Узнав, что Славка идет в ресторан, Аркашка учил его:

– Дуйте в «Славянский базар». Кухня там отличная, оркестр – ол-райт и обстановочка – что надо.

Они разгружали радиолу «Урал», Аркашка со Славкой таскали коробки из рефрижератора на транспортер, а Липатов с Мялкиным укладывали их внизу на тележку и отвозили в склад. Галина в это время подавала в секцию «мелочевку».

Погода стояла весенняя, веселая, и ресторанная тема очень хорошо вписывалась в гумовский пейзаж.

– И садитесь к Оленьке, у которой мы с тобой обедали, помнишь? Она все сделает как надо. Только не приставай к ней – бесполезно.

– Почему? – спросил Славка.

Аркашка иногда угощал его обедом в «Славянском базаре» после особенно удачных своих дел, и Славке казалось, что «приколоться» к Оленьке очень даже можно.

– Он же сохнет по ней второй месяц! – крикнул Мялкин из подвала.

– Базарная любовь иного грузчика, – скупо ухмыльнулся Липатов, который после десятидневного загула стал еще тоньше и суровее. – Но ты его не слушай! К любой хорошенькой бабенке приставать можно и нужно.

– Вова, не надо! Стихи в стенгазету ты писать можешь, а с такими советами у тебя не получается, – пыхтел у распахнутого рефрижератора румяный Аркашка.

Липатов не ответил: по подвалу стучали «новые» каблучки.

– «Молодая, красивая, белая!» – вздохнул он, а проходившая мимо блондинка недовольно вскинула глаза в грязный потолок подвала.

– Не хватило ему! – обиделся Мялкин, которому из-за неуместной сентиментальности коллеги досталось две лишних радиолы.

– Принимай, поэт! – рассмеялся Аркашка. – И не смотри на нее. У нее в спорттоварах такой кадр! Ты ему по пояс будешь. Ха-ха!

Липатов молча обхватил коробку, переложил ее с транспортера на тележку. Настроение у всех было отличное – предресторанное, работалось легко. День прошел быстро.

В шесть часов у фонтана встретились Игорь Волков и Славка Торбов, друзья детства.

– А где Надя? – спросил грузчик.

– Не может, – недовольно ответил Игорь, которому исполнилось сегодня двадцать лет.

Он – студент, поэтому и не в армии, как все их друзья.

– Практика у нее на электроламповом. Не отпускают. Я был там. А ну ее! Куда пойдем?

– В «Славянский базар», куда же еще?! Кухня там – во, оркестр что надо и обстановка – ол-райт. Короче, как в славные годы НЭПа.

– Ну тогда пошли в «Славянский базар». – Игорю понравилась реклама ресторана.

Погуляли они – «на ять». Много пили, много ели, приставали к Оленьке, которая награждала их по очереди многообещающими улыбками, разгулялись и стали шиковать. Кинули несколько «трояков» руководителю оркестра, уговорили Оленьку выпить с ними, пригласили к столу мощную биксу с глазами, в которых могли утонуть пять добрых молодцев, и, покидая ресторан, заказали симпатичную бутылку зелено-желтого ликера в деревянной оплетке.

В метро люди старались держаться от них подальше, но на Павелецком вокзале в электричке все резко изменилось: грубый и недовольный народ был в вагонах. Все ему не так! Даже поговорить нельзя по-человечески. А разве можно молчать, возвращаясь из такого ресторана!

Уже на станции «Коломенская» Славке пришлось растаскивать в стороны мужиков, которым вздумалось «заткнуть рот» имениннику. С усердием гумовского грузчика взялся он за это неблагодарное дело, отбросил одного, второго, третьего, как вдруг на него налетели милиционеры – сильные такие и злые дядьки – и сделали ему «ласточку». Это когда затылок на полу, а ноги – вверх. Очень неприятная поза, особенно после уюта «Славянского базара». Через несколько «ласточкиных» мгновений задубела шея, стало нечем дышать. А главное, пожаловаться некому: перед глазами пол дребезжит, где-то внизу визжат моторы, не понимая, что несчастному пассажиру нужен воздух, а не километры, и разные каблуки молча взирают на славкины мокрые волосы и очумелые глаза. Еще секунд пять прошло, и он понял, что нужно кричать: «Отпустите, гады! Дышать нечем!» – прохрипел похожий на мертвую ласточку грузчик ГУМа, но его никто не услышал. И тогда он собрался с силами и неуклюже взмахнув руками, распростертыми меж каблуками, отчаянно выдавил:

– Отпустите, гады! Дышать нечем!

