– Сколько дали? – первым пошел на сближение с ним Толька.
– Пятерик, – моментально освоился паренек и громко продубасил к параше. – Пять суток без конфискации имущества.
– За что так мало?
– За изнасилование несовершеннолетнего рогатого скота в особо крупных размерах с тяжкими последствиями, тяжелыми телесными повреждениями, повлекшими за собой смертельные исходы, – отчеканил новенький, и всем стало ясно, что в камере появился новый лидер, бугор.
– Ха-ха! Тебя как зовут-то?
– Серый я. Серега то есть.
Закончив знакомство с парашей, он развернулся, набрал скорость и запел:
Квадратик неба синего и звездочка вдали
Сверкали мне как слабая надежда.
Мелодия ему не поддавалась, зато с ритмом он совершал чудеса. Из задушевнейшего блатняка, этого душераздирающего крика зэковского сердца, Серый сотворил совершенно отвальный марш!
Та-та, та-та, та-та, та-та, та-та, та-та, та-та.
И тихо в парках музыка играла.
– На гитаре бацаешь? – спросил Мишка.
– Бацают бациллы. – Серый, будто у него внутри веселые чертики бесились, выдал:
Однажды как-то ночью я встал вам на пути…
«Ну и дундук! – удивился Славка. – Голос как у совы, а корежит из себя! Джон Леннон каширский».
– Скукотища здесь. – Толька сел. – Менты, как собаки следят, вынюхивают. Мы тут в шашки играли…
– Какие шашки? – на ходу спросил Серега.
– Из бумаги Славка сделал. Засекли. Порвали, суки.
– Нашли во что дуться в камере. Хотите, в очко сбацаем?
– Колотушки от ментов спрятал? – загорелся Мишка.
– Зачем колотушки?
– А как же в очко играть?
– Эх, кела. Совсем ты еще пацан. И не лечишься. Короче, показываю один раз. Второй – за щелбан или саечку. Воровское очко – только для смертников. Вещь.
«Воровское очко» придумали кенты путевые. Сохранив в себе карточную страсть, практически все варианты «классического очко», бешеный азарт, «воровское очко» игралось… без карт! «Воровское очко!» Это – шахматы без шахмат, водка без денег, полет без крыльев.
– Короче, зажимаем пальцы и на счет три раскрываем. Сначала – на игрока, потом – на банкующего. В банке три саечки, на сколько идешь?
– По банку. – Толька мелочиться не любил.
– Давай. – Серый отсчитал раз-два-три и раскрыл десять пальцев. Толька – пять. – Пятнадцать. В сумме, понятно. Еще берешь?
– Что я, шлепнутый? Ты опять десять раскроешь и перебор.
– Умный мальчик. Теперь на меня. Раз, два, три! Ха, у меня двадцать. В банке шесть саечек. Будешь? – Серый обратился к Славке.
– К черту! – тому явно не понравились Серега и его растущий авторитет.
Пацаны дулись в гениальную игру зэков до ночи, пока дежурный не вломился:
– Вы чо гогочите, как пьяные гусыни?
– Все, начальник. Мы делаем лягер у койку. – Серый затесался между пацанами и демонстративно захрапел.
– Блатная сыроежка, – буркнул милиционер.
Утром после чая Толька вздохнул:
– Жрать охота!
– На работе похаваем, – успокоил его Серый.
– Похавали и поработали. – Славка отправился в путешествие.
– Положено на работу водить.
– Положеных – дерут!
Серый осекся. Расторгуевские замолчали: чем кончится дуэль. Но она не состоялась! Серый спрыгнул с нар, понесся по камере, припевая блатным колоратуро:
Квадратик неба синего и звездочка вдали…
«Чокнутая сыроежка». – Славка стиснул зубы, но не выдержал и сказал:
– Хоть бы петь научился, врешь на каждой ноте.
– Профессор мне нашелся, – отбрыкнулся Серый, однако не громко.
Он выбрал верный ход. Быстрый темп, свободные движения, вольный голос, упрямый блеск карих глаз, повторяющиеся с тупой верой строки – все раздражало Славку. К счастью, Серому стало жаль своего любимого героя, несчастного урку в последнюю ночь перед расстрелом, он остановился, спросил у Тольки:
– На работу точно не водят?
– Точняк.
– Надо им сказать. – Серый выдал себя с потрохами: никакой он не блатарь. Не словом выдал – тоном. Но обратил на это внимание один Славка. – И дровишек попросить. Дуба же дать можно.
– Печка сломана.
– Врут они. А на работу обязаны водить.
– Пахать я на них еще буду. – Толстяк отвернулся, а Славка, вспомнив сытые физиономии Виктора и Петуха, сказал:
– Хоть похавать можно.
– Нахаваешься у них. Пузо отвиснет, – буркнул Толька, и тема заглохла, хотя и бурлили у всех желудки, как реактивные двигатели.
На следующий день (а он был «голодный»; а ночь перед ним стояла лютая!) о работе заговорили сразу после чая. Серый сказал сержанту:
– Когда пахать-то пойдем?
– Пахари объявились! – Тот хмыкнул и, покидая камеру, добавил: – Им еще работу подавай, деловые!
А работать-то как хотелось!
Славке – у него мышцы крутило при одной лишь мысли о том, что можно выйти на воздух, Сереге – он, скуля свою арию, нет-нет да и останавливался, вздыхал с тоской. Тольке – объемный его желудок заставил думать о работе, о жратве. Вовке – тот наотрез отказался от воровского очка, в открытую мечтая о еде. И даже Мишке – ему досталась, и это все видели, огромная горбушка черняшки, и, казалось, она должна была насытить его, но видно только раздразнила кишки: он смотрел в холодное окно и лизал губы с неугасшим еще вкусом хлеба.
После обеда трудиться захотелось еще больше. Сверхкоммунистическое желание повкалывать! Безо всякой зарплаты. За кусок хлеба и тарелку баланды. Что бы ни делали в уютной комнатенке пацаны, все затмило великое желание пахать. Много-много пахать. О труд! О великий волшебник! О, как ты нужен был пацанам!
– Почему-почему? – удивился дежурный офицер, когда они, вконец измотанные голодным бездействием, потребовали в камеру начальника. – Нет работы! Рожу я ее вам, что ли? Все, хватит базарить. Что положено, вам дают. Не надо было попадать сюда.
Ну, это уж само собой. На следующий день – тот же ответ. Только теперь лейтенант был старший, и слов он знал чуток побольше: ровно на одну маленькую звездочку.