Первое мая нагрянуло внезапно. Грустное Первое мая. Друзей нет – все в армии, денег нет – заплатил штраф за «пребывание» в КПЗ, нет настроения. Был один Игорь Волков на поселке, но с ним встречаться не хотелось.

Славка лежал на кровати и слушал, как шумит народ, собираясь на демонстрацию, как шелестят крошечными листочками молодые деревья за окном, как поют дети. Праздничная суета всколыхнула в нем гумовскую зависть. Чтобы отогнать ее (она и в ГУМе надоела), он попытался уснуть, но услышал голос пятнадцатилетнего соседа – Сашки Невзорова.

– Славка, открой!

«Ну его!» – промолчал Славка, но зависть сильно толкнула в бок: «Иди кутни с ними, приглашают!»

– Славка, вставай! У нас есть!

Сашка учился в восьмом классе. Это был ленивый, крепкий, добрый парень. Тайком от матери он приносил Славке щи и говорил: «Съешь! А то матуха ругается, что я не ем, а мне не хочется. Ну съешь, что тебе стоит!» Славка говорил спасибо и ел, хотя знал, что Невзорова отчитывает сына по утрам: «Не вздумай Славку кормить. Не богачи мы. На всех не напасешься!»

– Ну, Славка! Скоро ты там?!

– Иду-иду. – Он вышел на кухню.

– На, пей! – Сашка дал ему стакан портвейна. – Тебе же сегодня девятнадцать – знаю. Поздравляю! Не бойся, у нас еще есть. Сейчас чувихи придут, гульнем. Мамка сегодня поздно вернется.

Славка отметил свой день рождения Сашиным портвейном и остался с восьмиклассниками. Гуляли они хорошо: выпили три бутылки вина, потом разбили копилку – добавили, а когда разбивать стало нечего, махнули тройного одеколона. После одеколона Славка сбежал от них, придушив свою зависть железной логикой: «Посадят из-за этих сопляков! Посадят и не выпустят! Если Черняев завалится сюда – крышка мне!»

В комнате зависть завалила его на кровать и заскулила: «Ну почему им так хорошо? Ведь ни о чем не думают, не мечтают – живут, как кроты, а смеются, радуются. Почему они смеются, почему им так хорошо?!»

В комнате Невзоровых топали ноги, визжали пьяные голоса, билась о стенки затасканная на дешевых магнитофонах битловская песня, а Славка злился и не мог туда пойти, потому что в милиции ему ясно сказали, что если в течение года будет какой-нибудь грешок, то… «сутками» он больше не отделается. Страх и зависть боролись в нем и не могли победить друг друга.

Вдруг кто-то провалился в его комнату. Он приоткрыл глаза – девчонка. Она подошла к нему, нагнулась, тяжело дыша, тронула его пальцем. Он хотел было дернуть ее к себе, но сдержался, вспомнив милицейский наказ. Она ушла.

«Они же малолетки. За них такой срок дадут, что…» – подумал он, встал, зло крутанул ключом.

Кто-то вновь рванулся в дверь. Его позвали, обещали налить еще – он накрыл голову подушкой.

Восьмиклассники разошлись поздно вечером, и Славка, наконец, уснул.

* * *

Разбудили его мамины шаги и ее тихий пьяный голос:

– Слава, помоги!

Он быстро надел тренировочный костюм, выбежал на улицу. Где она? Нет ее!

– Приснилось! – вздохнул он и медленно пошел по поселку.

Вслушиваясь в сдержанные ночные звуки, долго ходил он по тихим проулочкам и радовался. «Хорошо! Все хорошо! Как же я раньше до этого не додумался. Ведь я не один, она со мной! И жить надо – для нее! Меня все жалеют, даже не обвиняют в том, что я попал на „сутки“. Все правильно – несчастный я человек. Мать пьяница, значит, и из меня ничего не получится. Так все думают, я же вижу. Но мне такая жалость не нужна. И такие выводы – тоже. Выводы я буду делать сам. Мать моя ни перед кем не провинилась, ничего никому плохого не сделала. Она была добрая! И я докажу, что меня она воспитала не хуже других матерей».

Он вернулся домой и, никому больше не завидуя, спокойно уснул.

А утром ему срочно захотелось что-то переставить, передвинуть, изменить в комнате.

– Так, телевизор пусть здесь стоит. Этажерку надо втиснуть сюда, стол – сюда, – пыхтел он. – Да, выводы я буду делать сам. Она, между прочим, ни разу на меня даже голос не повысила – все только просила. За что же я буду ее предавать? Нет уж. А койку я поставлю вот сюда, чтобы не мешала заниматься гирями. Ничего страшного – все ошибаются. А буду учиться, плохое забудется. Я еще им докажу!

