Последние дни марта были серые. Тучи, снег, дома, деревья, люди – серое, серое, серое.

Вся страна говорила о смерти Гагарина и Серегина. Народ ходил хмурый. Потускнел такой ясный, веселый и торжественный мир! Кого ругать, кого винить? Да всех ругать и всех винить, раз уж дело дошло до разговоров. И ругали – всех подряд, кроме, конечно, самих себя, потому что на Руси самих себя ругают редко…

А в день похорон всем людям земли Русской стало жалко двух Героев Советского Союза, двух замечательных мужиков русских. Жалость не кричала, не судачила в электричках, в автобусах и в очередях, не винила никого и никого не кляла. Она, тоскливая, нежная, бродила по Москве, ластилась, как брошенная кошечка, ко всему живому, и все живое гладило ее – спутницу свою в печальный день.

А в ГУМе в этот день кто-то вздумал выбросить дефицит. Да еще какой – портфели за шестнадцать рублей, мечта студентов!

Покупателей, правда, в магазине не было – Красную площадь перекрыли на время похорон, но Аркашка клятвенно заверял, что портфели выкинут с утра. А он ошибался редко, хотя ему и не верили.

– Губошлеп ты! – сказал «бракер». – Людей только баламутишь зря.

Это был сытый мужчина лет тридцати пяти с улыбочкой на лице. Он умело разбраковывал приемники, любил плоские шуточки, имел строгую жену, которая не разрешала оставаться в ГУМе после работы, и обходился без резких высказываний в адрес начальства любого ранга.

– Тебе, я вижу, делать нечего! – крикнул в комнату «бракеров» неуязвимый Аркашка. – Так почеши затылок через колено – полезно от безделья. И запоров не будет.

Пока «бракер», невинно улыбаясь, обдумывал, что ответить, Аркашка сказал грузчикам:

– Зря не верите. Ему-то незачем. Он тут за десять лет всего надюбал. Вон рожа какая красная. А нам пахать да пахать.

– А ты сам почеши! – «созрел» «бракер». – Меньше болтать будешь.

– Как-нибудь попробую, – отозвался Аркашка. – Но сейчас некогда. А ты чеши-чеши, а то забудешь!

Он ушел. На складе стало тихо. Говорили вполголоса, как и полагается на похоронах.

Мялкин со Славкой играли в «гусарика»: Липатов еще «гудел». Евгения Антоновна на свой страх и риск не выдавала его, хотя и грозилась несколько раз заявить о нем начальству.

– Везут! Уже везут!! – заорал Аркашка, пробегая с выпученными глазами по складу. – На двух тележках везут!

Люди взволнованно зашевелились. Знали работники ГУМа, что окна магазина надежно закрыты плакатами и плотными занавесями, но всем хотелось хоть краем глаза взглянуть на Красную площадь, на родственников Гагарина и Серегина, на людей, которые провожали их в последний путь.

– Уже? Везут? – загалдели на складе.

– Я же говорил, – сказал Аркашка грузчикам. – Штук сто, сам видел.

– Чего штук сто? – спросил Мялкин.

– Портфелей, чего же еще! Я побежал. Нинка говорит, пока никто не очухался, можно пару штук хапнуть.

– Мне вообще-то тоже нужен портфель, – тихо сказал Славка.

– Побежали! Видишь, как быстро пригодился навар от ВЭФ-12. А ты говоришь, плохо здесь!

Они поспешили на выход. «Бракеры», ничего не зная о портфелях, трусили за ними вслед. Галина поднялась со стула.

– Уже? Везут? Так рано!

– Везут! На двух тележках!! – крикнул Аркашка уже в дверях.

– Портфели в кожгалантерею, – пояснил Славка. – Я пройдусь.

– Вот чумовой! – Галина села.

«Проныра! Балаболка! Толстый черт!» – и еще какие-то нехорошие слова полетели вслед за ними, но они ничего не слышали.

