Прошло три гумовских дня. Славка успокаивался. И отдыхал. От учебы и «опознания», от поездки в Таганрог и хлопот в отделе кадров, где нужно было объяснить со всеми подробностями, почему он оказался в ГУМе, от железной и звонкой тележки, на которой грузчики склада радиотоваров возили продукцию.

В первый день Славка нагрузил тележку «Соколами» и «Альпинистами», поднял ее в лифте на первый этаж, подкатил к линии и застыл на месте. Народу кругом – больше, чем на пляже. Только там все лежат нежатся, а здесь – куда-то бегут, несутся, спешат. Никогда раньше он не видел в ГУМе столько людей: они как будто специально съехались посмотреть на него со всего света.

«Как же проехать в секцию?» – чуть не спросил он пробегавшую мимо женщину, но за спиной вдруг раздался голос Володи Липатова:

– Осторожно! Ошпарю!!

Толпа – резко в стороны. Славка – туда же, а Липатов толкнул тележку и спокойно сказал.

– Ты их не бойся. Пусть бегут перед рабочим классом. Поехали. Осторожно! Ошпарю!!

Гумовский люд шарахался от него, как от прокаженного, а он, гордый и важный, круто повернул вправо, в секцию, бросил новичку: «Разгружай!», а сам куда-то пропал.

Это был худой парень с грубоватым голосом и не злым вытянутым лицом. Задорные глаза его имели привычку смотреть на молоденьких девочек, беспечный вихор пшеничных волос днем можно было видеть на всех гумовских линиях, этажах и подвалах, а вечером – в «моторе», который вез его с очередной подружкой жизни куда-нибудь на окраину Москвы. Подружек он любил, жил напропалую, радовался, что выпала ему такая удача – жить напропалую… но была у него одна странность, явно не гумовского свойства: он писал стихи и нередко гордился этой своей «исключительностью». Уже в конце первого дня работы Славка услышал от него:

– Я скоро уйду отсюда. Вот диплом принесут и уйду.

– Какой диплом? – удивился молодой грузчик. – Ты же год назад из армии пришел.

– Причем тут армия! Мне безо всякой армии принесут диплом. За пять колов. Ну может чуть побольше, какая разница.

– Как это принесут?

– Как в ресторане первое-второе-третье приносят и десерт.

– Болтовня это все, – убежденно сказал Славка. – Такие вещи не продаются.

– Маленький ты еще, – усмехнулся Липатов и, немного подумав, добавил: – Да я пишу. А диплом мне нужен, чтобы всяких олухов на место ставить.

* * *

Начинался четвертый день работы в ГУМе. У входа в подвал Славка встретил Аркашку Швейцера. Улыбающийся толстяк с крупным носом и мягкими надутыми губами крепко пожал его руку, отечески похлопал по плечу и подтолкнул вперед.

– Пошли, паря! Чего встал?

– Я иду, – ответил Славка, предъявляя милиционеру пропуск.

– Ты что такой кислый? Девочка пятки показала? А ты не грусти, еще найдем! – затараторил Аркашка, жадно осматривая закоулки гумовского подвала. – Вон хотя бы в «галантерешке»! Такой кадр есть – откат! Да они у нас все ручные – одно слово: отдел культтоваров. С какой стороны не посмотришь, такой культурненький товар – у-у!

Славка не успел ответить – они вошли в склад.

– Привет начальству! – крикнул Аркашка.

– Доброе утро, ребята! – ответила завскладом, записывая что-то в общую тетрадь.

– Никого! Приперлись! – сокрушенно качнул головой Аркашка и, сбросив с плеч пальто, остановился в центре небольшого закутка, который грузчики отгородили в углу склада двумя канцелярскими шкафами. Здесь был однотумбовый стол, три стула, фанерный ящик и две фотографии зарубежных актрис.

