Несколько раз Аркашка звонил на склад, разговаривал с Евгенией Антоновной, передавал всем привет. Заведующая придерживалась нейтралитета в спорах, но это говорило о том, что и она не доверяет болезни Швейцера.

Однажды Аркашка позвал к телефону Славку.

– Привет, Аркаша! Как дела?

– Больному стало легче, он перестал дышать! Ха-ха-ха! – визжал от счастья больной. – Лучше скажи, как у тебя? Товару много? Навар есть?

– Да как сказать…

– Понятно! Чудак ты, Славка! Ну ладно, об этом потом. Ты приезжай ко мне в больницу. Отдохнешь – во! Тут жратвы всякой навалом и такие медсестренки, что даже в ГУМе не найдешь. Приезжай. И всем привет. Пусть не завидуют мне. Пока. Больше не могу – от главврача звоню. А к нему люди прут, как у нас за французскими лифчиками. Ха-ха-ха! Пока, Славка!

Через пару дней Славка купил апельсины, два лимона и поехал в больницу, которая находилась в уютном уголке Подмосковья. Сосновый бор, старинные постройки, древние липы, запахи рождающегося лета, теплое солнце.

«Повезло Аркашке!» – успел подумать Славка, выходя из автобуса, и вдруг пред ним предстал больной грузчик.

Он был розовый, игривый, неспокойный и уверенный в себе, как будто встретились они не в больнице, а на линиях ГУМа в конце месяца.

– Привет, коллега! – крикнул больной, крепко пожав славкину руку. – Чего пыжишься – все равно я сильнее!

– Здорово! – Славка удивился сильной хватке, невольно вспомнив речитативы Котовой.

– Пошли! Ты только не кисни, паря! Никто тебя здесь не тронет. Здесь все ручные, понял? Пожрать хочешь?

– Нет, – неуверенно ответил Славка, хотя в последнее время «жрать» он хотел постоянно.

– Так бы сразу и сказал! – Аркашка взвинтил темп и перед двухэтажным зданием с колоннами резко крутанул вправо. – Нам сюда! Столовка здесь.

– Да я не хочу, честно! – взмолился Славка, представив, какими глазами будут смотреть на него больные.

– Не болтай! С утра голодный, знаю. Прешь из своего захолустья!

Они вошли в просторный зал с высокими потолком и аккуратно расставленными столиками, вокруг которых на блестящем паркетном полу важно, по-купечески стояли мягкие стулья с высокими резными спинками. Но больше всего поразили Славку роскошные пальмы. На массивных постаментах (ящиках с землей), с могучими лапами, свисающими над изумленным грузчиком, они похожи были на сказочных богатырей, призванных бороться со страшным зверем. Их было много – но и зверь был силен.

– Садись здесь, под пальмой, – сказал Аркашка и крикнул девушке, протиравшей столы: – Танечка! Сделай обед этому герою!

Она была в ситцевом белом халатике, в цветастом передничке, с тряпкой в руке. Ее мягкие руки работали быстро и чисто.

– Знакомься – мой друг: будущий кандидат радионаук, а может, даже и доктор, – отрекомендовал смущенного гостя Аркашка, а девушку представил коротко: – А это – лучшая в мире из Танюш.

– А почему только из Танюш? – спросил Славка, удивляясь своей словоохотливости.

– А потому что Танюши – лучшие в мире женщины, понятно?! Эх, Славка, все тебе надо объяснять.

Таня принесла обед. Славка посмотрел на нее и смутился.

– Ты ешь-ешь! – Аркашка по-барски развалился на стуле. – На меня не смотри, я тут уже облопался. Вон – пузо какое!

Славка ел быстро, не обращая внимания на Танюшку, которая с большой охотой и старанием протирала столы рядом с ними.

– Еще хочешь? – спросил больной. – Суп или кашу?

– Да я… это…

– Понятно! Кашу с маслом и с мясом. – Аркашка упругим мячиком соскочил со стула, подхватил с соседнего столика три порции второго и поставил перед Славкой. – Ешь! Они уже не придут. Если до двух не пришли, значит, можно хавать. Да ты мясо ешь, зачем гречкой живот набивать?

– Ребята, ну зачем вы холодное кушаете? – взмахнула руками Таня. – Давайте я горячее принесу?

– Славка, ты как? – улыбнулся Аркашка и, не дожидаясь ответа, сказал Танюшке: – Неси! Только побольше мяса. На кашу у него места не хватит. А мне компотику без ягод захвати.

