Вернулись они перед обедом. Лица румяные, в глазах сытый блеск, в движениях – радость натруженных мышц.

– Здорово ты ее расколол? – причмокнул Петух. – Кусман колбасы и целый батон отстегнула тетенька.

– Сам не ожидал. – Виктор повернулся к Славке. – Мы лед кололи, смотрю, бабенка чапает. Я так, для хохмы, прикинулся дурачком, сымитировал обмораживание: «Подай, Христа ради, бедным „декабристам“». Она тут же в сумку!

– Мы бы приволокли, – погладил живот Петух. – Да шмонают легаши. Хоть пару сигарет заныкал. Хочешь?

– Не курю.

– Они на декабристов ополчились хуже, чем в двадцать пятом году, – извиняющимся тоном произнес Виктор.

– Каких декабристов?

– Указ в декабре вышел о борьбе с пьянством и хулиганством. – Петух завалился на нары. – Вот они нас и прозвали «декабристами». Гребут всех под метелку, как врагов народа, и стригут под лысого. Даже баб. В Подольске девка повесилась, как домой с «суток» пришла. Ну лысая баба, представь?

– Фу, черт! – вздохнул Славка, ощутив странную гордость: он – «декабрист». Гордость, впрочем, быстро растворилась в каменном мешке, сотрясаемом мелодичным дуэтом: Петух храпел басовито, мужественно, Виктор тянул грустную «женскую» партию.

Обхватив голову руками, Славка вспоминал о восстании на Сенатской площади и чувствовал, как трепещут кишки, вынужденные прозябать в бездействии. Предобеденная тишина, туман в башке – все смешалось, перепуталось. Обед (три куска хлеба и стакан киселя) только раздразнил кишки: они недовольно заурчали, потом гневно заклокотали, а когда поняли, что все бесполезно, затянули глухую тоскливую песню. Да так громко, что, казалось, в привокзальном буфете задрожали бутерброды с котлетами. Славка пытался унять дрожь в животе ходьбой – не удалось, лег – не спалось, сел – жрать хотелось, жрать. А тут еще Петух поднялся, чиркнул спичкой, затянулся с глазами навыкат, а по Славкиным мозгам ударило смесью гнилых носков, застоявшегося воздуха, человеческого пота и едкого продирающего нутро дыма.

– Кто окна хочет мыть? – гаркнул милиционер.

– Иди, похаваешь чего-нибудь, – сказал Виктор. – Окна на перрон выходят.

Славку словно ошпарило: вдруг его кто-нибудь увидит лысым, моющим окна ментовки!

– Да ну к черту! – огрызнулся он и остался один на один с озверевшим желудком.