Расторгуевские ввалились «теплые» и воинственные. Их было трое. Стройный голубоглазый русак в рыжем джемпере. Буйноволосый толстяк в разудалых клешах. И небольшого роста, черный, шустроглазый пацаненок.

– Толкается чего-то! – Русак сел напротив параши. За ним последовали остальные. Поблякали малость о драке на танцплощадке, но пьяная усталость быстро сломала их – развалились они на нарах и захрапели, увлекая в радость сна Славку.

Он проснулся первым, качнул головой: лежал он впритык с толстяком, тот – с русаком, а тот – прижимался к маленькому другу. Холод повел Славку в поход. По пути он вспомнил: «Еще одиннадцать суток в этом вонюшнике».

– Ну и колотун, – простучал зубами русак. – Тут и окочуриться можно.

– Можно, – вздохнул Славка. – Сколько дали?

– Десять. – Русак сплюнул в парашу. – Меня зовут Володькой. А тебе?

– Славка. Еще одиннадцать суток.

Проснулись остальные. Толстяк – Толька – сразу поинтересовался:

– Похавать скоро дадут?

– Не знаю. На Павелецком давали в восемь.

– Черт! – проскулил маленький Мишка. – Еще два часа целых!

– Ты тут о времени не вспоминай, – посоветовал Славка. – С ума сойдешь, если каждую минуту будешь считать.

После завтрака пацаны уснули. Славка слонялся по камере, просматривал стены, потолок, доски пола и откровенно завидовал царским узникам, которые читали в тюрьмах книги, писали научные труды. Здесь же от безделья ломало кости, крутило мышцы. «Что делать? Что же делать?» После обеда расторгуевские опять ушли в отсып. «Неужели они проспят весь срок?! Счастливые!» Но нервно дернулся Мишка: «Понос у меня», – выдавил, зажав живот руками.

– Вон параша, – сказал Славка. – На улицу не выпустят.

– Как?! – Володька подскочил к двери. – Эй! Откройте – человеку плохо!

Молчок. Подошел к двери Славка, долбанул кулаком по железу:

– Ну чо шум подняли!

– Плохо ему, отравился, – сказал Славка.

– А параша на что дадена? – произнес милиционер, однако сжалился над скорченным Мишкой. – Ступай. Да быстрей. Пока начальство не пришло.

Мишка вернулся прямой. В глазах радость: свет белый увидел да не в квадратах решетки, а живьем.

– Ух, кайф! Как на улице побыл!

Разговорились лежа вповалку. Видок! Все четверо нога на ногу, руки под голову, глаза в потолок. И треп – кто кого перематерит, кто смачнее словцо вставит. Хулиганье, мелочь пузатая. Даже мат не настоявшийся, как коньяк годичной выдержки: вроде бы и цвет коньячный и крепость есть, а вкуса никакого – бурундель. И у этих молодцов – не та выдержка. Зато желание перематерить друг друга большое!

Мишка сразу сдался: то ли живот подкручивало, то ли духан параши уморил, но замолчал он, свернулся калачиком. Зато юные «декабристы» разбазланились. Славка (себе на удивление) не уступал расторгуевским, а несколько выражений из воровского эсперанто, которые услышал он от соседа по квартире, сделали его человеком уважаемым. Незаметно перешли на личности. Володькин батя – мастак, гоняет кроссы на мотоцикле. Сам Володька тоже гоняет на ять, но не любит это. Он – коротковолновик, то есть – радиохулиган.

– Представь, познакомился на радиоволне с одним корешем из Шишкино! Мы с ним потом в футбол играли на первенство района.

– А пахан твой штраф платил! – хмыкнул толстяк.

– Менты поганые. Такой передатчик отняли.

Мишка был художником: все расторгуевские стены разрисовал, попал «на учет». А в ПТУ на женский праздник газету забацал – у зауча глаза вылетели из орбит. «Если бы не мать, вытурили бы, точняк», – прокомментировал Толька, сын завмага.

О себе он не распространялся, но по ехидным репликам толстяка можно было понять, что ему все равно. Все – все равно. Лишь бы «приколы» выдавать всем подряд. Хорошо у него получалось, вредно. Хотя видно было, что ни в какой компании он не был и не будет королем. Жира много. Мишка повернулся к говорящим: «Холодрыльник! Ночью чуть зубы не растерял и сейчас…»

После ужина в камеру вошел сержант, бросил:

– Прогулка. Пятнадцать минут. Выходи.

Это был кайф! Славка вышел на милицейский двор, огороженный высоким забором, посмотрел на сизое небо и почапал. Земля еще бурая, с редкой прозеленью у «южного забора», окна зданий обожжены низким, невидимым отсюда солнцем, глухой перестук колес где-то внизу, гудок парохода – протяжный, зовущий.

– Кто парашу будет выливать? – спросил «начальник».

– Мужики, про уборку не забудьте! – вспомнил Славка. – Чтобы в парашу не ходить.

Все старательно выполнили наказ, и сержант крикнул разгулявшимся:

– В камеру! Концерт окончен!

И время опять застопорило ход. Нужно было что-то придумать, чтобы расшевелить ленивые секунды, минуты, часы.

– Давайте шашки сделаем, – предложил Славка.

– Зачем? – брезгливо сморщил нос Толька. – Голову еще ломать.

– Время быстрее пойдет.

– А куда спешить? «Товарищ, товарищ, куда так быстро шпаришь? Торопишься скорее помирать».

– А как их тут сделаешь? – пискнул Мишка.

– У меня бумага есть. В туалете заныкал.

Славка разорвал газетный лист на двадцать четыре части. Двенадцать «шашек» сделал треугольными, двенадцать – квадратными, расчертил угольком (в печке нашел) «доску» на нарах, и время отступило. Следующий день был «голодный». Голод в камере с парашей – невеселое дело, и если бы не шашки! Они отвлекали, веселили. Вдруг к ним ворвался сержант:

– Вы что тут делаете?

– Сидим в тюряге, – съязвил Толька.

– А это что? – Сержант слизнул пятерней шашки-бумажки. – Не положено. Замечу – хуже будет. Вычистить все!

И, уходя, рыкнул:

– Прогулка отменяется.

– Положена прогулка, – крикнул Толька.

– Положенных дерут!

И ночь пришла – злая! Еще на прогулке (сержант все же смилостивился) они почуяли нисходящий с облаков холод. На радостях уснули, но через час заворочались, прижались друг к другу, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Рано утром – только-только засвистели электрички – проснулись, ошалело тараща глаза в окно. А там чернота непроглядная, бледные решетки, тоже продрогшие.

– Говорят вам – труба засорилась! – недовольно пробурчал утром сержант. – Не знаю, я не мастер. Вели бы себя, как люди, были бы сейчас дома.

Воспитатель хренов.

– А может, мы сами починим? – предложил Славка.

– Мастера нашлись. Мозги себе почините.

И весь сказ. Пришлось изыскивать внутренние резервы.

– Давайте спать днем, пока не так холодно. А ночью будем двигаться. Все равно ведь не уснешь, – предложил Славка.

После бессонной ночи спалось весь день прекрасно. Но потемнело небо, настроение упало. «Декабристов» обуяла лень. Ничего не хотелось, полнейшая апатия. Душевный штиль. Нирвана в КПЗ.

Вдруг в дверь протиснулся шустрый паренек в дешевых ботинках со звонким каблуком.