Его услышали и поставили на ноги.

– А Игорь где? – рыкнул он милиционерам, которые тут же обхватили локти.

– Ты двигай-двигай! Еще «ласточку» захотел?

«Ласточку» больше не хотелось, но злость в нем еще играла.

– Руки! Сам пойду!

– Теперь пойдет. Не трогай его, Иван, – сказал кто-то уверенный за спиной. – Пойдемте, товарищи. Нужно протокол составить.

Не понимая, причем тут чьи-то товарищи, Славка с гордой головой и без пуговиц на новой рубашке двинулся в тамбур. В Бирюлево они вышли из электрички.

Была слепая весенняя ночь. Резкий ветер рвался в дыры для пуговиц, щекотал грудь, спину, плечи. Злость и недоумение (Игоря нигде нет!) быстро уступали место холоду.

В отделение милиции холод, однако, улетучился.

– Документы есть? – спросил капитан, восседая за деревянной калиткой в окружении молчаливых шкафов, сейфов и стульев.

Документы были.

– А это – свидетели? – Капитан был деловой и спокойный.

– Да, – ответил сержант – огромный человек с чапаевскими усами.

Славка вздрогнул. Не понравилось ему мрачное слово «свидетели»!! Что он такого сделал, чтобы свидетельствовать? Чему свидетельствовать? Он удивленно посмотрел на сержанта: нормальный мужик, не злой, улыбается, усы задирает. Но свидетели! Они смотрят на него, как на бешеную собаку. Что им надо? Почему они говорят неправду?! Разве он дрался? Он же разнимал.

Свидетели, не глядя на него, скрепили свою правду подписями и ушли.

– Душно здесь. – Капитан отложил протокол и спросил: – Что-то я не пойму, Слава. Ты говоришь, что работаешь в ГУМе, а «студенческий» у тебя дневного отделения. Как это понять?

– В «академке» я, не понятно, что ли?

– Значит, с учебой не справился и решил кутежами заняться?

– Не справился, ха! А вы бы справились, герои нашего времени?

Славка чувствовал, как зреет в нем злая буря, зародившаяся в сердце еще тогда, когда жирный участковый рявкнул на всю автобусную остановку: «В Видном какая-то пьяница мертвая лежит. Поезжай туда на опознание». Он понимал, что люди и милиционеры бывают разные, но буря зрела в нем и зажать ее в себе было трудно.

Капитан же был спокоен и обходителен. Его подчиненные – тихо молчали. За окном мирно колыхались ветки тополя.

– Да уж куда нам в герои, – вздохнул капитан. – Конечно, я бы не справился.

– А думаете, легко? Матери нет, денег нет, жрать нечего, а тут коллоквиумы, лабы, чертежи и этот жирный боров ходит…

– А родители?

– Мать умерла. А отца никогда не было с нами.

– У каждого свое горе, Слава. – Капитана потянуло на размышления. – У всех свои заботы. Так говоришь, приводов у тебя не было?

– Не было! – Славка пытался сдержать себя, но капитан только подливал масла в огонь.

– Странные вы люди. Деретесь, хулиганите, да еще права качаете. Тут, понимаешь, из кожи лезут, чтобы вашим же матерям покой обеспечить, а вы…

– Чего? – зарычал Славка. – Чего вы тут делаете?! Да ничего вы не делаете! Трепом только занимаетесь. Вы мне мать мою не дали похоронить по-человечески. Мы-мы! Гады вы ленивые – вот вы кто!!

Капитан удивленно посмотрел на Славку.

– Ты думаешь, что говоришь?

– Нечего из себя деловых корчить! Знаю я вас! – Славка вспомнил, как страшно было ему идти по улице с приемником ВЭФ-12, как боялся он «дядек», о которых говорил Аркашка, как чувствовал на плече своем их руку, но об этом он не сказал – а только грозно рявкнул: – Из-за вас все, гады!

Грозный рев молодого человека потряс покои отделения милиции, но капитан продолжал удивлять всех благодушием.

– Знаешь что, Слава, иди-ка поостынь. Протокол все-таки у нас на руках, Свиридов, отведи его в камеру. Подумай, Слава, советую тебе.

– Нечего мне советовать. Сам как-нибудь, – сказал Славка и очутился в маленькой, темной, кислой комнатенке со сложным полом в две широкие ступеньки.