В коричневой банлоновой рубашке, румяный Аркашка выглядел, как старый дряхлеющий штангист: крепкая литая спина, круглый плотный живот, покатые плечи. Но голубые глаза, сияющие азартом, озорством и невинностью, говорили, что ему еще очень далеко до того возраста, когда начинают дряхлеть штангисты. Он был ухарь и задавака, не мог не хвалиться, любил мороженое, конфеты и мелкое жульничество в «подкидного дурачка», наслаждался трепом с гумовскими продавщицами и ко всему прочему утверждал, что он боксер – кандидат в мастера спорта!

Погладив живот, он сел, обиженно вздохнул и потянулся.

– Здорово, мужики! – мягким тенорком поздоровался Володя Мялкин, поставил на стул портфель и стал медленно раздеваться.

Это был единственный из трех грузчиков (была еще женщина, но она не в счет, она – женщина!) склада радиотоваров, который ничего на себя не наговорил и ничем не похвалился. Он даже в планах (а о чем говорить грузчикам ГУМа, когда год только начался, а товара в секциях никакого!) был настолько реален и обычен, что, казалось, он не загадывает лет на пять вперед, а вспоминает давно минувшие времена. «Через три с половиной года закончу техникум и уйду в маленький магазин. Сначала завсекцией, а потом, смотришь, и директором стану», – говорил он певучим голосом.

Ростом он был ниже Швейцера и Липатова, но держался гордо, как будто до директорского кресла ему осталось шаг шагнуть.

– Принес? – спросил Аркашка вместо приветствия.

Мялкин повесил на вешалку пиджак, пальто, сунул одежду в шкаф и выдохнул:

– Ну и погодка сегодня! Продолжим?

– Нет уж! – осадил его Аркашка. – Беги! Там есть. И скажи спасибо, что вчера учебой отвертелся. Беги-беги! Меня два раза обували, я бегал! И ты беги.

Мялкин сделал хорошую мину (мол, я думал поиграть лучше сначала) и, медленно облачаясь в синий, недавно выглаженный халат, пробурчал:

– Схожу-схожу. Тебе прямо невтерпеж…

Он уже готов был идти в гастроном за пивом, как вдруг раздался властный голос завскладом:

– Ребята!

– Идем, Евгения Антоновна! – охотно отозвался Мялкин и засеменил короткими ножками к начальству.

– Вот старая кляча! – обиделся Аркашка, нехотя приподнимаясь со стула.

Они подошли к столику у входа в склад.

– Липатов не явился? – спросила Евгения Антоновна, улыбаясь.

– Придет! – ответил радостный Мялкин, с деловым видом разглядывая бумаги на столе.

Славка и Аркашка стояли, понурив головы. Они совсем не хотели замечать, что на заведующей новая блузка, что ее зам (дамочка маленькая, плотная, порой, крикливая не в меру) вся благоухает, замазанная дефицитной косметикой, что Галина Котова (у этой крепкой женщины – пятого грузчика склада, была своя косметика – сын студент) сегодня необычайно веселая. Они не замечали женские радости, они думали о пиве.

А Евгения Антоновна, отложив тетрадь, рассмеялась.

– Девочки, ну вы посмотрите на них! Прямо три богатыря!

Грузчики насупились – ничего хорошего от таких слов они не ждали.

– А где же Липатов? Время уже пошло: девять часов одна минута!

– Нет, Евгения Антоновна! – громыхнул дверьми Липатов, и все увидели его худое, строгое, осунувшееся лицо с усталыми от бессонной ночи глазами. – Ровно девять ноль-ноль! Я никогда не опаздываю. Что это у вас за сборище? – спросил он и, не дожидаясь ответа, смело застучал по бетонному полу английскими «корами» фирмы «Лотос».

– Подожди, Володя! – остановила его заведующая. – Успеешь переодеться. Я вот что хотела сказать: теперь нужно расписываться в тетради за приход и уход. Приказ директора, поняли?

– Дисциплина – прежде всего! – провозгласил Липатов и первый поставил свою роспись.

– Можно идти? – нетерпеливо мотнул черными кудряшками Аркашка.

– Да. Только сначала освободите место для «Ригонды». Вон в том углу. Вам Лидия Семеновна покажет.

– У-у! – заскулил Аркашка.

