Дыхание весны уже чувствовалось во всем живом. И в гумовском подвале – тоже.
Липатов как-то после обеда принес бутылку коньяка с двумя лимонами. Славка удивился, но еще больше удивился Мялкин, когда понял, что Липатов с коньяком не шутит.
– Ты что, с ума сошел? – спросил будущий директор.
– Не задавай глупых вопросов, а лучше дуй за бутерами, – грубо ответил Липатов. – У меня день счастливый, а ты…
Он подбоченился, вскинул русую голову и с гордостью принялся нарезать на блюдце лимонные дольки.
– Женишься, что ли? – протянул Мялкин, не вставая со стула.
– Эх, Вова! – воскликнул Липатов. – Неужели ты думаешь, что я бы принес коньяк по такому трагическому случаю? И вообще, что я тебе плохого сделал, что ты меня все женить хочешь?
– Вечно ты дурачишься. – Мялкин лениво терялся в догадках.
– Вова! Я женщину встретил, с которой не страшно провести месяцев пять, а то и все шесть с половиной, понимаешь, директорская твоя голова! Дуй за бутерами, я еще не обедал!
– Славик, может, ты сгоняешь, а? – помялся Мялкин, но Липатов отчитал его.
– Хватит ездить на молодых – не в армии. И откуда в тебе столько лени? Ты со своей женой, наверное, ленишься поиграться?
– О, разошелся! – Мялкин мелким шагом пошел за бутербродами.
Через пятнадцать минут под коньяк армянского разлива они вели неторопливую беседу, или, лучше сказать, – урок на тему: «Актуальные задачи молодого грузчика».
– Ты, Славка, собери для оборота сотенки три и делай деньги, – обсасывая лимон, приговаривал Мялкин. – Они тебе пригодятся. А здесь, сам видишь, кружиться можно. Рубашку нейлоновую толкнул – трояк. «Сетку» сдал – еще трояк. Главное, не зарываться.
– Глубоко! – подчеркнул Липатов.
– Чего глубоко? – не понял Мялкин.
– Зарываться. Глубоко зароешься, трудно будет откапывать.
– Это конечно.
Коньяк приятно кружил голову. Зудела в паутине муха, не понятно откуда появившаяся. Притихли к концу дня «бракеры». А Славка слушал своих наставников и удивлялся. Почему и зачем они так старательно и честно передают свой «производственный» опыт? Что это? Обыкновенная человеческая потребность помочь ближнему или гумовская скука? Или что-то еще, до чего он пока не дорос?
После третьей стопки (стопками служили граненые стаканы, в которые Липатов наливал коньяку на два-три глотка) речь Мялкина потеряла твердость и убедительность, хотя и стала более искренней. Зато Липатов «вошел» в форму.
– Правильно ты говоришь, Вова! Хороший из тебя получится директор маленького магазина. Я, пожалуй, о тебе поэму напишу, когда диплом куплю. Вот хотя бы… э-э: «Жил на свете человек, Вова Мялкин»…
– Хватит тебе! – улыбаясь, оборвал его Мялкин. – Потянуло! Как сто граммов вмажешь, так и прет из тебя. Поэт!
– Дурак ты, Мялкин! Это же – полет мысли! И вообще, если тебя тянет в директора, учись слушать. И не ерепенься – еще за автографом прибежишь, чтобы своим подчиненным девочкам хвалиться, как воодушевил меня на такой подвиг.
Липатов сморщил нос, закрыл глаза и серьезным басом продекламировал.
Жил на свете Мялкин Вова —
Серенькие глазки.
Важный, гордый, чернобровый,
Но ленив, как в сказке!
– Ты долго думал? – улыбнулся герой зарождающейся поэмы.
– Не перебивай, олух! Слушай, что было дальше:
Быстро он нашел дорогу
В жизненном «завале»:
Занял он себе берлогу
В гумовском подвале.
Липатов внимательно посмотрел на тезку и продолжил:
И теперь, о чудо! Мялкин
Устали не знает.
Каждый день он сам, без палки!
Этажи считает.
– Так, – почесал за ухом довольный сочинитель, – теперь надо вставить что-нибудь лирико-эпическое для убедительности. Слушай, Вова, и запоминай – детям будешь цитировать!
