Махачкала (я был уверен в этом) находится на таком отдалении от общепризнанных пивных центров мира, что поверить в серьезные возможности пивной промышленности столицы Дагестана, мягко говоря, было трудно. И, тем не менее, вокруг нас постоянно бродили странные искушающие слухи: в Махачкале, мол, самое лучше в мире пиво! Я не верил, вспоминая пиво чешское, немецкое, польское, «московское», жигулевское, но слухи дразнили.

Придет местный мальчишка на РБУ развеять каникулярную скуку, посидит в тенечке, молчаливо созерцая нашу пляску у бетономешалки, дождется перекура и скажет как бы невзначай:

– Да, молодец она. Самое лучшее в мире пиво сделала!

И обязательно продолжит, заметив внимание разгоряченных бетонщиков:

– Она из Германии попала к нам, директорша-то. После войны. Она и там начальницей по пиву была. Но в Германии вода-то хуже, чем у нас. Она поняла это и уговорила наше начальство завод построить. Во, пиво получилось!

Обижать подростка недоверием было нельзя, и мы только вздыхали от жары и постоянства, с которым юные жители села нахваливали эту достопримечательность Махачкалы и ее окрестностей. Солидарны с ними были и взрослые. Поставит веселый водитель самосвал под бетономешалку и давай расхваливать самое лучшее в мире пиво, приправляя речь свою разными «правдами» о немке-директорше, о ее благотворной деятельности на пивном фронте.

– Везде был, честно скажу! Но такого пива не пил! – обычно заканчивали пивоагитаторы, добавляя при этом: – Давай банку, привезу. У меня в очереди кунак стоит.

Пивка хотелось, как в Сандунах, но я отказывался: у меня давно кончились деньги, и за бетонщиков было страшновато. Работали они хорошо, но пиво! Мой предшественник на нем ведь и сгорел: утром банку, перед обедом банку, а там и за «Дербентом» не грех послать в погребок к какому-нибудь виноделу. Я упорно отвергал предложения добродушных дагов, а бойцы мои, вспоминая, видно, как подвели отряд в первые дни, скупо молчали.

Но дагестанская жара делала свое дело. Однажды солнце, решив показать московскому студенчеству все, на что способно, так притопило землю и распарило ее обитателей, что уже к десяти часам мы размякли, как после хорошей парилки. Работать было очень трудно.

– Свежего завезли! – крикнул высокий стройный даг, хлопнув дверцей самосвала. – Командир, давай банку, привезу! Бетон на сенаж свалю и привезу.

– Не надо, – хватило сил отказаться, и чтобы силы не иссякли, я грозно крикнул: – Витя, включай!

Тележка поскрипела по рельсам, с грохотом высыпала груз в бетономешалку, но та, загудев вдруг, как подбитый «мессер», остановилась, наполненная гравием, песком, цементом и водой.

Срочно вызвали ремонтников, они обещали сменить сгоревший движок через час. Целый час на перекур! Такого еще в Дагестане не было. Мы забрались в строящуюся рядом школу, уселись в одном из классов на кирпичах, загрустили в полудреме, не заметив, как в оконном проеме появились два подростка. Один – худой, с гоголевской мимикой, правда, пока без усов, – беспечно болтал ногами, другой – широкоплечий, с гордыми чертами лица и густыми пшеничными волосами, встрепанными родным ветром, – улыбался, прислонив голову к стене.

– У меня отец всегда пиво берет в такую жару, – сказал черноволосый. – Вот немка! Такое пиво делает!

– У меня старший брат тоже пиво любит, отец – не очень, – спокойно произнес друг его.

– Может, организуем, комэск? – не выдержал Блатов, а я качнул головой и промычал:

– Ну и жара!

Блатову этого хватило – я ведь не запретил!

– Короче, мужики, два рубля у меня есть, банку надо найти.

– Из-под воды возьми, – вспомнила Галина, к моему великому удивлению: пива, я слышал, йоги не употребляют.

– Точно! – Блатов разогнался. – На деньги, комэск, и дуй за пивом. Водителя я уговорю, он тебя туда-сюда крутанет. Короче, три литра в банку налей и сам на остальные махни.

Он подбежал к машине, высунувшей синий нос из-под РБУ, что-то сказал дагу и крикнул мне:

– Комэск, дуй за пивом!

Я подошел к нему, тихо буркнул:

– Саня, да у меня денег нет. Поезжай лучше ты.

– Дуй за пивом, говорят. А деньги… В Москве рассчитаемся.

– Спасибо! – выдохнул я и, забыв бригадирские замашки, прыгнул в кабину.

До пивного ларька мы пылили минуты три, я даже не успел морально подготовиться к вкушению лучшего в мире пива, и, видимо, поэтому утомленные люди у прилавка под коротким козырьком смотрели на меня безучастно – как на чужого. Обняв банку с огуречной этикеткой, я прицепился к краю очереди и послушно, шаг за шагом стал продвигаться вперед.

Наконец, голова моя воткнулась в заветное окошко, где сновали быстрые, влажные пальцы. Я думал, что продавщица встретит меня каким-нибудь снисходительно-строгим «Вас волен зи?», но она совсем по-московски спросила, обласкав мои руки приятно-нежными мокрыми пальцами:

– Сколько?

– Банку и пару кружек, – пролепетал я, и зазвенела по стеклу бархатистая темно-желтая жидкость, покрываясь пышной белой шапкой, закружилась голова от дурманящего запаха, заколошматило неспокойно сердце. Я осторожно взял кружку, глотнул разок-другой и понял, что пиво здесь действительно великолепное!