– Не ной, Арик! – пригрозила пальцем Лидия Семеновна. – Пошли, ребята, покажу, что надо сделать.

– Ах, Лида-Лидочка, мы были б счастливы. Но не гони же ты своих коней! – пропел Липатов, устремляясь по узкому коридору между стопками приемников разных марок в апартаменты грузчиков.

Лидия Семеновна прокатилась по складу шариком, не обращая внимания на липатовскую серенаду, показала, что надо переставить из одного угла в другой, чтобы освободить площадь для партии «Ригонды».

– Сделаем! – заверил Мялкин и степенно нахмурил брови, как перед тяжкой битвой.

Пока он хмурил брови, Аркашка и Славка взялись за дело.

Аркашка в работе был хорош! Сколько злости, сколько страсти, сколько пота бросал он вокруг себя, урча, рыча и подгоняя напарника нервным, веселым «Темпо! Темпо!». Что-то дерзкое, непокорное, яростное было в этом хитровато-добродушном толстяке, когда он работал.

«Ну и лошадь! – успел подумать Славка до того, как кинул последнюю коробку. – Силы у него хоть отбавляй. Может, он и боксом занимался когда-то».

Работа, однако, закончилась. Аркашка, не обращая внимания на Мялкина с засученными рукавами и на Липатова, подошедшего к месту событий, побежал на свой стул. Вид у него был счастливый, как у ребенка.

– Садитесь, господа! – пригласил он коллег по гумпогрузу, но Мялкину строго напомнил. – А ты дуй за пивом. Сколько можно ждать!

– Да не ори ты! Антоновна услышит, опять работу подкинет.

Мялкину не хотелось бежать за пивом, но Аркашка был парень хваткий.

– Пошел я! – отчаялся Мялкин, и на складе воцарилась деловая обстановка.

«Бракеры» (у них была отдельная – смежная, правда, – комната со стеллажами вдоль стен) носили из склада радиолы «Урал», разбраковывали их, упаковывали в коробки и возвращали на место. «Складское управление» обсуждало мировые женские проблемы. Евгения Антоновна при этом что-то записывала авторучкой фирмы «Паркер» в амбарную книгу. А три грузчика играли в «подкидного» и ждали пива.

Еще был на складе паук. Он плел паутину в противоположном от грузчиков углу в надежде полакомиться какой-нибудь гумовской мухой, но мух в ГУМе не было! Совсем недавно во всем подвальном царстве их травили с таким старанием, что даже старожилы самого большого универмага удивлялись: «С чего бы такое рвение?!» Но, видимо, пауку не известны людские страсти и заботы: он сам уцелел в этой бойне-травле и надеялся, что и мухам удастся спастись. Стал бы он обзаводиться хозяйством, не имея надежд!..

Наконец, Мялкин принес пиво. Липатов правильно понял его задержку.

– Ну как, будут? – спросил он.

– Нет! – обиженный Мялкин мягко, по-женски, присел на стул и достал из матерчатой сумки четыре бутылки. – Придется ждать конца месяца.

– А я говорю – будут! – счастливо рыкнул Аркашка и глотнул из горлышка. – Завтра. У фонтана на втором этаже. Ровно в семь тридцать приходите. Будет.

Ему не поверили, увлеклись пивом. Славка, не понимая, о чем говорят, взгрустнул.

– А ты почему нос повесил? – спросил Липатов, пряча пустую бутылку в сумку будущего директора.

– Я не повесил, – опешил Славка, с трудом привыкая к гумовским разговорам.

– Радоваться надо, чудак! – вздохнул Мялкин. – Сейчас бы к экзаменам готовился, а тут пиво пьешь на халяву. Мне вчера еле-еле «трояк» поставила по высшей математике. Да еще обижается: «Как вы можете так относиться к математике?» А вот так и могу. Мне не в ученые идти.

– Да, математика – вещь сложная, – согласился Славка, вспоминая, какое наслаждение он испытывал на лекциях по матанализу. Не все было понятно, не все укладывалось в голове, но дух познания, которым наполнен был воздух аудитории, завораживал его. Это был совсем не тот дух, который витал на складе радиотоваров. – Да, математика – вещь сложная!

