Первое, что увидел Славка в новом жилище, было окно!

«Здорово!» – воткнулся он глазами в небольшое оконце.

– Ты чо лыбишься? – осклабился мужик на нарах: какие здесь были нары! Высокие, длинные, рядом с печкой – лучшее произведение нарного искусства!

– Плакать, что ли! – сказал Славка и увидел в дальнем углу камеры рыжий литров на тридцать бачок. – А что это?

– Пар-раша! – Мужик свесил ноги с нар (до этого он сидел «по-узбекски»).

– А что тут, не выпускают?

– Раз в сутки. На прогулке. Сколько влупили?

– Пятнадцать. – Славка почувствовал противный до рвоты запах из параши, посмотрел в окно, закованное решеткой с гнездами в кулак, и добавил: – Осталось двенадцать.

– Повезло тебе. Как утопленнику.

Мужик слез с нар, демонстративно расстегнул ширинку, придвинулся к параше – вонь растревожилась, вскипела, забилась, журча, во все углы камеры, впилась в ноздри. И вдруг дернулась дверь, открылась.

– Готов? – спросил рослый, деревенского пошиба сержант.

– Всегда готов! Как пионэр. – Мужик подхватил с нар шерстянку, пошел с непобедимым видом на выход, пожалев Славку: – Подарочек тебе выписали менты. Пока.

И Славка остался один. В вонючей длинной комнате с печкой у входа, нарами за ней, парашей, квадратом облачного неба и мертвой дверью, над которой торчала заляпанная зеленой краской лампа. Еще шаги в коридоре не затихли, а одиночество уже придавило его веселящуюся по инерции душу. Жуткое состояние – вынужденное бездействие. Но не дал бы Бог бездействовать в «одиночке»! Это – худшее из зол. Особенно в восемнадцать лет, когда все клетки организма жаждут, как воды в пустыне, действия. Как воды в пустыне.

«Без воды проживешь неделю, – подумал Славка. – Почему я не попросил воды: у них бачок стоял в „дежурке“!»

Он встал, пошел. Шаги глухие, въедливые. «И жрать хочется. И на улицу. Не могу здесь больше. Этот запах!» Он ходил, ходил – все медленнее. Остановился, вздрогнул: «А ведь здесь можно одуреть!» Можно. Одуреть в «одиночке» можно в два счета. А не хотелось. Небо потому что было в окошке, облака.

– Нужно ходить. Много, чтобы устать. Усталость и сон, сон и усталость. Спасибо, Петух!

Шаги его крепкие и радостный голос перебило, как хлыстом, лязгом дверных петель.

– Э! У тебя все дома? – осведомился сержант.

Славка чуть было не ответил: «Я один живу», – но спохватился!

– А что?

– А то, может, тебя в Столбовую отправить или в Кащенку? Буробишь тут, как дурик с вагоноремонтного. И мослами потише молоти. Люди здесь работают, не чурбаны какие-нибудь. Пришлют же придурков, – шлепнулось обиженное слово о смачный удар засова.

Славка брезгливо, словно на него вылили парашу, дернулся и пошел, мягко ступая по казенному полу. Устал, лег, посмотрел в окно: посерело небо, поскучнело. Снилась кошмарная жуть. Проснулся – не запомнил ничего: тоска отбила память.

Небо подалось ржавыми бликами заката. Он опустил ноги, обхватил руками тело, пытаясь унять нарастающую дрожь, да куда там! Дрожь билась зубами, ворчала старушечьим бредом в желудке, болталась в ногах. Нужно было пойти, но идти никуда не хотелось. Потому что любое, даже легкое движение расшевеливало, тревожило густой духан камеры, да и слабость, равнодушие только что проснувшегося человека останавливали от резких движений. Полыхнуло зеленым: «ночник» включили. Прошелестело за дверью. Открылся «глазок»:

– Чай будешь?

– А как же!

Проглотил в два приема пару нарезанных ресторанно куска хлеба и рыжую жижу – полкружки, удивился: «Не вырвало!» Согрелся, уснул, продрог, проснулся. Пошел. К полуночи усталость одолела. Но суета в коридоре не дала уснуть.