Баррикада за углом оказалась пуста. Пока казаки отдыхали, янычары покинули ее, перебравшись под защиту стен внутренней крепости. Пушка так и не понадобилась. В атаку пошли на рассвете, и когда миновали завал из телег, солнце уже начинало пригревать остывшие за ночь камни. На всякий случай казаки пробирались вперед не спеша, не желая терять товарищей в последних боях. А в том, что они последние, никто не сомневался, шутка ли, весь город в казачьих руках! Оставался последний рубеж – внутренняя крепость Ташкале. Так и не понадобившуюся пушку Осип велел пока держать рядом. Авось, еще пригодится.

Перед высокими стенами почти не оставалось свободного пространства, и казаки, собираясь, таились во дворах за высокими дувалами. Временные лагеря раскладывались у завитков узких улиц. Сотни готовили позиции перед завалами из кибиток и телег, оставленных ночью янычарами. Похоже, турки еще не потеряли централизованного командования – отходили разом, грамотно. А значит, и сдаваться не собирались. Впрочем, они хорошо знали – пощады не будет, а когда даже поднятые руки не гарантируют жизни, зачем их поднимать. Лучше уж умереть в бою, застолбив, таким образом, почетное место на том, мусульманском свете.

Осип Петров разместил штурмовиков в тени высоченного тутовника во дворе какого-то мелкого мастерового, занимающегося, судя по завалам высохших шкур, выделкой кож. Дерево оказалось таким высоченным и тенистым, что укрытия под ним хватило для всех оставшихся в живых казаков первых сотен, ворвавшихся в город. Из уст в уста передавалась команда Ивана Татаринова идти на приступ по сигналу рога. Остальные сотни подтягивали уже сослужившие верную службу дробины. Заново распутывали и связывали веревки с крюками на концах. Казаки Осипа чистили и заряжали самопалы, пистолеты свои и трофейные. Присев на корточки перед специальным камнем, служившим наждаком бывшему хозяину, поправляли затупившиеся клинки сабель. Другие заполняли лядунки и пороховницы новым запасом. Посланцы рассказывали, что Арадов готовит целых три телеги – последний запас пороха – к взрыву стен крепости. Казаки мысленно порадовались за товарища – жив станичник.

Все готовились к последнему и решительному штурму.

Красава с Васильком оставались вместе с ранеными в тылу войск, но братья девушки, готовясь к сражению, почему-то то и дело поглядывали в сторону уходящей в глубину города улицы.

Валуй наконец не выдержал:

– Что, думаешь, заявится?

Борзята, отложив заряженный пистолет, скривил рот в беззвучной усмешке:

– Даже не сомневаюсь.

И оба покосились на Космяту, зашивающего порвавшуюся на воротнике рубаху. Тот, как ни в чем не бывало, тянул толстую нитку и так был сосредоточен, что вызывал у братьев определенные подозрения. Оба видели, как шепталась о чем-то Красава с их другом утром перед расставанием, и теперь ожидали развития событий – свою сестру братья знали как облупленную. Впрочем, как и друга. И когда Космята кинул на колени зашитую рубаху и, натирая голую грудь ладошкой, сообщил, вроде ни к кому не обращаясь, что, похоже, Красава, вот неожиданность, заявилась, они не удивились.

– И где она? – скрывая улыбку, поинтересовался Валуй.

Космята выкинул руку в сторону заворачивающейся улицы:

– Да вон, кажись.

Повернувшись в указанном направлении, в первый момент никого не увидели. Несколько десятков казаков, рассевшихся вдоль стены, уходящей за поворот, занимались своими делами. Вдруг среди них мелькнул девичий платочек – девушка продвигалась мимо станичников с тяжелым бидоном воды в руках. Изредка останавливаясь, она наливала в протянутые кружки.

– Красава! – вскрикнули братья одновременно.

– Придумала-таки! – Валуй обреченно вздохнул и поднялся. – Нет, ну ты смотри. И как ее теперь отсюда выпроводить?

– Скажет, поди, что это ей атаман приказал казаков напоить.

– Не удивлюсь, если и правда, приказал, – влез Космята. – Я ее знаю, кого хочешь уболтает.

– Ты бы помолчал, знаток нашелся, – сорвалось у Валуя.

– Ага, всего-то пару часиков поболтали, и на те, – поддержал брата Борзята

– А чего я? – хотел возмутиться Космята, но, вглядевшись в неподвижные лица братьев, понял, что лучшее не перечить.

Поправляя платок и разливая по кружкам воду, девушка постепенно приближалась. Когда до нее оставался с десяток шагов, Борзята не удержался:

– Налила бы и нам, че ли, водички.

Девушка, вроде бы замешкавшись, вскинула слегка испуганный взгляд – знает кошка, где дел натворила, – но поинтересовалась безмятежно:

– И вы тут? Вот не знала.

И столько фальши было в словах не умеющей притворяться девушки, что сначала братья, а за ними и все соседние казаки из сотни непринужденно рассмеялись.

– Ну, и чаво ты собираешься делать? – просмеявшись, поинтересовался Борзята.

– Как что? – невинно улыбнулась Красава, принимая пустую кружку из рук казака. – Я уже делаю. Видишь, задание у меня – станичников напоить.

– Видать-то я вижу. Вот только непонятно, от кого такое задание получила и где Василька оставила? Он же слабый еще.

Девушка подала следующую полную кружку в подставленные ладони:

– От атамана какого-то. Не знаю его, имени не спрашивала. А Василек под присмотром наших лекарей – лекарня подошла, его и забрали, будут понемногу откармливать. Там и Дароня ваш с Милой. Он как узнал, что Василек наш братишка, так чуть не расцеловал его. Ну и меня тоже, – она скромно потупилась, зыркнув хитрым глазами на напрягшегося Космяту. – Так что зря вы на меня вдвоем набросились. Имею полное право здесь помогать. Я же не воевать пришла? – она сморщила невинную мордочку.