А на склад придет усталый,
Но всегда с наваром.
Парень он теперь бывалый —
С нужным всем товаром.
– Ну как, похоже? Похоже – сам вижу! – Липатов налил коньяк в стаканы. – А ты, Славка, нас поменьше слушай. Все мы тут одним шматьем повязаны. Купил-продал-пропил-купил. Мелочь пузатая. До «фарсы» не дотянули – кишка тонка, а вкалывать на заводах, чтобы чистенькими быть и со всеми вместе по-волчьи выть от безденежья, – интереса нет. Вот и торчим здесь в ожидании какого-нибудь дефицита или толстой дурочки с кошельком. Так себе – серость с восьмидесятирублевым окладом в счет пенсии и больничных листов. Аркашка, правда, лихо попер, как будто его этому в школе учили, но ты его опасайся. Залетишь с ним. Лучше уж, как Мялкин говорит, сколоти три сотенки для разбега и крутись по ГУМу, пока на учебу не пойдешь. Мялкин эти дела хорошо знает, да, Вова?
– А что тут плохого? – зевнул Мялкин. – Ну даст тебе знакомая девчонка трояк за «сетку» – так ведь сама даст. Я иногда отказываюсь – обижаются.
– Ха-ха! – рассмеялся покрасневший поэт. – Они же из жалости дают, Вова! На тебя посмотришь, когда ты свои кусочки считаешь, – последнее отдашь. А насчет девчонок ты правильно сказал: дают они всегда сами. А если отказываешься, – обижаются страшно. Есть у них такое свойство души. Ха, Вова! Да ты, оказывается, наблюдательный тип!
– Что орешь? Антоновна услышит, работу подкинет.
– Эх, Вова! – сказал Липатов. – Жалко тебя стало. Ты отказываешься, а они все равно дают! – Он запнулся и повернулся к Славке: – Слушай, тут у одной биксы скоро день рождения. Завалимся? Она мне все уши прожужжала: «Найди мне добренького интеллектуала». Я думаю, ты ей подойдешь. Ну как, кутнем у нее?
Славка не раз слышал от грузчиков, что с Липатовым надо быть поосторожней, но от такого предложения отказаться не мог.
– А что? Кутнем! Только вот…
– Финансы скоро будут. На днях пойдет ВЭФ-12. Штук двести лежит – всем хватит. А девочка – блеск. Пару рюмок вмажет, на стол залезет во французском купальнике и давай цыганочку с заходом плясать. А голосина у нее – ну жуть. Как зыкнет, аж мурашки по коже. Ну и ножки, грудь и все дела у нее – во! Я бы женился, если бы она одна была на белом свете, но ведь их только в ГУМе несколько тысяч.
Славка, представив себе «цыганочку» на столе, задумался, но Липатов успокоил его:
– Да ты не бойся! Она же не уличная девка. Просто баба веселая. Так что решай, пока не поздно.
– А что решать? Решили – поедем! – сказал Славка хладнокровно, потому что очень хотелось кутнуть с липатовскими девчонками! Черт с ней – с этой «десяткой» на подарок, со временем, с матанализом. Ну их, всех советчиков и благожелателей. Хочется кутнуть! Хочется посмотреть «цыганочку» на столе! Хочется!! Время бы поскорее бежало, а все остальное – чепуха.
Славка привез пятьдесят приемников ВЭФ-12 в секцию, подрулил тележку к прилавку и, замечая, как трясутся руки, выгрузил товар.
– Все! – выдохнул пожилой, небольшого роста плотный продавец, но это было не все.
Еще нужно было незаметно для очереди попросить у него чек. Да-да! Нужно подойти поближе и сказать: «Михалыч, надо!» И он сделает. Он своим не отказывает. Конечно, если не борзеешь. А Славка не борзел. Он же не виноват, что эти двое захомутали его у лифтов: «Из Сибири мы! Детям на свадьбу. Не обидим. Только сделайте!»
Ну кто борзеет-то?!
– Славка, поехали! – позвал Аркашка. – Что копаешься!
