Пацаны медленно, но верно тупели. «Воровское очко» спасало от безделья, но и оно надоело. Как вдруг (Серый отбарабанил уже четверо суток, воля была близка) под вечер в камеру вошел майор. Это было что-то необычное: пацаны даже забыли встать с нар.

– Хоть встали бы для приличия, – улыбнулся майор. – О, бравые ребята! А ничего здесь, а? – повернулся он к хмуроглазому, с бычьей шее рядовому.

– Санаторий!

– Печка не работает, – выпулил Серый, а Славка добавил:

– Холодрыга страшная, заболеть можно. И потом, почему нас…

– Приличная камера, – перебил его майор. – Вы не тушуйтесь. Трубу завтра посмотрим, сегодня выходной, какой дурак придет. Так что с этим уладили. На прогулку будут выводить два раза. Я приказал. И с работой уладил. Местные власти были против: кому такие работнички нужны! Шайка Бритоголовых.

– Мы будем работать! – пообещал голодный Мишка.

– Я сказал, уладим. Так что договорились, да?

– О чем? – спросил Славка.

– Ах, забыл! Завтра генерал приедет из области. Проверять будет, как выполняется постановление правительства. Так что договорились, да? Парни вы смышленые, да и документы ваши у нас. В общем, если генерал спросит, так и скажите: «На работу водят, в камере тепло».

Генерал! То лейтенанта еле дозвались, а тут генерал! Майор вышел.

– А-а! – толстяк потер ладони. – Печку сделают, на работу пойдем, обожремся.

– Раскатал губищи. – Серый нахмурился.

– Обещал. Майор все-таки.

– Должны сделать, генерала испугаются, – вслух подумал Славка.

– А что им генерал? – пискнул Мишка. – Он приедет, посмотрит и уедет. И все останется по-старому. Наш директор перед комиссией все группы обошел, добрым прикидывался, праздничным обедом накормил. Повышение ему обещали, вот он и выпендривался. А мы… короче, комиссия уехала, а у нас как было, так и осталось.

– А чего терпеть? – возмутился обычно немногословный Володька.

– Надо все рассказать генералу, – поддержал его Славка, а Серый упрямо изрек:

– С ними лучше не связываться.

– Ты-то завтра отваливаешь, а нам три ночи дуба давать.

– У них документы, они все запомнят и, будьте спокойны, достанут каждого.

– А что нас доставать, скоро в армию. А там никаких ментов.

– У них везде свои люди. Такую повестку получишь, хуже тюрьмы служба будет.

– Ты-то откуда знаешь? Сколько тебе лет? – спросил Славка.

– Семнадцать. С половиной. – Серый, поняв, что этого не достаточно, чтобы держать масть, заявил: – У меня брат срок мотал, уж как-нибудь рассказал.

– Родной брат-то?

– Двоюродный. Я с матухой живу. – Он не выдержал напора пацанов и крикнул Славке: – А ты вообще замок на рот повесь. Слово вякнешь, они телегу в институт накатают, и загребут тебя в армию как миленького.

Это был удар «ниже пояса». Славка в грузчики подался поневоле. В декабре взял академический отпуск, пытался устроиться на кафедре, не удалось, пришел в ГУМ. Серый прав. Были случаи. На Павелецком вокзале начальник отделения сказал, что документы отправят на работу, а там разберутся, что с ними делать.

– Загремишь, как пить дать! – добил его Серега и забыл про любимый квадратик.

В эту ночь потеплело. Или пацаны уже привыкли к холоду, закалились, или предстоящая битва с генералом заставила их уснуть, но спали они крепко, без снов. Под утро Славке то ли приснилось, то ли почудилось: гундосит кто-то рядом: «Точняк. На всю жизнь запомнят. Славке-то что! Он – студент, блатной значит. Отмоется. А тебе лучше не лезть в бутылку». «Точно», – шепнул кто-то в ответ, и Славка тоже подумал: «И я не полезу в бутылку – там тесно».

Утро проснулось прекрасное. Не успели пацаны «поздороваться» с парашей, как в камеру вошел сержант – остроносая детина с пятерней в сковородку.

– На прогулку! – сказал он… хотя и не дружелюбным голосом, но с сильно вымученной веселостью. – Двадцать минут на променаж. Потом – влажная уборка в камере.

– Лафа лафандейская! – Пацаны прыг-скок с нар.

– А утром поведут меня на наш тюремный двор! – прокукарекал Серый, а Мишка тут же подхватил:

– И там зайду я сразу же в уборку!

– Раскудахтались! – незлобно осадил их сержант. – Не в оперном театре. В камеру загоню.

