Одиночество «одиночника». Тоска. Змейками вползающие в мозг мысли. Никчемность бытия. Тишина. Тишина душевная, когда некому сказать даже пошлость, когда единственное живое существо в камере – собственное сердце. Но с ним не поговоришь. Оно бум-бум, бум-бум, оно – себе на уме.

Простор. Двадцать квадратных метров, огромные нары, уголь со щепой, окно, параша – все в его личном пользовании. Богач. Но тоска скребется в мозгах, неуютность бередит душу. Ненужность всего, что видят глаза, разлагает нутро. Ничего не хочется. Думать не хочется.

Но думы, грустные, тяжелые, тут как тут. Любят они человека одинокого. Хлебом их не корми, дай «одиночника» на расправу. Схватили они Славку, тормошнули, как чужого, неухоженного пса, бросили на нары, воткнули глазами в белую простынь потолка. Грустные каракули читал Славка на потолке, много дум передумал. И все они, змеегулины эти чертовы, в душу лезут. Жуткое это состояние – зэка-«одиночника».

«Стоп!» – понял Славка, что нужно делать, встал и промычал на ходу: «Квадратик неба синего и звездочка вдали сверкали мне, как слабая надежда».

…Славка уже спать не мог. Двенадцать часов осталось! Всего двенадцать из трехсот шестидесяти! Так ложись и спи: ночь пройдет, не заметишь. А там и на волю. Но нет. Думы, думы одолели: «С лысой головой я выйду к людям. Меченый. Меченый – вот в чем дело. Теперь не отмоешься по гроб жизни от этих суток. Хоть из камеры не выходи. Эх-эх».

В коридоре послышались шаги.

– Торбов, пошли.

«Они могут подстроить все так, что и сам не узнаешь, за что попадешь на зону», – вспомнились слова Серого.

Дежурная часть. Ехидный скрип пера. Суровый капитан.

– Когда, говоришь, тебя задержали? – спросил он.

– В двенадцать, кажется…

– Все верно, в двадцать три сорок пять. Распишись. Документы получишь в двадцать три сорок пять и домой. И запомни: «Попадешь к нам в течение года, срок получишь, понял?»

– Да?! А я думал…

Уже в камере он договорил:

– Я-то думал, что срок начинается с приговора. А тут! Целых десять часов скостили: «Тридцать минут осталось!»

Вскоре его увидел постовой милиционер на станции. Лысая голова, высокая крепкая фигура, непонятная для позднего часа бодрость насторожили блюстителя порядка. Он потребовал документы. Вспомнились слова Серого, постовой долго разглядывал справку, вертел головой.

– Ох, и развелось же вас, – хмыкнул он совсем не зло.