На ужин предложили два куска черного, чай. Поужинали. Славка пошел считать шаги. Считал-считал, сто раз со счета сбился, сто тем сменил, усталость подобралась, как вдруг:

– Кто «понятым» пойдет? Один человек.

– Ухайдокались сегодня, как на лесоповале, – зевнул Петух, а Виктор четко «сымитировал обмораживание», похрюкивая в углу нар.

– Пошли, – рыкнул сержант Славке.

В «дежурке» к ним присоединился рядовой, и они направились в сторону Зацепа. А уж ночь была. Влагой веяло изо всех дыр. В огромной пасти неба сверкали звезды. Последние пассажиры топали к электричкам. Окна вокзала изрыгали потоки света: их тут же проглатывала сочная весенняя темь. Из привокзального ресторана било духаном вкусности. От нее у Славки мозги набекрень – как после нокдауна. Думал – грохнется. Но устоял, маршируя в окружении «секундантов» и радуясь, что никто из знакомых не попался на пути.

Занудный звон трамваев на Зацепе, шумок-агония закрывающегося пивбара на Кольце, кишкираздирающие витрины магазинов «Мясо», «Рыба», потухшие окна столовой и рядом гордая вывеска «Отделение милиции № 1». Подъезд. Двери с матерным завыванием петель. Лестница – крутая, деревянная, узкотелая. Светлая комната с распахнутым в ночь окном.

От обилия света повеселело. Славка подошел к капитану, восседавшему за стеклянной перегородкой, назвал свои Ф.И.О., расписался в журнале. В комнате стояли две скамьи – у входа, два стула – у окна, на них уселись менты, по-мальчишески переглянулись, как перед цирковым представлением, замерли. Подъездная дверь смачно выругалась, вздрогнуло окно. По лестнице вразнобой застучали шаги: шумно поднималось что-то в улыбающуюся комнату, будто неумелые грузчики тащили до крутым ступеням неприспособленный для переноски предмет, может быть даже пианино. Донесли-таки важный груз.

– «Бывали дни, гуляли мы, ходил я хо-олстой!» – без подготовки выдало пьяное сопрано, но ошпаренное светом, быстро заглохло.

Два дебелых милиционера усадили в лоскут пьяного мужика на скамью.

– Документы? – спросил капитан, но задержанный, краснея шеей и лицом, заикал.

– Кончай с ним, а то он сейчас…

Не успел Славка осмыслить слова капитана, как с пьяного сняли одежку, поднесли ее к окну начальника, вывернули карманы: на стол посыпалась мелочь, мятый рубль, дряхлое удостоверение.

– Вы кого кончать собрались? – опомнился мужичок, но дверь открылась, к нему подошли двое в белых халатах:

– Можно уводить?

– Погодите, – капитан дал Славке на подпись «Амбарную тетрадь», крикнул «музыканту»:

– Рубль сорок, верно?

Мужичок мыкнул что-то, подхватили его под рученьки, повели куда-то – кончать.

Тишина. Скрип пера в капитановых руках, посапывание милиционеров, гул позднего вечера. Все хорошо. Одного кончили, сейчас еще кого-нибудь приведут или приволокут.

И приволокли: замызганную, со свалявшимися волосьями, голубыми глазами бабу русскую в длинном черном пиджаке, серой юбке, сбитых туфлях и в чулках полинялого бежевого цвета. Она без лишних слов улеглась на диван – мол, кончайте быстрее, спать хочу!

– С ней все ясно. – В комнату вошли две женщины в халатах, исследовали карманы икающей, и двое мужчин потащили ее, как полупустой мешок с мукой.

Тяжело было нести хлипкий мешок, выскальзывал он из рук, но они вздернули бабу пьяненькую, перехватили тело дряблое – понесли.

Как вдруг что-то тяжелое ударилось о коридорную дверь.

«Трактор, что ли, тащат?» – удивился Славка, а в дверь вновь ударили массивным: менты проснулись, протерли глаза, пошли своим на подмогу. Капитан оторвался от бумаг – вносимое не проходило в дверь! Но кто-то открыл шпингалет второй створки, и в комнату с ревом влетело чудище о пяти головах: куча-мала извивающихся тел, рук, фуражек и тельняшки. Ей было тесно в свалке, она рвалась наружу, но стиснули ее, помяли и сбросили на скамью.

– Матрос, ты срок захотел? – Грозный капитан предстал перед детиной в черном пиджаке, белой нейлоновой рубашке и в тельняшке под ней.

– Пусть руки не распускают! – прохрипел парень. – Зачем меня сюда? Я валялся где-нибудь?

А у самого глаза раскаленные, язык еле ворочается: одолела его «птица-перепел».

– Не дурить. Протокол оставим – два года на нарах отлежишь. Документы есть?

– Есть, товарищ капитан. – Матрос опомнился, протянул офицеру документы.

Тот записал, что полагается, и недовольно буркнул:

– Раздевайте его.

– Что-о?! – Матрос вскочил, сжал кулаки. – Не подходи! Убью!

И все – шасть по углам.

– Тебе на зону захотелось? – надавил офицер, но тщетно.

– Я сказал, не подходи! – взревел матрос.

Сержант и рядовой притихли, Славка, вспомнив «ласточку», спокойно сказал:

– Ты сядь. Лучше будет.

Матрос взглянул на его свежую лысину, вздохнул и дал слабину – сел. Но не успел он уложить руки на колени, как четыре юрких мента бросились к нему в ноги, вздернули их вверх, расстегнули ремень, вытянули брюки – матрос остался в больших трусах, длинных носках, туфлях-«лодочках» и в пиджаке, под которым бились в бессильной ярости волны шерстяной тельняшки. Глыба-парень лежал поперек скамьи на лопатках, как выброшенный на берег океана кит.

– Ну, суки! – взвыл матрос. – Ну, гады!

Но поздно было выть. Через мгновение с него сняли все – даже тельняшку.

…Возвращались за полночь. Те же звезды над вокзалом – но небо словно отмыли, ярче сверкали звезды. То же бряцанье трамваев сотрясало тишину – но тишина была более хрупкой: резко хлестали по ней звуки металла. Тот же духан рвался из ресторана – да больше в нем было гари. Те же люди (только мало совсем) маячили по площади перед электричками. И милиционеры были те же. И шаг их четко печатал секунды. Секунды, секунды…

И опять этот каменный мешок.