Сытый Славка блаженствовал. Даже про время забыл. И вдруг два не стыкуемых события потрясли сытую душу: Виктор вспомнил об окнах – они, оказывается, их вчера не домыли, и бубнеж усатого сержанта за дверью: «В этой гу-гу-гу. Гири тягает, гу-гу…»

– Мы свое отмыли, теперь твоя очередь, – зевнул Петух, а усатому кто-то ответил: «Пять человек нужно выставить, гу-гу».

«Соревнования! Может, возьмут!» – Глупая мечта растормошила Славку, он вертелся на нарах, представляя себе удивленных его результатом милиционеров… Лязгнула дверь.

– Торбов? Тебя переводят в Каширу, готовься.

– Почему?

– Потому что ты – загородный. – Дверь поспешила на место.

– Вскочил, как молодой бычок, – проснулся Петух. – Думал, пригласят на ментовский чемпионат, прославишься, срок скостят? Раскатал губы.

– Причем тут… – Славка осекся: «Ну как он проникает в мои мысли?!»

– Не повезло тебе, – посочувствовал Виктор. – Мне кореш рассказывал про каширскую ментовку. Лучше туда не попадать.

– Хоть на электричке прокачусь. – Не знал Славка, что такое каширское отделение милиции. Знал бы – в ресторан не пошел, водку бы в жизни не пил.

Но… какое блаженство – смотреть на солнечный мир, прозрачное небо, хлам московских окраин, который, кажется, специально сгребают за ненадобностью со всего города к железным дорогам, чтобы пассажиры, вдоволь насытившиеся видами серо-бурых построек, кривозубых изгородей, тонконогих, вечно пыхтящих заводских труб, разваливающихся под бременем времени и воинствующего атеизма церквей, задействованных под фабрички и склады, чтобы, насмотревшись на эту грязь, пассажиры смогли по достоинству оценить красоту подмосковных полей. Перехваченные жирными речками и ручьями, окруженные разнолесьем, украшенные поселками, деревушками, городками, бегут они по обе стороны железной дороги в даль. Ах, как хорошо было ехать Славке в электричке, хоть и лысому, но веселому!

Поля горбатые, изрезанные овражьем, вздулись от зимней влаги. Земля почернела, заблестела от сытости, залоснилась. Деревья взъерошились – вот-вот разродятся почками, а там и листьями. Реки, пруды, лужи, ручьи зазеркалились. И зеркальными же бликами сверкают окна домов, электричек, глаза людей, фары автомашин и даже какой-то станционный указ в рамке под стеклом на стене расторгуевского вокзала.

Хорошо! Славка впервые за трое суток не замечал времени!!

Свист электрички, дремное лицо милиционера напротив, – с милицейским упрямством сопротивлялся он гнету сна! – редкие пассажиры, не обращающие внимания на Славкину лысину, – ну все было прекрасно! Ехать бы таким алюром остальные двенадцать суток!

В Домодедово, правда, екнуло в груди, но электричка, не задержалась на вокзале, быстро хлопнула дверьми и разбежалась, засвистела: «Не горюй, Славка! Грех горевать в такой день!» «Декабрист» прислонил голову к окну, заснул, чтобы не нервировать измученного дремой сержанта.

– …Приехали, парень! – Сержант повел Славку через вокзальную площадь, заполоненную мешками, мешочниками и рычащими автобусами, в кирпичное здание, восседавшее на пригорке: не то чтобы мрачным было оно, но холодным, словно бы не живым.

– Бр-р, погода, кажись, в минус пошла. Ветер холодный, – заметил проводник, но Славка не думал о том, что эти слова могут для него означать.