята, ну вы что? У вас других дел нет?
Я люблю, я люблю, я люблю… —
был наш ответ.
Ей, конечно, не хотелось в этаком эскорте появляться в лагере, и она пошла «куда глаза глядят», лишь бы избавиться от нас. Но мы шли за ней и пели! Целый час мы тиранили степь и Лизу своими крепкими голосами, пока не охрипли, не устали и не умолкли.
Наше молчание осчастливило степную живность, она вновь затрезвонила на все лады, и розовая Лиза ушла к себе в палату.
Очумевшие от крика, мы сели на скамейке у двери своей комнаты и промурылкали:
– А хорошо здесь, ничего не скажешь!