– Нужна она мне! Мне бы только…

– Директором ты станешь, не волнуйся! – перебил Мялкина Липатов. – Там большого ума не надо. А ты, Славка, не переживай. Девочек в ГУМе всем хватит. Оденешься, найдешь телочку и будешь ее посасывать, пока не надоест.

– И я ему говорю! Не верит! – взволновался Аркашка. – Деньжат припасешь и учиться пойдешь, как человек.

– Это точно! – сказал Мялкин тоном русской бабки-сказочницы. – Деньжат прикопить здесь можно.

Славке очень хотелось одеться и прикопить денег, но как это сделать на восемьдесят рублей в месяц, он не знал. А спрашивать было неудобно. Аркашка в рубашке фирмы «Тиклас» разошелся.

– Смотри – фирма! – показал он на свой живот. – Это же все, что придумало образованное человечество в шестьдесят восьмом году себе на пузо! Лучшего нет! Ха-ха! За нее мне любой грузин отстегнет сорок пять колов! Смотри: не мнется, легко стирается, а видок! Это же не твоя хлопчатобумажная дерюга. Я ее постираю, когда надоест, в целлофановый пакет суну и сдам какому-нибудь толстому додику за полтора номинала. Понятно?! А «коры»! Ну посмотри на свои тупорылые закорюки! Вот у меня – Англия, «Лотос»! А дома югославские лежат – вообще отпад. Ладно, ты не волнуйся. Оденешься еще. А потом вместе учиться пойдем.

– А я бы на твоем месте здесь остался, – лениво пожал плечами Мялкин. – Перевелся бы в «Плешку» на вечерний. Поди плохо! Стаж в торговле идет, и учиться можно. Я, например, через два года могу завсекцией стать. А ты как думал?

– Оставайся, Славка! – подытожил Липатов. – Здесь – рай! Хоть и в подвале, а рай.

– А «сетка» завтра будет! – вспомнил Аркашка. – Придете?

Мялкин, раздавая карты, увернулся от прямого ответа: «Мне завтра дочку в ясли вести». Липатов поиграл дрожащими ресницами и в сладостной печали произнес: «Меня в такую рань от себя не отпускают!»

– А ты, Славка? – спросил Аркашка.

– Да я даже не знаю, – промямлил новичок, не зная, о какой сетке речь.

– Я буду там в семь тридцать. Не опаздывай. А «сетка» будет точно – мои люди меня не накалывают.

Игра между тем началась.

Славка в этот день играл слабо – не давала покоя аркашкина «сетка». Что это такое? Почему нужно переться в ГУМ на целых полтора часа раньше? Он не знал. И это мешало думать. Уже до обеда у него появилась прекрасная возможность подняться в гастроном за пивом, но вдруг стал выручать «зевками» Аркашка, потом они разгружали партию «Ригонды», подавали в секцию «мелочевку», бегали по линиям и этажам, толкались в очередях, дышали воздухом на проезде Сапунова, и день кончился.

На следующее утро в семь тридцать две Славка стоял на второй линии у секции, где торговали чулками, носками и шапочками, длинная, взбухшая, как река весной, очередь возбужденно трепыхалась женскими красными лицами, а он смотрел на этот страстный, довольно-таки оригинальный танец, не понимая, что ему здесь делать.

– Славка, жми сюда! – услышал он истошный голос Аркашки, который с шарфом у носа и шапкой набекрень трепыхался, как псих, между двумя разъяренными покупательницами и звал его руками, глазами и вспотевшим носом. – Иди, тебе говорят!

Женщины попытались протестовать, но он их быстро урезонил.

– Я занимал для него! Когда-когда! Вчера! Становись!

Дергаясь всеми дергающимися частями тела, он пропихнул Славку между собой и рыхлой, но упрямой женщиной, которая, однако, вскоре перестала сопротивляться, потому что до кассы оставалось несколько секунд.