Из столовой они выходили плавной медленной походкой, как будто дело было под водой. Аркашка привел Славку в большой коридор, тоже с пальмами, усадил под одной из них и с наслаждением истосковавшегося по любимому делу человека заговорил:

– Когда я сюда на «Скорой» приехал, они даже обиделись. У нас, говорят, больница раковая, а тут с пяткой привезли. А потом им не понравилось мое давление и стали они меня обследовать. Тут такие мастера по этой части – жуть! Я поначалу бунтовать стал: майские праздники начинаются, а мне говорят, что раньше, чем через месяц, не выпишут. Представь! Я злюсь, а они меня тискают, щупают, просвечивают. Страшное дело! Я тут столько анализов сдал – думал из своего любимого полутяжа выйду. И вдруг они говорят: «Ложись на операционный стол!» Представь, заявочки! И с отцом-матерью поговорили без меня. Резать, говорят, надо и точка! Вот, смотри!

Больной счастливо улыбнулся, расстегнул халат, по которым была банлоновая рубашка, и задрал вверх прекрасное изделие финской фирмы, выставил напоказ свой розовый мощный живот, исковерканный красным швом.

– Ух ты!

– Вот тебе и ух ты! – вдруг посерьезнел Аркашка. – Профессор сказал: опухоль не злокачественная, но в первые дни мандраж у меня был. Теперь-то я знаю, что не злокачественная, я это чувствую, понимаешь?! А в первые дни…

– Понимаю, – вымолвил Славка, боясь неосторожным словом разрушить веру больного, а тот вдруг резко сменил тон:

– Профессор сначала строил из себя делового, не подпускал меня на расстояние трех фонендоскопов, но потом я ему прямо сказал: «Вы мне правду говорите: что у меня? Я же боксер, я привык получать удары. Но я привык и драться!»

– А он? – Славка старался понять, когда Аркашка говорит правду, когда – нет, но боксер ускользал от него, прячась за плотной защитой порою до фантастики неправдоподобной болтовни.

– Он пожурил меня, как добрый папочка, и думает, я больше не буду доставать его. А я заказываю «Двин» у своих людей и вечерком подваливаю к нему. Он сначала в позу. Милицию, говорит, вызову. А я ему: «Зря, тут же мало!» Он орет: «Чего мало?» Коньяка, говорю, мало. Вот завтра хоть полк зовите – всем хватит. А он как «Двин» увидел, так и разговорился. Мировой коньяк, я тебе скажу. В магазинах не продается, в ресторанах не выдается. Короче – только для белых! Профессор пару рюмок врезал и сказал мне, что опухоль не злокачественная. Но я тебе скажу, опухоль у меня классная! Пятнадцать сантиметров в ширину и двадцать – в длину. Три с половиной кило, представь! А он как махнет своей мохнатой лапой: «Не злокачественная она у тебя и точка! Гарантирую! Но коньяк больше не носи, ругаться будем!» А что потом было – жуть. Он мне даже свои ключи дал, чтобы я после отбоя звонил, кому надо. Ну я и…

И врал Аркашка про жизнь свою больничную долго, красиво и увлекательно; и с медсестрой он мотался в ресторан, а потом, естественно, бывал у нее дома, и с Танюшкой-то он обженился, и лечащему врачу-то он достал какие-то итальянские лекарства, и… ой, чего только не услышал Славка в этот тихий час!

Но он кончился, тихий больничный час, и в коридоре появились люди. Аркашка встал.

– Славка, извини, что встретил тебя без коньяка. Я вчера мужикам отдал… День рождения тут у одного смертника было. Я и отдал.

– Какого смертника?

– Да есть тут один. Метастазы в легкие. Еле кашляет. А так он мужик хороший. Воевал – случаи разные рассказывал… Но теперь ему только коньяк может помочь. Вот я и помог. Но ты не волнуйся. Приезжай через недельку – будет и коньяк и мировая закуска.

– Ладно, приеду.

Они вышли к автобусной остановке, крепко пожали друг другу руки. Славка сел в автобус, посмотрел на Аркашку и чуть не рассмеялся: толстый, крепкий больной шел быстрым шагом по больничному асфальту совсем как по линиям ГУМа, когда в каком-нибудь его закоулке давали дефицит. Шел уверенно, нахально размахивая длинными сильными руками и не замечая никого и ничего на свете.

Он шел в больницу, как за дефицитом.