Ах, как хорошо жить на белом свете! Ах, как спокойно дышится! Нужно только не хвататься за голову из-за каждого пустяка. Ну – было, ну – ошибся. Не это главное.

«Прошлое сильнее – это понятно, – думал Славка, подходя к ГУМу. – Его никуда не переставишь, не выбросишь, не изменишь. Но будущее – важнее. Его нет, правильно, но оно определяет жизнь, потому что оно – будет! Вот что надо понять!»

Портфель с лекциями по матанализу и линейной алгебре взлетал вверх, трепыхался в руке, как окунек, и хлопал Славку по бедру – все, мол, правильно ты говоришь. А он и сам это знал! Он нес в ГУМ лекции и был счастлив. Он больше не хотел резаться с грузчиками в карты на пиво, мотаться по ГУМу, болтать с продавщицами. Он шел работать и заниматься – готовиться к учебе.

А в магазине все было без перемен: шум и сутолока на линиях, полусонный милиционер на посту и серые звонкие стены подвала. Но что-то случилось на складе: люди взвинчены, голоса взбудоражены. И даже паук в углу какой-то нервный.

«На луну кого-нибудь запустили, что ли? – подумал Славка. – Или страшный дефицит выкинули? Что случилось?»

– Фу ты! Только и всего-то! – усмехнулся он, узнав новость, которая потрясла покои гумовского подвала.

– Ну и прохиндей! – не понял его Мялкин. – Я с Антоновной договорился, начальник отдела добро дал, а он в больницу свалил. Ну как же – в институт надо готовиться! Какой-нибудь родственник по блату устроил, да еще и преподавателей, наверное, возят!

– Да, надул всех Аркашка! – не то восхищаясь, не то обижаясь пробасил Липатов. – Поедем, говорит, на дачу. Кутнем. А сам в больницу нырнул. Я уже девочек приготовил. Ну дает, Арик!

– Не нарочно же он в больницу попал, – возразил Славка.

– Да уж не без интереса. Такой проныра так просто ничего не сделает. А, пусть лежит, мне-то что. Девочки только обидятся. Такие биксы, Славка!

– А главное, все как обставил! – не успокаивался Мялкин. – У метро «Сокол», говорит, его инвалидная коляска ударила, а мимо машина из шестьдесят второй больницы ехала. Вот народец! Больница-то раковая, а его с какой-то пяткой положили.

Работы было мало, и «Аркашкина» тема не давала людям покоя. Тоскливо посматривал на портфель, Славка вздыхал и удивлялся версиям, которые порождала у работников склада болезнь Швейцера.

– Хитрованы! – с профессорской миной заявил «бракер», которому Аркашка как-то посоветовал почесать ухо через колено. – Во всем они так. Надоело таскать тележки – лег в больницу. А тут отпуска начинаются.

– В армию он не хочет идти, – поправила его Котова. – Придет из больницы с белым билетом – вот увидите. Нет, подумать только! Инвалидная коляска в Москве! Сколько живу – ни разу не видела. Служить он не хочет, точно!

– Да что вы такое говорите! – не выдержал Славка. – Вы же не знаете, что с ним случилось!

– Ты сам эту породу не знаешь, – зашевелился без едкого аркашкиного слова «бракер». – А мне-то они…

– Ладно, знатоки нашлись! – обозвал всех Славка и злой ушел домой.

Время шло.

Аркашке сделали операцию. И какую! Вырезали три с половиной килограмма «не злокачественной» опухоли в животе. Это удивило работников склада, но сдаваться никто не думал – все продолжали упрямо верить в свои версии.

– Что я говорила! – победоносно визжала Котова. – Живот для вида распороли, белый билет дадут и будь здоров!

– Работать надоело. Вторую группу получит и будет шнырять по магазинам! – пыхтел «бракер».

– Филонит Арик! – мудрствовал Липатов.

– Да вы что?! – бесился Славка, у которого уже подросли волосы так, что можно было ходить по улице без фуражки. – А мать? Какая мать на это пойдет? Ты бы пошла, Галя?

– У меня сын – студент. Ему ничего вырезать не нужно! – гордилась своими достижениями Котова. – А Аркашка от армии бежит.

– Чушь вы все городите! – упорствовал Славка. – В военкомате сразу поймут, что к чему. А тогда, знаете, что ему будет?!

– Военкомат купить легче всего! – парировал Липатов, которому все никак не приносили диплом.

– Никогда ты военкомат не купишь!!

– Это все розовые слюни, Славка. Купить можно все – были бы башли.