– Пять пар! – крикнул Аркашка кассирше и позаботился о коллеге: – Ему тоже пять!

Очередь тут же отнесла их к продавцу – молоденькой девушке, преданно улыбающейся всем подряд.

– Алена, привет! Мне пять! 23-й, какой же еще! И моему товарищу – тоже 23-й! Это наше молодое пополнение.

Алена успела окинуть его внимательным, быстрым взглядом, и их вышвырнули из очереди.

Аркашка тут же резко набрал скорость и на ходу объясняя суть дела, побежал в секцию «Мужская одежда», где должны были «выкинуть декроновые костюмы». Но «тревога» оказалась ложной. Взволнованный беготней и неудачей, Аркашка округлил губы и удивил Славку:

– А тебя, я вижу, не проймешь. Не гумовской ты породы человек. Так и уйдешь отсюда в своих тупорылых закорюках. Хотя ГУМ есть ГУМ, и никто не знает, что он с тобой сделает через два-три месяца.

Это было странно – слышать от него такое откровение, но Славка не стал его переубеждать, да и не успел бы.

– Ну, Милка! Ну, болтушка! – Аркашка быстро «сменил пластинку». – А ты почему стоишь со свертком, как бедный родственник? У тебя даже портфеля нет! Ха, студент!

– Хорошие не попадаются.

– И не попадутся! Товар – не рыба какая-нибудь чокнутая. Ладно, кидай пока в мой. Не бойся, после работы отдам. Кидай!

Славка испугался. «Сеткой» оказались женские чулки в дырочку. Он угрохал на них последние деньги, но куда они ему – парню метр восемьдесят ростом и весом в восемьдесят килограммов!

– Вообще-то они мне вроде не нужны, – стараясь не показывать свой страх, сказал он.

– Ну ты даешь! Женщинам бы своим толкнул, – пожал плечами Аркашка, тоже скрывая свои чувства.

– Да ну их! – отмахнулся Славка, представив, как он толкает обеими руками не нужную ему «сетку» своим женщинам. Их у него было немного: тетушки, мамины подруги, соседки, бывшие одноклассницы, и он был не уверен, что такие чулки им нужны.

– Дурак ты! – сказал Аркашка. – Ну хочешь, давай мне «сетку».

– Бери!

– Деньги сейчас отдать?

– Угу.

– На держи! А вообще-то ты зря. Ну ничего, все мы такие были. Хочешь пивка? Угощаю! – Аркашка порозовел от двойной удачи, эта розовость ему была к лицу. – Ты куришь? Я тоже не курю. Я же почти мастак. Двух соревнований не хватило, точно говорю! – гудел он, входя в бесконечный разговорный клинч, где, однако, один вел бой.

«Опять! Ну и мастер же он врать. Боксер с таким пузом – да кто поверит!» – Славка не любил, когда люди хвалили себя, но, как ни странно, Аркашку слушал без злости. Хорошо болтал грузчик!

– …Я ему во втором раунде по макитре врезал – он на канаты. Но не упал, представь?! А глазки, вижу, у него поплыли. Я вперед. Судья, конечно, зевнул: котенок был в грогги. Но это не мои проблемы. Я хуком слева заваливаю его на пол и… Ему – глубокий нокаут и умеренный режим на полгода, а мне – кандидата в мастера! Хочешь покажу?

– Чего?

– Ну вот смотри: входишь в клинч и удар по корпусу. А потом тут же в челюсть. Одним ударом – корпус-челюсть. Р-раз и противник на полу. Да после такого удара он уже и не противник.

Показывал он свой «коронный» здорово! «Кто-нибудь из друзей боксом занимался, вот и нахватался верхушек», – подумал Славка, но буквально через несколько секунд Аркашка показал, что апперкотом он владеет отлично.

Они врезались в толпу у мужской обуви. Розовощекий толстяк шел впереди, бесцеремонно разгребая вправо-влево мужчин, женщин, стариков и детей. Вдруг – стоп: огромный дядька, полторы Аркашки во всех измерениях, остановил его планомерную поступь.