А они уже высыпали во двор. Хрупкий, хрустящий воздух дальнего Подмосковья, небо с беременными тучами, ветер, свежестью обволакивающий немытые, ошалевшие от счастья лица, туалет, система «уборка», трава вдоль высокой загородки с нависшей внутрь «колючкой».

– Ну жисть пошла!

Бурчат пацаны, гуськом топая вдоль «колючки», на иголках которой серебрится под косым солнцем роса, и довольный сержант со следами собственной робы на дутых щеках (кемарил, видно, за столом) отеческой улыбкой провожает суточников, меняющих друг друга в недорогом строеньице на «одно очко». О, радость великая – зэковская прогулка! Что может быть приятнее на свете белом? Ничего – точняк! Ходят пацаны по двору, играют, как в калейдоскопе, глаза их растревоженные ночными думами, улыбается сержант. Всем радостно. Но вдруг нахмурился мент, набухли важностью щеки:

– Двадцать минут прошло!

– Ну еще чуть-чуть! Ну чего вам стоит! – взмолился Славка.

– Ладно, пять минут даю! – одарил сержант их целой вечностью. Но вечность эта только в вонючей камере вечность, а здесь, на воле вольной, круг прошел – две минуты, еще один круг, еще половинку и бронзовощекий совсем задубел, огрубел, одеревянился.

– В камеру! – зыркнул он грозно, и понурили головы зэки, потопали, еле ногами ворочая, в камеру.

– Товарищ сержант! – ухватился за соломинку Серега. – Можно парашу вылить?

– Сразу не мог, – совсем обронзовел милиционер, но вспомнив о чем-то душевном, важном, отступил малость. – Иди, лысая твоя голова! А потом полы вымоешь!

– Давай я помогу! – напросился Толька, и еще десять минут они балдели на утреннем воздухе.

Вернулись – веселые! «Два раза сполоснули», – похвалился Толька, а Мишка буркнул тоном вредной старухи:

– Хозяйственные, как веники. Все по дому шмыг-шмыг, все для генерала…

– Деловой, что ли, стал?

– Хватит вам, – остудил их Володька. – Лучше подумаем, что скажем генералу.

Полы вымыли – пошла от мокрых досок ядреная пахучесть древесины. Подали завтрак. Вещь! Картошки наложили – ешь не хочу. Поели. Потеплело. Потянуло в сон. Но… генерал!

– Так, парни! – В камеру вошел торжественный майор с доброй лукавинкой на плоском лице. – Поднимайтесь, стройтесь по ранжиру.

Славка встал в шеренге первым справа, Мишка – слева, остальные – между ними.

– Орлы! – продолжал лукавить майор. – Подравняйтесь, будущие солдаты, руки по швам. Так. Молодцы.

В коридоре суетно затопала ментва.

– Равняйсь! – крикнул майор, подтянулся. – Смирно! Равнение на… лево! – приложил руку к виску. – Товарищ генерал! Заключенные камеры номер один по вашему приказанию построены!

Генерал, аккуратный, как на картинке, приполневший ровно на столько, на сколько звезды на его погонах был толще звезд майора, с прищуром вождя и с лампасами на галифе, пробасил:

– Здравствуйте!

– Здрасте, товарищ генерал! – недружно ответили пацаны.

– Не военный ответ, – пожурил их лампасоногий и в том же пожурилковом тоне принялся расспрашивать о житье-бытье.

Отвечали неохотно и правильно: все у нас хорошо, срока только большие дают. Это Славка шутканул. А генерал ему в тон: «А почему бы не посидеть пару недель, если все хорошо?»

– А что? – закончил гость на беду майору. – Тепло, светло, мухи не кусают.

– Мухи от такой вонючей холодрыги дохнут, – вздохнул Мишка.

– Так тепло же!

– Сейчас тепло, – буркнул Славка, и осмелели пацаны, растрясли перед крупнозвездным свои беды. Майор слушал их, слушал и ливанул масла в огонь:

– Это чтобы жизнь медом не казалась.

Тут уж разошлись пацаны! Генерал понял, что дело нешуточное, выкрутился: «Молодцы, хвалю! Один за всех и все за одного! Но ничего. Товарищ майор все утрясет, он человек слова».

За сим коротко простился. Майор с лицом выстиранным, но не глаженным, зыркнул волком на зэков и последовал за генералом.

– Будь что будет! – разрезвились пацаны, хотя у каждого в глазах играл опасливый огонек: а вдруг будет что-нибудь не так?

Но было все как надо! После обеда пришел истопник, зашумела буржуйка. Выходя из камеры, мастер предупредил:

– С дровишками тут хреново, а так тянет отлично. Как в Сочах будете жить.

Тут и ночь подоспела. Серый пропел последний куплет своей серенады, вышел из камеры. Пацаны растопили печь и в «сочинском тепле» разболтались о жизни прекрасной. А утром пришел деловой сержант.