– Торбов! – вывел его из мечтаний пожилой, с отвислыми щеками и брюшком милиционер.

– Я!

– Пойдем. Ишь патлы-то отрастил, – буркнул «начальник» с такой вредностью, что вялостью обдало мышцы.

– Куда?

– В парикмахерскую, куда же еще? – Сержант был вредный, но стены коридора отсвечивали солнцем, увлекали на улицу.

Славка шел по вокзалу и улыбался: хорошо дышалось, добрые люди сновали по площади. Он улыбался даже в парикмахерской, даже усаживаясь в кресло.

– Что, Петрович, еще одного «декабриста» привел? – подмигнул мастер сержанту через зеркало. – Под «Котовского»?

– Эту публику только так и надо, Михалыч.

«Ах!» – не успел Славка сообразить, что с ним собираются делать, как по середине его головы прожужжала машинка, оставив за собой глубокую лысую борозду – от шеи до лба. И густой мягкий клок волос упал на простынь.

– Молодежь пошла! – «Михалыч» провел вторую борозду, а Славка сжался в комок – только бы не разреветься!

– Спасибо, Михалыч!

«Чтобы ты сожрал мои волосы!»

Вокзал был тот же – Павелецкий, апрельский. Те же люди носились по его закоулкам. Так же шикали электрички. То же солнце заливало мир вокзальный яркой желтизной. Но холодом обжигали глаза людей. Равнодушием веяло от электричек, построенных перед сержантом в ряд. Наглой рожей смотрело на Славкину лысину солнце. Славка ежился, поднимал то одну, то другую руку к голове, пытался спрятаться за спиной ведущего, но тот держал его строго по правую руку.

Вот и перрон, к которому прислонилось желтое зданьице отделения милиции. «Проскочили! Никто из своих не попался на пути!»

Коричневые полы, перегородки в дежурной части, несгораемые и сгораемые шкафы. Все коричневое.

– Во! На человека стал похож, – причмокнул «ходок», уже готовый считать километры.