– Куда прешь, козява? – дохнуло на грузчиков силой и здоровьем.

Моментально оценив обстановку, а может быть и не оценивая ее – инстинктивно, Аркашка продемонстрировал на великане свой замечательный удар. Мужчина, явно не соображая, откуда на него свалилось несчастье, медленно присел и поднял вверх глаза с устало-тоскливыми прожилками. Пока люди в толпе терялись в догадках: «Что он там нашел, такой детина?», грузчики были уже в подвале.

– А потом я работал с французом, – продолжал Аркашка, как ни в чем не бывало. – Рабочая делегация из Франции приезжала. Перед боем мне тренер сказал: «Свои штучки брось. Карате забудь! А то накажу – рад не будешь». Ладно, говорю, забуду. А на французика посмотрел – мама ты моя родная! Каланча какая-то тонконогая, а не боксер!

– А что за карате?

– Борьба такая у японцев. Сильная вещь. Я тебе об этом расскажу еще, серый ты человек. Мне двоюродный брат книжку из Японии привез. Страшная редкость. А я ее, дурак, тренеру показал!

– Ну и что?

– Чудак, там же полкниги – анатомия. Показаны узловые точки тела. Зная их, любой может правильным – не сильным, но точным, резким – ударом вывести человека из строя на несколько секунд. Не веришь? Ну вот, смотри, я беру здесь твою руку и р-раз! Ну как?

– Больно! – Аркашка сжал руку где-то повыше запястья, и она онемела!

– Короче: смотрю я на французика и соображаю, когда его уложить, чтобы эффектно было, чтобы хлопали. – Аркашку невозможно было остановить. Он говорил взахлеб, будто боялся, что кто-то вот-вот оторвет ему язык. – А он – два мосла и ложка крови – делает вид, что сопротивляется. Ну, думаю, и дерзость! Ему в баскет гонять, а он полутяж позорит. В общем, дал бы я ему, но вдруг… хоп, и нет меня!

– Как это? – Славка устал от Аркашкиной трескотни. Когда он врет, когда говорит правду? Удар у него хороший, и руку он сжал так, что до сих пор болит, но живот! Живот, фигура и язык его были до того толсты, что никакой фантазии не хватало представить его на ринге!

– А так! Очнулся в больнице, представь!

– Да ты что?

– Лежу в больнице. Все вокруг светлое, но не ясное. Французы давно улетели к своим девочкам и капиталистам, июль заканчивается, мне носят манную кашу с маминой икрой и жиденькие супы. Как он мне врезал! Страшное дело!! Прямым встречным в «переносицу». Ему, естественно, овации и внимание толпы, а мне два месяца в больнице. С боксом крышка, в МИФИ экзамены пропустил, лето из жизни вычеркнул. Короче, этот рабочий француз сделал для международного рабочего движения очень большое дело – он дал ему Аркашку Швейцера! Ха-ха!

– А МИФИ-то при чем?

– Ну ты даешь! Я же школу закончил с серебрянкой медалью. Хотел в МИФИ поступать, вернее – мама хотела. Мне-то все равно, а ей престиж нужен, овации. Как мне в боксе. Но на этот раз нас врачи развели по углам. Говорят, нужно годик отдохнуть, не напрягаться. Сотрясение мозга. Я и отдыхал, пока не надоело. А потом сюда пришел. Деньги, понимаешь, нужны – как аплодисменты. Без них скучно жить.

– В МИФИ готовишься? – спросил Славка, поймав себя на том, что почти полностью поверил Аркашке.

– МИФИ – это не проблема для белого человека. Надо будет – поступлю, а не поступлю, так подготовлюсь. Жалко, боксом нельзя заниматься: давление почему-то стало повышаться. Так что до лета буду терзать мешочников и толстосумов, которым не нужны мои удары, зато нужны мои товары. Ха-ха! А ты ничего, крепкий парень. Чем занимаешься?

– Сейчас уже ничем, некогда, – неохотно ответил Славка.