Обгоняя старушек, девчонок в коротеньких халатиках, засаленных слесарей, пожарников, Славка и Аркашка бежали в секцию кожгалантереи.

– Дядя, портфель нужен?! Во! – крикнул Аркашка постовому милиционеру. – Беги, пока не поздно.

Милиционер, увлекаемый жаром его слов, чуть не рванулся за ними, но, задев кобурой за косяк двери, остановился и задумался о чем-то житейском.

В кожгалантерее было непривычно мало народу для такого супердефицита: продавщицы, кассирша, девчонки, разгружавшие портфели, счастливый «пожарный» сержант с полыхавшими щеками и Славка с Аркашкой.

– Нинка! Ты же обещала два портфеля дать, вредная женщина, – скулил боксер, стремясь войти в клинч с хрупкой продавщицей. – Ножки, вон, в мою «сетку» засунула, а портфель зажала. Ну дай еще один!

– Аркашка, не приставай! – отбивалась Нина. – Заведующая сказала, продавать только после похорон. Не могу. Уходите.

– Ну дай, ну чего тебе стоит! – не отставал Аркашка, как будто второй портфель решал всю его дальнейшую судьбу.

– Мотайте отсюда! Смотри, сколько народу набежало из-за вас! Ой, что сейчас будет! Да убирайтесь же, пока заведующая не пришла. Она и эти портфели отберет, вот увидите.

Аркашка наконец понял, что из нее больше ничего не выжмешь, и они нырнули в подвал.

Хоронили Гагарина и Серегина всем миром. Кому очень повезло – был на Красной площади. Кому просто повезло – смотрел телевизор. Кто-то хоронил их «по радио». Кто-то душой присутствовал на похоронах. Но хоронили – все.

Не обращая внимания на запреты начальства, гумовский люд жался к третьей линии: а в секциях и складах нервничали заведующие, не имеющие возможности нарушать дисциплину…

И всем, даже людям не впечатлительным, хотелось плакать под грустную торжественность марша Шопена.

Славка шел к метро, не замечая грубого ветра, разносившего по Москве хлопья мягкого прокисшего снега.

«Хоть спи с портфелем!» – улыбался он, вспоминая, как в детстве засыпал в обнимку с каждой новой игрушкой.

Но в метро, пронизанный грохотом и теплом, он загрустил.

«Три месяца пролетело, как один день! Надо же. Разве может так быстро лететь время? Я же хотел учить матанализ, немецкий, писать конспекты по истмату. А тут только ГУМ да дом, дом да ГУМ. Как же так получилось?»

Опомнился он только возле института. Удивился – зачем ему понадобилось идти сюда в вечерний час, показал вахтерше «студенческий» и побрел по лестнице. Тихо было в институте. «Вечерники» не любят шуметь. Им бы отсидеть свои «пары» и домой. Они даже курят как-то по особому, будто за ними гонятся.

Славка подошел к стенгазете у комитета комсомола и увидал там статью о Гагарине.

«Гагарин умер! А я по такому случаю портфель купил! Ну дела! Портфель, конечно, хороший – не стыдно будет в институт ходить, но как-то все не так в этом ГУМе…»

Деловая уборщица отодвинула его шваброй от стенгазеты, что-то недовольно промямлила, шурша тряпкой по паркету.

«Нашел себе работенку! „Купил-продал-пропил-купил!“ Хорошее дело для человека, который мечтает двигать вперед науку. Люди в космос летают, а я тут… У черт! И надо было им в этот день портфели продавать!»

Он вышел из института и поплелся к трамвайной остановке, пытаясь хоть как-то оправдать себя: «Работа, конечно, плохая, но я же не виноват, что меня не приняли в лабораторию в институте! Две недели ходил к ним, а они: „Пока не можем, пока не можем!“ А в ГУМе сразу взяли. И я не виноват, что получилось сегодня такое глупое совпадение. Портфель-то нужен!»