В камере стоял высокий, худощавый, чернобровый мужчина. Гордый, уверенный, самодовольный он с пренебрежением разбрасывал слова:

– Все они верно делают. С вами иначе нельзя – в турму вас, в турму. Если с хулиганьем не покончить, оно погубит всех, как было в истории и не раз. Почему Македонский не завоевал Индию и в тридцать три отдал концы? Хулиганская жилка погубила. Заруби себе на носу: все великие люди боялись хулиганку как огня. Цезарь заставлял солдат рыть и закапывать ямы, чтобы их не тянуло на другие подвиги. Тот же Македоныч за голову схватился, когда, догоняя Дария, зазимовал в персидском городе. Четыре месяца лучшие солдаты всех времен балбесничали и пьянствовали. Еле справился с ними. А таких примеров в практике алкогольного движения и хулиганства до чертовой бабушки. Нам же, вечным строителям коммунизма, эту заразу надо искоренять каленым железом, бестолочи?

– Ты полегче, умник! Сам-то залетел «на сутки», – урезонил его Петух.

– Никуда я не залетел. Сегодня же вынырну из этой клоаки.

– Тут некоторые пытались. А насчет хулиганки я так скажу. Как раньше было? Помню – сам до войны видел и дед рассказывал. Деревня на деревню встанут стенкой и давай молотиться. До кровянки буцкались. Никаких суток не было. А тут дал одному глисту гнутому в харю и…

– Сказано тебе: «В светлое будущее алкоголикам хода нет». Эх, Расея-мать, каких ты только истов не носила на своей шее. Теперь вот «уркадекабристы» объявились. Нашли себе кликуху.

– Я, между прочим, это слово от легавого услышал.

Славка лег, «даванул косяка» на нового. Ну, хлюст! Темно-коричневый костюм, декроновый, сшитый по фигуре, бежевая сорочка, галстук, а ботинки! Славка видел такие в «двухсотке», секции для иностранцев. «Югославские коры». Что он за человек? Откуда взялся? Почему уверен, что выйдет отсюда? Устал голодный Славка думать, уснул. А проснулся – «хлюста» в югославских корах уже не было.

– У него в кентах кто-нибудь повыше твоего профессора, – ухмыльнулся Виктор.

– Дешевка! – скривил лицо Петух. – Знаем мы таких. Я после дембеля в Даниловском год работал. Директор – ну копия этого глиста. Корежил из себя! Да проворовался, к «хозяину» залетел, семирик схлопотал. Мне кореша рассказывали, с ним в Ветлаге кантовались. В первые же полгода скурвился, поголубел, шестеркой заделался. И этот такой же.

Славка лежал ни жив ни мертв: боялся шевельнуться – так хотелось жрать. До завтрака дотянул, проглотил макароны с котлетами, запил их чаем: легче стало.

– Чайло марки боурда, смесь отходов с нечистотами, дерьмодурь. Только для негров.

– Ты чего разошелся? – удивился Виктор.

– В харю кому-нибудь хочется двинуть. Чего уставился? Выпустили же этого жирафа. Сучья жизнь. Ты вот с двадцать девятого, а он – с двадцать седьмого. Ты на фронте был, на целине, а что этот сучок сделал за свои сорок лет? Лащеная рожа. Как от бабы духьем прет.