К Москве подъехали, он совсем окреп душой. Зыркает по сторонам, улыбается девчонкам на перекрестках, а те косят глазами в окошко УАЗика, люфтуют бедрами вправо-влево по полметра, будто они у них на разболтанных шарнирах, отстукивают каблуками призывно: «Топай, Славка, с нами. Чего расселся в этой дребезжалке?!»

А вот и Павелецкий вокзал, низкорослый, старинный, с пристроенным из силикатного кирпича кубическим боком, в огромных окнах которого толпятся здания, машины, трамвайные и железнодорожные рельсы, паутина проводов, чемоданы, шашечки на «волжанках», суетливый люд. Крутолобый УАЗик вырулил между перроном и камерами хранения, приплелся к желтому домику привокзального отделения милиции.

Лейтенант сдал Славку по описи. Тот расписался в толстой книге, уверенный, что пора со всем этим кончать.

– В карманах что-нибудь есть, – изрек мордастый сержант, – Иван, проверь.

Хлипкий рядовой быстро отработал руками по Славкиным карманам, доложил:

– Нет ничего.

И вдруг, как в челюсть колуном:

– Шнурки давай!

– А зачем? – Славка съежился.

– Делай, что говорят.

Славка развязал шнурки, подал рядовому, засуетился, попросил, как просят, стоя на коленях:

– А можно я брату позвоню?

– Не положено. В первую камеру его.

– Никто не знает, где я. А он… он кандидат наук, честно!

– Пусть позвонит, – вошел в дежурную часть старший лейтенант, худой, суровый.

– Алло, Женя?.. – Славка второпях рассказал, где он, положил трубку.

– В первую его, – нетерпеливо повторил сержант.

– Дзы-и! – пропели петли, Славка вошел в камеру, дверь тут же закрылась.

Ходить лучше, чем сидеть.

Высокий каменный мешок без окон. Нары со ступень высотой. Синяя лампа над дверью, «белая» – под потолком. Два лысых мужика: один сидит глазами в пол, другой упрямым шагом ходит из угла в угол. «Ходок» – крепкий, лет сорока мужик в тертом пиджаке, серых брюках и войлочных ботинках. Лицо серьезное, как у человека, выполняющего спецзадание высшего командования.

«Чокнутый, что ли?» – подумал Славка, а тот что-то задумчиво прошептал, не замедлив скорость. Пять шагов вперед, пять назад, четыре – вдоль стены, поворот, пять шагов вперед… шевеление тонких губ, четыре шага вдоль стены.

«Шаги считает! Почему меня посадили к чокнутому, что я такого сделал?»

«Ходок», не обращая внимания на новенького, старательно считал шаги, гулкие удары «микропорки» тихо гасли в досках пола. Глаза выражали одно лишь стремление – дойти, но куда он шел, что нашептывали сухие губы, почему костистые пальцы согнуты были в загадочный вопросительный знак?

«Точно! Не все дома», – ужаснулся Славка, а тот вдруг завалился на нары и тут же захрапел сладко, отрешенно – как храпят после тяжкой работы.

– И мне пора, – поднялся сидевший и потопал по тому же маршруту: сначала нерешительно, словно бы сомневаясь в правильности избранного пути, но с каждым поворотом все увереннее, бодрее.

– Подрался? – Он был человеком общительным, хотя его бурая жесткая щетина на голове, немытые глаза, мятая податливость лица не располагали к общению.

– Если бы. – Славка ответил с сожалением: оставь, мол, меня в покое, урка!

– Синдром первых суток. Меня зовут Виктор.

– Славка.

Они замолчали за неимением темы для разговора. Звякнула дверь.

– Кто смелый? – спросил милиционер.

– Что делать? – неожиданно быстро поднял голову спящий.

– Лед колоть. – Милиционер секунду держал снисходительную улыбку и грозно нукнул: – Ну!

– Я пойду. – Виктор сменил маршрут, и Славка остался один, если не считать «храпуна» на нарах.

Одному лучше. Вскоре ноги затекли на низких нарах: «И как на них зэки годами сидят?!» Он встал. Шумнуло в голове, остыло. Сделал шаг, второй. «Храпун» удовлетворенно вздохнул, будто следил за его движениями и мыслями. Но гулять по крохотному КПЗ быстро расхотелось, Славка сел, уложил подбородок в креслецо ладоней.

Но и сидеть надоело. Надоело все в этой конуре. Скорее бы на волю, в электричку – домой.