Раздвинув в стороны непослушную толпу, он подхватил тележку, от которой никак не мог оторваться Славка, взвизгнул:
– Осторожно! Ошпарю!! – и вырвался на линию.
– Ну как, взял? – спросил Аркашка. – Все ол-райт?
– Нет, не получилось. Да ладно, ну их!
– Дубина ты! Они же к тебе, как к человеку. А Михалыч даст. Это же два червонца, как минимум. Иди, чудо!
Они остановились.
– Иди, тебе говорят. Ну хочешь, я сделаю? Хотя нет, сам привыкай, мне надо в спорттовары: там тренировочные дают.
– А тележку куда?
– В секции у стенки поставь. У лифтов встретимся. Только без меня на склад не суйся.
Славка остался один. Тележка, как друг-собачка, терлась о ноги. Хотелось поскорее в склад. Хотелось подвальной тишины.
– Дорогу!! – услышал он истошный голос, и высокий металлический ящик промчался мимо, как мощный рефрижератор. – Дорогу!
Славка вновь оказался в секции радиотоваров. Жизнь там наладилась: успокоились люди, затих гул сомнений и переживаний, перестали пищать дети, которых почему-то надо обязательно брать на такие дела, и только неуправляемая энергия спин и животов дергала тело очереди взад и вперед, вправо и влево.
– Михалыч, – выдохнул осторожно Славка, пробравшись к продавцу. – Михалыч, ты это… дело тут такое. Свадьба, короче. Надо. Я сделаю.
«Михалыч» смотрел на него строгими, все понимающими глазами и молчал. Славка подумал, что «пролетел», что этот вредный старик «зажал», что зря его все хвалили. Он уже собрался уходить, но вдруг кто-то сзади по-свойски толкнул его, подавая продавцу пачку чеков:
– Спасибо, Петр Иванович! – молвил слово «Михалыч». – Я успею. Тут всего-то… А больше не будет? Жаль, такой товар!
Быстрым росчерком он стал расписывать чеки, а Славка, понимая, что у лифтов уже бесится, как рыба на сковородке, недовольный Аркашка, жался к прилавку и не мог сдвинуться с места.
Наконец, «Михалыч» выпрямился и махнул рукой:
– Ну, Коля, начали!
Затем каким-то неуловимым движением он подался вперед, сунул в мокрую Славкину ладонь чек, шепнул с усмешкой: «Держи, жених!» – и круто развернулся.
– Начали, Коля!
Славка вылетел из секции.
– Тележка где? – остудил его Аркашка с кульком в руке.
– Забыл! Я сейчас. Только чек отнесу. Пусть сами покупают.
– Ты что, чокнулся?! Зачем чек? Возьми приемник и сдай его им.
– Да какая разница?
– Одна дает – другая дразнится! За чек тебе пятерку кинут, а за приемник четвертак можешь шибануть. У тебя денег с собой нет?
– Пятнадцать рублей.
– На тебе сотню. В обед пивом угостишь. Да не вздумай у лифтов сдавать!
– А где же?
– Помнишь, я рассказывал про дворик? Туда и веди клиентов.
– Я у лифтов подожду. И не жалей их. У них денег больше, чем у тебя волос на голове. А если застукают дяди в синих фуражках, сунь им червонец. Они тоже любят хлеб с маслом.
– Ты серьезно?
– Не серьезно только дети родятся серьезные, понял? Ну ладно, это я так, на всякий случай. Разведка донесла, что их сегодня не будет. И вообще, это тема следующего урока.
Аркашка сиял. Толстый, с черными густыми кудряшками, розовыми щеками, с маленькими ушами, он весь дергался в довольной улыбке, и дергались капельки пота на большом лбу с одной крупной морщиной, и бесился сверток с тренировочным костюмом, и блестели голубые веселые глаза, глубоко забравшиеся в тень длинных ресниц…
– Ну что стоишь? Дуй в темпе вальса, а то Антоновна вякать будет. Подожди, я тебе сумку дам.
У него было все!
«Ну, Аркашка, ну, молодец!» – подумал Славка, исполняя в темпе вальса танец неугомонного боксера: конечно же вне очереди сунул он кассирше чек с деньгами, побежал в контроль, получил приемник и, лавируя между посетителями и покупателями ГУМа, помчался к лифту.
