Каждый вечер за час до отбоя личный состав ССО выходил на смертный бой с комарами. Побеждали мы их редко: двум-трем кровососам обычно удавалось спастись. С ехидным воем кружась в ночной тиши, они вонзались в нас, упивались могучей студенческой кровью, мстили за соплеменников. Утром мы просыпались с одной лишь мыслью: поскорее вернуться с работы, взять в руки мухобойку и бить кусачую нечисть до последнего комара.

Но, повторяю, побеждали мы редко.

…Я вернулся из душа, снял с гвоздя над подушкой мухобойку, укокошил трех комаров, порадовался за себя и вдруг:

– Убью, сволочи! – кто-то крикнул за окном.

Этот громогласный приговор взбудоражил лагерь. Алфимов (он сладко дремал на кровати под удары мухобойки) вскочил, как по тревоге, завязал кеды, выбежал на улицу. Я бросил свое чудо-оружие на койку, кинулся за ним.

Над лагерем висела густая южная ночь. Гудели комары. Трещали кузнечики. Выбегали из комнат студенты. Никому, естественно, не хотелось быть убитым, но любопытство на один ход опережало страх. Ровно на один ход – далее двух метров никто от дверей не отходил.

Мимо нас протопал командир, приказывая на ходу:

– Всем в палаты! Ничего страшного. Сейчас все уладим. Всем в палаты!

Кетов с мылом и полотенцем побежал за ним, и мы с Олегом – туда же.

– По палатам! – орали мы зычными, поставленными в армии голосами. – По палатам, кому жить хочется!

А дерзкий, жаждущий крови голос звенел где-то совсем рядом:

– Убью, сволочи! Всех порешу!

Что-то было в этом крике от комариного воя – противное, визгливое, отчаянное. Я даже пожалел, что не захватил мухобойку.

– У него топор! – свалилась на наши головы Лиза. – Я – за доктором!

– Зачем? – остановил ее Кетов. – Он кого-нибудь тронул?

– Нет еще.

– А кто это?

– Коровин. Даже не верится: такой тихоня и вдруг топор.

– Лиза, спокойно. Доктора не надо. Проследи, чтобы никто не выходил из комнат.

– Хорошо. – Лиза ушла заниматься своим делом.

Возле столовой (она находилась в трехстах метрах от лагеря за вагончикам, где жили местные строители) мы догнали командира.

– Саша, что случилось?

– Квартирьеры наклюкались. Выгнать их, чтобы не мешали.

– Убью, сволочи!!

Коровин бушевал где-то на стройке, мы бросились туда, встретив у столовой мастера и врача. Тот первым делом поинтересовался:

– Он у вас нормальный?

– Отличник! – похвалился командир.

– Тогда понятно.

– А кого он хочет убить? – спросил не без интереса за собственную персону мастер.

– Черт его знает! – Командир явно не удовлетворил его любознательность.

– Убью, гады!

– Вы лучше останьтесь здесь, успокойте людей! – крикнул Кетов штабистам, и – удивительно! – они его послушались.

Коровин, будто демонстрируя теорию броуновского движения, шарахался с диким ревом то туда, то сюда по степи, кружась вокруг лагеря, пока, наконец, не ворвался в душ (большой короб из листового железа с бочкой на козлах), засел в нем, как в крепости и, продолжая орать свою злую серенаду, заколошматил обухом по железу.

Мы остановились у входа. Темнота и грозный инструмент Коровина сдерживали от резких движений. Нужна была дипломатия.

– Вова, что у тебя случилось? – спросил Кетов.

– Убью, гады! Не подходи! – прозвенело железной нотой.

– Ты же не маленький, – нажимал бывший старшина «Кантемировской». – Что случилось, скажи!

Ответ был тот же. И тогда я сделал шаг вперед. И, сердцем почувствовав, что опередил Кетова и Алфимова на мгновение, сказал:

– Останьтесь, мужики, так лучше. Меньше суеты.

– Убью, собаки! – неприветливо встретил меня Коровин, а я тихо, уверенно, как герой какого-нибудь глупого детектива, попросил:

– Володя, брось топор.

– Порежу, сволочь!

– Брось топор, Вова! – в моем голосе стало больше жесткости.

– Убью, скотина!

– Вова, прошу тебя, брось топор.

– Не брошу!

– Тогда… отдай его мне.

Понять не могу, как в голове моей родилась эта фраза, но Коровин вдруг замешкался, задумался, потерял бдительность. Я подошел к нему, взял топор из повисших рук и врезал в крикливую челюсть боковым слева, который отработал в армии под руководством доброго и отзывчивого КМС по боксу. После тщательной разминки на кочках дагестанской степи удар получился отменный. Коровин рухнул на бетонный пол, а его дикие крики вознеслись в небо.

В душ вошли Кетов и Алфимов, поставили нокаутированного на ноги, я пошлепал его по щекам, и мы в обнимку, как старые друзья, направились в лагерь.

У палаты квартирьеров стояли члены штаба. Коровин, потерявший как-то сразу всю свою буйную привлекательность, не интересовал их больше.

– Спать его! – приказал командир. – Завтра разберемся.

На следующий день Коровина разбирали на штабе. Он что-то лопотал в оправдание, клялся, что этого больше не повторится, умолял не отсылать его в Москву, краснел, бледнел, вспоминал больную бабушку, и не верилось, что такой паинька способен на что-либо богопротивное. При голосовании мнения разделились. Два голоса (может быть, именно мой и Кетова) оставили его в отряде.

Работал он хорошо, вел себя тихо. Со мной мило здоровался, и его умные, добрые глаза говорили, что зла он на меня не держит. Я тоже простил ему все – ну подумаешь, покусали меня в ту ночь комары чуть больше обычного! Бывает!