Как-то утром ко мне подошел водитель, который несколько дней назад подбросил меня к пивному ларьку. Его тоже звали Салаватом, но в отличие от щуплого водовоза, это был высокий, кряжистый парень – типичный «классик» – с красивыми густыми усами и серьезным взглядом. Он строился, ему нужен был камень.

– Послушай! – сказал он. – Машину надо загрузить. Веранду строю.

Я в раздумье пожал плечами. Салават разгорячился:

– Камень мой, понимаешь?! Из моего дома, понимаешь!

– Не правильно фундамент залил?

– Все я правильно сделал. Мы в село поедем. Из моего дома камень будем брать.

– Понял, – сказал я, вспомнив, что здесь где-то совсем рядом в прошлом году было землетрясение. – Салават, я «за». Но только вечером. И чтобы ты меня в лагерь отвез после погрузки.

– Конечно! – кивнул Салават. – А ты еще человека найди.

– Попробую. А сколько дашь?

– «Десятку» за машину, так все дают, – коротко пояснил Салават, и я согласился: десять рублей в Дагестане – это десять литров великолепного «Дербента»!

«Каменное дело» я предложил на обеде Виктору Синюкову. Он легко согласился. Крепкий, верткий, КМС по самбо – он тоже сидел на мели: родители не поощрили поездку сына в Дагестан сразу после демобилизации.

Приехали мы в разрушенное село на ходком ЗИЛке, когда с близлежащих гор, быстро темнея, поползли в сторону моря жирные тени. Заглатывая все на своем пути, они окрасили и без того угнетающе мрачные развалины бездушно-серыми цветами. По киноматериалам военных лет нетрудно представить село после массированной бомбардировки, но то, что мы увидели на родине Салавата, превзошло все ожидания.

Большое ровное поле было сплошь усеяно одинаковыми по высоте печными трубами, наполовину заваленными ломанным саманным кирпичом, в котором копошились неловкие фигурки людей. На одном участке серая собака с испуганными глазами отчаянно виляла хвостом перед из лоскутом материи, торчавшим из саманной спекшейся трухи. Кое-где стояли чудом уцелевшие секции загородок.

Машина остановилась в центре разрушенного селения. Отсюда хорошо было видно содеянное природой, и лишь урчание мотора да дрожь ЗИЛка отвлекали от грустных мыслей. Салават выключил зажигание, мы вышли из машины и оказались в страшном сказочном царстве тишины, серых теней, огибающих бурые печи, и крошечных на фоне гор людей с палочками и лопатками, которыми они ковырялись в земле – жутким покоем пропитано было разрушенное село.

– Ух, ты! – Виктор удивленно смотрел на тряпочку в груде камней. – Девчонка какая-нибудь играла.

– Нет! – не понял его Салават. – Никого не убило. Все на улицу выбежали, а потом машины приехали. Правда, ворюги появились, сволочи! Ну ладно, что стоять. Давай дело делать. Поздно уже.

– Давай! – Мы зло набросились на камни, заранее извлеченные им из фундамента погибшего дома.

Ух, как быстро работалось в тот вечер! Как легко взлетали над кузовом камни. С каким остервенением, отчаянным грохотом падали они на железо! Чбах-чбах, чбах-чбах! Быстрее, быстрее! И громче бейтесь камни о железо – чтобы заглушить тупую тишину, чтобы некогда было глазеть по сторонам, чтобы не лезли в голову слова Салавата.