«„КПЗ“ – так, кажется, называется эта обитель», – подумал он, присаживаясь на низкие нары.

Тяжелая тишина и полумрак сдавили его, успокоили, а холод быстро привел в чувство.

«Ну дурак! – обхватил он голову руками. – Что ты орешь?! Причем тут этот капитан и твои беды? Дубина, надо разжалобить его и бежать отсюда!»

– Ну что, надумал? Выходи! – вдруг кто-то толкнул его в плечо.

«Славик, спокойно. Нужно разжалобить их. Уже час ночи!»

– Так, – встретил его непоколебимо-мирный капитан. – Мы все узнали. Приводов у тебя действительно не было. Что, остыл?

– Да остыл, товарищ капитан. Понимаете, другу день рождения справляли, ну выпили немного.

– А драться-то зачем?

– Да не дрался я, честное слово! Разнимал! Драться нельзя – из института выгонят. И потом, я же сам в оперотряд хожу. Шесть раз в месяц. Знаю, как тут тяжело работать. – Славка спешил поскорее разжалобить капитана. – Вы только в институт бумаги не посылайте. Я же разнимал. А то выгонят.

– За это по головке не погладят. А что у тебя с матерью произошло?

– Пила она. – Славка готов был поблагодарить капитана за такую «подсказку». Да, это именно то, чем можно подействовать на них, понял он и заговорил быстро, с чувством: – Но она была очень добрая, хорошо работала и хотела вылечиться. Раз двадцать в больницах лежала – бесполезно. Последний раз ее в августе лечили, а я экзамены сдавал. Сдал, поступил. И, вы знаете, стал надеяться, что и ее вылечат. Ну, думаю, жизнь начнется! Но зря надеялся. Женщину ведь невозможно от этого вылечить. Она вышла из больницы и через неделю стала пить. Украдкой от меня. Но меня в этом деле не проведешь. С пяти лет «тренировался» узнавать ее пьяную…

– Да, досталось тебе.

– А шестого октября она ушла на работу и пропала. Я заявил в милицию. Они всесоюзный розыск объявили, но что-то у них там не сработало. Только фотокарточки показали на опознании.

Не известно, разжалобил ли он милиционеров, но себя – растравил сильно. И стало грустно, стыдно. Мать-то тут при чем? Сам залетел, сам и выкручивайся.

– А мне все сны о ней снятся. – Славка уже не мог остановиться. – Будто она с улицы ночью кричит: «Слава, помоги мне!» Просыпаюсь, бегу на улицу, а ее нет…

– Н-да, – вздохнул капитан и заговорил о своих заботах.

У него сын не пробился в МАМИ и теперь готовится. А они с женой переживают – вдруг весной его заберут в армию. Парень-то он хороший, но с экзаменами не повезло, трудные билеты попались.

Слушая их милый разговор, милиционеры сладко подремывали на своем боевом посту, а капитана опять потянуло в «опасную зону»:

– Это ничего, что «академка». У нас тоже бывают всякие неожиданности. Работаешь, сил не жалеешь, ночи не спишь, с супругой в кино некогда сходить, а от людей никакой благодарности. На тебя же еще и бумагу накатают.

– Благодарность надо заслужить. Нашего участкового, например, только дубиной можно благодарить. У меня мать пропала, а он, вместо того чтобы помочь разыскать ее, за мной стал следить. Ну, дурак! «Ты, – говорит, – где шляешься по вечерам?» – «В оперотряде», – говорю. А он такого слова и знать не знает, пенек!

А милиционер ему свое. Ты, мол, плохо разбираешься в людях. Мы, мол, хорошие. Сержант с чапаевскими усами посмотрел на капитана, но тот не заметил его опасливого взгляда.

И Славку опять прорвало:

– Что вы мне лапшу на уши вешаете! Я этого борова за человека считать не могу. Он же – дерьмо! «Труп будет обнаружен, это не твое дело. Ты бы лучше по ночам меньше шлялся!» А он видел, где я шлялся? Да если бы он работал нормально, я, может, и не ходил на дежурства. Сволочь! Ненавижу. Мать не дали похоронить, надсмотрщики. Спите тут целыми сутками!

И эта его пламенная тирада закончилась в КПЗ, где продолжала хило мерцать лампочка, где холод карабкался от стен, где бешено суетились мысли.