– Ха! Несостоявшиеся ветераны! Ладно, мы еще поработаем. Жалко ты старый, а то бы я тебя к тренеру отвел.

Они стояли у склада. По подвалу гулял ветерок. Пахло гарью – только что пропыхтели две машины. Было около девяти часов. Разговор угасал, но Аркашка не мог стоять без дела.

– Ну-ка, покажи бицепс? – сказал он, а когда Славка согнул руку, потрогал ее и причмокнул: – Ничего. А вот мой.

Сбросив пальто с плеча, он напряг бицепс.

– Ну как?

– Ничего, – равнодушно сказал Славка, хотя у Аркашки бицепс был около сорока сантиметров и твердый как камень.

– Ничего – пирожки без теста и без мяса! Ты теперь потрогай. Теперь – как молоко. В расслабленном состоянии мышцы должны быть жиденькими, понимаешь? А теперь – камень. Сила и скорость, пойми! А у тебя?!

– У меня вроде тоже ничего…

– У тебя все мышцы закрепощены. Кувалда ты, ха!

Славка не согласился с этим приговором, но подошла завскладом:

– Здравствуйте, ребята! Что это вы так рано?

– Здрасте! А мы теперь всегда так будем! – заявил Аркашка. – Придем пораньше – распишемся, уйдем попозже – опять распишемся, а в перерывах между этой писаниной можем и поработать. Нет, честно!

– Ну и язык у тебя! – улыбнулась Евгения Антоновна, открывая склад.

Работы в этот день было мало. Грузчики навели порядок в закутке и сели играть в «дурачка». Аркашка сиял. Липатов же и Мялкин были явно недовольны. На обед они ушли хмурые.

– Не поверили, додики! – хохотнул довольный боксер. – А я ясно сказал: «Будет „сетка“». Ходи, у меня козырей нет.

Проиграв три партии, он вдруг бросил карты и, нервно позевывая, сказал:

– Ладно, пиво с меня. Везет тебе, Славка! Почти, как мне в деньгах, ха. Ну ладно… а дело одно можешь сделать?

– На два миллиона с подкопом?

– Да нет. Ты просто здесь сиди и все. Ну пройдись разок по складу, как будто мы на месте. Не хочу, чтобы Антоновна ныла лишний раз. Если, конечно, спросит, скажешь, что вышел на минутку, понял?

Славка задумался. Натворит что-нибудь толстый боксер.

– Да это… я даже не знаю, – промычал он, но этого Аркашке хватило.

– Ол-райт, Славка! А потом пообедаем! – крикнул он, схватил портфель, легким шагом вырулил из склада, столкнувшись у входа с Липатовым и Мялкиным.

– «Сетку» помчался сдавать? – спросил Славку грустный поэт.

– Не знаю. Он не сказал.

– А ты сколько взял? – поинтересовался Мялкин и, не дожидаясь ответа, тяжко вздохнул: – С женой на день рождения идем. Одну пару во-от так надо. Может, дашь – рассчитаемся.

– А у меня ничего нет.

– Толкнул уже?! – восхитился Липатов. – Ну молодец!

– Аркашке я их отдал. Мне-то они зачем?

– Чего?! – закусил губу будущий директор.

– За сколько? – спросил Липатов.

– За восемнадцать пятьдесят, – сказал Славка и, чтобы они быстрее поверили, добавил: – Пять пар по три пятьдесят.

– Ну ты дурак! – сказал Мялкин. – Двадцатник Аркашке подарил.

– Тридцатник – с обедом! – грубо буркнул Липатов. – У меня их по червонцу девки просят. На коленях стоят – только принеси. Ну, Аркашка, ну, лихач! А ты зря так. Придет, потребуй свое. И не связывайся с ним больше. А свое – потребуй.

– Да зачем?

– Ну хочешь, мы ему скажем? – не отступал Липатов. – Совсем обнаглел – своих раздевать стал!

– Не надо! – сказал Славка. – Мне они не нужны. Давайте лучше в картишки поиграем. На пиво или так просто, а?

– Давай. Делать все равно нечего, – злой Липатов взял карты.