Там, в заводи гумовских нервных рек, два пожилых человека мирно обсуждали свои проблемы. Кивком головы Славка позвал их за собой и вышел из ГУМа. По забитому машинами переулку гулял холодок, на крышах зданий лежал снег, около дворика, где должна была состояться процедура передачи приемника, «дядек» в синих фуражках не оказалось. Он смело повел туда клиентов-сибиряков.
– Все нормально? – спросила женщина. – Работает?
Черты ее спокойного лица под нутриевой шапкой не были суровыми, жесткими, опаленными сибирскими ветрами и морозами, но Славке почему-то показалось, что это самая настоящая сибирячка.
– Сколько мы тебе должны? – спросил мужчина.
– Вы не беспокойтесь, мы не обидим, – мягко улыбнулась его спутница. – Дочку замуж выдаем, вот и прилетели за подарками.
– Пенсионеры, одно слово. Делать дома нечего – катаемся. Ну, сколько мы тебе должны?
– Приемник стоит девяносто два рубля пятьдесят копеек, – сказал Славка, потому что, еще выходя из ГУМа, решил навара с них не брать. – Больше не надо.
– Понимаем, – пробасил мужчина, доставая деньги, а Славка печально вздохнул, вспомнив, что нужно рассчитаться с «Михалычем», угостить Аркашку пивом, найти лишний червонец на липатовскую танцовщицу. Разгоряченный беготней и азартом, он понял, что сделал что-то не так. Но было поздно.
– На, держи! – сказал сибиряк, сунув ему в руку несколько двадцатипятирублевых бумажек.
– Большое вам спасибо! – улыбнулась женщина, а Славка буркнул им что-то невнятное и поспешил в ГУМ, даже не пересчитав деньги.
«А что их считать, все ясно. Сто рублей. Хоть семь пятьдесят накинули – и то хорошо, – думал он, освобождаясь от страха и неловкости. – Пятерку дам Михалычу, трояк – на пиво, а на Вовкину биксу свой червонец потрачу!»
– Ну как, ол-райт? Пару чириков хапнул? – спросил Аркашка.
– Да нет, – скромно ответил Славка, доставая из кармана халата деньги. – На вот твои сто рублей. Спасибо!
Но вдруг они оба застыли в счастливой улыбке: у Славки в руке были пять двадцатипятирублевых бумажек!
– О! – причмокнул Аркашка. – Навар хороший. Тридцать три рублика – хвалю! Так и надо, Славка! Если они хотят иметь все, пусть обращаются к нам – найдем. А не найдем – достанем!
Остаток дня Славка провел, как в тумане. Грузчики наперебой хвалили его и радовались успеху начинающего грузчика, а пиво, легким кружением увлекавшее мысли в приятное, отогнало прочь страх, который преследовал Славку все это время.
Он чуть было не рванулся в секцию, чтобы рассчитаться с Михалычем, но Липатов отговорил:
– Не любит он эти дела. Лучше не суйся – больше никогда не даст. А деньги скоро пригодятся. В субботу пойдем к девочкам. Или уже раздумал?
– С чего это ты взял?! – гордо ответил Славка и решил в этот пивной миг потратить на липатовскую девчонку целых два «сибирских» червонца, жалея лишь о том, что так редко приезжают в столицу жители богатого края.
Но на следующий день Липатов не вышел на работу.
– Загулял! – сказал Аркашка перед обедом, когда стало ясно, что автор будущей поэмы о будущем директоре не придет.
– Может, заболел, – предположил Славка, понимая, что планы кутнуть с девчонками переносятся куда-то в будущее.
– Заболел! – усмехнулся Аркашка. – Да в нем ни одна болезнь не задержится. Негде потому что. Гудит поэт!
– И еще как гудит, – согласился Мялкин. – Говорил ему, отдай деньги матери – не послушался. Теперь спустит за неделю кусков пять и придет на склад страшнее атомной войны.
Славка загрустил, однако дни без Липатова побежали быстрее, а ночи – спокойнее. Не снились продавщицы в купальниках на столах, не лезли в голову тосты в честь прелестных танцовщиц, не чудились фантастические картины.