Несколько раз за эту тяжелую ночь капитан и Славка пытались найти общий язык – не получилось. И в семь часов милиционер сказал:

– Что ж, Слава, ты, видно, не захотел понять меня. Теперь я тебе помочь не могу. Будешь разговаривать с начальником отделения.

– Вы уж извините, если я тут погорячился, сказал лишнее, – извинился задержанный и, заметив во взгляде капитана одобрение, попросил: – Товарищ капитан, а можно сделать так, чтобы штраф не платить. Денег у меня нет, сами понимаете.

Капитан взглянул на него каким-то странными (Славке даже показалось – глуповатыми) глазами и промолчал.

Начальник отделения, полнеющий майор, просмотрел документы, что-то черканул на них и покачал головой.

– Ну что, набедокурил?

Славка вместо ответа повторил просьбу о штрафе и об институте. Майор окинул его с ног до головы совершенно тупыми глазами и что-то еще черканул на протоколе.

– В институт бумаги посылать не будем. На работу сообщат. А уж там разбирайся, как хочешь.

Славке это почему-то понравилось, и он в сопровождении рыжего молодого лейтенанта с победоносным видом прошел мимо грустных милиционеров, на улицу, где миролюбиво дренькал ГАЗ-69. Они сели в машину. Лейтенант сказал: «Поехали!», и, взвизгнув, как молодой петушок, «газончик» помчался по просыпающемуся Подмосковью.

Шофер молчал, лейтенант что-то тихо подсвистывал, Славка напряженно думал. Ехали они, как вскоре выяснилось, в Видное. И не просто в Видное, а в то самое отделение, где 29 декабря ему сказали: «Труп сожгли. Урна с прахом находится в МОНИКах».

«Да, мы были здесь», – подумал он, когда машина остановилась у двухэтажного красного здания с невысоким крыльцом.

– Сюда, – направил его в коридор лейтенант, а Славка вспомнил:

«Вон в том кабинете мы фотокарточки… опознавали. Как же была фамилия того майора?»

Они вошли в комнату с деревянной высокой перегородкой, за которой стояли высокие стулья, длинный стол и коричневый железный шкаф. Всего в этой строгой обители находилось пять человек: трое там – за перегородкой, лейтенант и Славка. О чем они все пятеро говорили, он не вспомнил бы под страхом казни, но вдруг кто-то там, за перегородкой, сердито зачитал:

– Именем Российской Советской Федеративной… та-та-та… приговаривается к заключению сроком на пятнадцать суток.

Последние слова приговора ошеломили Славку: «Как? За что? Почему? Вы не имеет права!» – хотелось крикнуть всем, но он только мыкнул что-то и вышел в коридор. Лейтенант оставил его на минуту одного. Он сел на диван, закрыл руками глаза, на которые давили откуда-то изнутри тяжелые слезы.

«Пятнадцать суток! За что?! Я же не виноват! Я же не дрался!! Что же делать? Как же теперь быть? Все пропало! Может – убежать? Но куда – документы все здесь!»

– Пошли, пора! – подошел лейтенант. – Машина ждет.

– Пошли, раз ждет, – сказал Славка, еле сдерживая злой, дикий, беспомощный плач, рвущийся из груди.

* * *

Ровно через пятнадцать суток ночью вошел он в свою комнату, включил свет и сел на табурет, который выдали маме 13 лет назад в стройуправлении вместе с тумбочкой (на ней стоял КВН-49 под линзу) и панцирной кроватью. Обхватив жесткую голову руками, он тяжко вздохнул: «Эх, мамка! Видела бы ты меня сейчас! Ну и натворил я дел!»

Нужно было спать, но он сидел на мамином табурете и думал о том, как завтра все увидят его лысую голову, как будут расспрашивать, охать, вздыхать. Целых пятнадцать суток готовился Славка к этому, но так и не подготовился: что говорить людям, как оправдываться, куда бежать от стыда?

* * *

Утром он надел старую кепку и, еще с запахами КПЗ, поехал в ГУМ.

– Тебя забирают в армию? – догнала его в подвале Галина Котова. – Нет? Пятнадцать суток отсидел? Надо же. Не повезло.

Славка промолчал, а она затараторила до складских дверей о сыне.

– Ну что, погудел? – буркнул порозовевший по весне Липатов. – Дурак! Мои бы девочки такого безобразия не допустили.

– А я сразу понял, что ты на «сутки» залетел, – вздохнул будущий директор и грустно причмокнул: – А мы тут вкалываем. Работы сейчас!

Аркашка влетел на склад бомбой:

– Все ол-райт?

– Да, – ответил скупо Славка.

Расспросов больше не последовало. Грузчики сели, раздали карты.

А через час Славка с Аркашкой поднимали в секцию товар. Не успев закрыть двери склада, Аркашка налетел на него:

– Как ты умудрился на сутки залететь? Убей меня – не пойму! Чтобы гумовский грузчик не смог договориться с мильтонами! Ну, Славка, ты даешь!

– Как договоришься, если я одного ударил. Они за это мне «ласточку» сделали. А он при исполнении, – тихо сказал Славка. – Хорошо, что срок не намотали. Мне в КПЗ такое рассказали, что я рад…

– Дурак ты! Слушай, а как же ты ему врезал? – Когда в разговорах упоминались какие-нибудь удары, боксер не мог стоять спокойно. Он с жаром стал расспрашивать и славкиных злоключениях. – Ну? А ты ему апперкот справа? Молоток! А он оказался мильтоном? Ха, не повезло! Но вообще-то нужно было бить коротким слева, чтобы никто не видел, и в тамбур. Вот так, смотри: хоп и бежать. Да, но такой удар ставят несколько лет. Ну или хотя бы несколько месяцев. Ладно, поработаем. А потом что было?

Рассказывая свою историю, Славка никак не мог понять, жалеет ли его Аркашка, издевается ли над ним, удивляется ли: может быть, все это было в нем одновременно – зато в неискренности обвинить боксера было нельзя.

– Ну и дурак ты! – развел он руки. – «Кэп»-то клянчил, неужели не понятно? Чего-чего! Да хотя бы ту же «Спидолу» сыну. А ты уши развесил! Предложил бы ему чего-нибудь. Ну ладно, и этому тебя придется учить.

Славка слушал его с двойственным чувством: подкупала искренность толстяка, но злила самоуверенность, с которой тот говорил о людях, совершенно ему не знакомых.

– Брось ты! – отмахнулся Аркашка от несмелых возражений. – Зачем мне знать размер ботинок твоего капитана, если я знаю, что он мильтон. Обещал бы ему… Поехали, лифт пришел.

На обратном пути он попросил Славку:

– Постой здесь, я на второй этаж слетаю. Там нейлоновые рубашки дают. Финские. Надо взять, они хорошо идут. Ол-райт?

– Ладно, – грустно вздохнул Славка.

Минут через десять предовольный розовый боксер дрожал перед ним от счастья:

– Все ол-райт, Славка. «Стольник» слупил!

– Как это?

– Бегу в секцию, а меня грузин на лестнице хоп за халат. «Нейлон! – рычит, как зверь. – Рубашка! Нэ обижу. Пять штук дэлай – нэ обижу. Десять штук дэлай – еще болше нэ обижу!» Я ему сделал десять штук. Как раз в портфеле уместилось. Ха, зря его, что ли, покупал!

– А где же он?

– Портфель? Сдал за тридцатник. Вместе с рубашками. А что, плохо? Сегодня пойдем в «Славянский базар» – угощаю! Такие удачи бывают редко.

– Лучше в столовую.

– Не хочешь показывать Оленьке свою лысую голову?

– Да, не хочется туда идти, – сознался Славка и затих.

А ГУМ гудел полдневным гулом, в котором потонули его ночные мысли в КПЗ и желание поскорее оправдаться перед людьми, доказать, что случившееся с ним – глупое недоразумение. Этот удивительно стойкий шум огромного магазина увлекал Славку своими страстями, притуплял сознание. И вдруг, в упор рассматривая трепещущее лицо удачливого грузчика, он почувствовал страшную, странную зависть ко всему гумовскому, зависть, о которой еще нигде никогда не читал. Он завидовал! Завидовал и не знал, что делать с самим собой. Может, заиметь девчонок и жить напропалую, как Володя Липатов? Или перевестись в «Плехановский» с мечтой о директорском кресле? Или отшлифовать «хуки» и «апперкоты», «кроссы» и «прямые встречные», нырнуть с ними в гумовскую карусель и вертеться в ней? Ну, зависть, подскажи, что делать? Что делать, чтобы не мучить себя постоянными вопросами? Ну скажи! Почему же ты такая злая, почему молчишь?!

Славкина зависть молчала, и он торопил время, щупая по сто раз в день свои волосы, которые росли почему-то очень медленно.