Братья дружно фыркнули, а Космята, натянув рубаху через голову, поднялся, расправляя пояс:

– Вот видите, все по кону[85]. Так что… – Он с видом победителя глянул на братьев. – Ну-ка, красавица, налей и мне водички, а то в горле чего-то пересохло.

Красава накренила почти пустой бидон над подставленной кружкой. Степанков склонил голову, и братья расслышали его приглушенный голос. Он интересовался, не хулиганил ли там Дароня. Девушка на это только разулы-балась. Ей явно была приятна легкая ревность Космяты.

Лукины переглянулись:

– Ну, ты хоть за нами к крепости не ходи, – Валуй взял девушку за локоть. – Ты нам живая нужна и здоровая.

– И не только нам, – Борзята покосился на Космяту, у которого вдруг вспыхнули кончики ушей.

Красава тоже опустила взгляд, но голос прозвучал твердо:

– Я и не собиралась пока. Но вот как только вы в крепость войдете, меня никто не удержит. Я этим бусурманам за все свои унижения отплачу.

– Да в уме ли ты, девка? – Борзята возмущенно вскинул руки. – Когда это бабы в войне воевали? Виданое ли дело?

Красава, опустив бидон на землю, уперла освободившуюся руку в бок:

– А тогда, когда вороги на наш Остров пришли, тогда и бабы воевать вышли, забыли, что ли? И эти, ногаи, не только с вами воевали, но и с нами, с бабами, Напомнить, как веревки нам на шеи бросали? И что, я теперь отомстить права не имею? Да за всех за нас, за казачек, за русских… что они в свои грязные гаремы утащили, да на утеху солдатам, да за вот это, – вскинув руку к шраму, она провела пальцем по бугристому шву, пересекающему лицо. – За свою молодость и красу погибшую… да я…

Внезапно Красава закрыла лицо руками. Казаки вокруг разом замолчали, опустив головы. Валуй, неуверенно шагнув вперед, приобнял девушку за плечи. Они тут же дрогнули. Девушка зарылась лицом в широкую грудь брата, рубаха начала быстро намокать. Борзята провел ладошкой по ее голове:

– Да ладно тебе. Что ж мы, не понимаем.

Космята взволнованным жеребцом толкался за спиной братьев, не решаясь прикоснуться к девушке у всех на виду. Красава громко всхлипнула.

Казаки, твердея лицами, отворачивались. Пахом Лешик с перевязанной левой рукой, Муратко Рынгач с повязкой на голове, Семка, пока целый, – все шевелили желваками на скулах, мысленно обещая стерве-турку верной гибели от казачьих сабель и пуль.

Два взрыва, прогремевшие почти одновременно, подняли на ноги рассевшихся вдоль стен станичников быстрее любой команды. А следом взвыл гулкий протяжный рог. Красава отпрянула, утирая ладошкой мокрые глаза. Казаки уже не смотрели на нее. Валуй коротко бросил: – Вперед не лезь, раненым помогай.

Она качнула головой:

– Добре. Я аккуратненько.

Казаки рванули к оружию. Не суетясь, но и не медленно, начали вооружаться: закидывали за спину самопалы, навешивали через голову или на пояс сабли, поправляли пистолеты, проверяли ножи: в рукопашном бою любое оружие пригодится. Осип Петров, выставив перед собой сразу два клинка, выскочил вперед:

– Казаки! Состряпаем лабец турку! Ура!

– Ура!.. – подхватили сотни голосов.

На бегу размахивая выхваченными саблями, станичники вылетели под стену, которая дымилась и проседала. Уже поднимались дробины, взлетали в небо веревки с крюками. Хрип, мат и первые стоны окутали крепость со всех сторон. Казаки наступали отовсюду. И не было в этот момент места на всем побережье Азовского моря и Дона, где янычары нашли бы спасение.

Из бойниц палили пушки, но, к счастью, обстрел велся неэффективно: казаки уже почти все грудились под самыми стенами. Янычары, быстро разобравшись в обстановке, схватились за ружья. Подтянули чаны с кипятком и булькающей смолой. Несладко пришлось станичникам. Да и где ее взять, сладкую жизнь на войне?

Грандиозный разлом пылил и дымился саженях в десяти от казаков Осипа Петрова. На ходу он махнул рукой, деля сотни примерно пополам. Первый отряд он сам повел на штурм по лестницам, второй же, оказавшийся под руководством Валуя, помчался к пролому в каменной стене.

Дыра лишь угадывалась за пыльной завесой, казаки, приближающиеся к ней, словно пропадали в густом облаке. Валуй, не медля, рванул вместе со всеми в пыль. И сразу задохнулся и закашлялся. Песок, висящий в воздухе, забил глаза и ноздри. Кое-как прикрываясь рукавами и пригнувшись, почти вслепую казаки взбирались на груды камня. А навстречу, толкаясь плечами, уже выскакивали янычары. Грозно ударила сталь о сталь. Вскипели выстрелы, и упали в пыль первые отважные головушки.

Валуй точно не помнил, сколько янычар он отправил на тот свет в этой последней битве, но по всему выходило – не меньше двух десятков. Примерно столько же раз он и сам мог попасть туда же, но Бог в который уже раз оказался милостив к атаману. Рубка закончилась вечером, когда плотная темнота опустилась за залитые кровью ступени и площадки внутренней крепости. Не находя живых янычар, казаки где стояли, там и падали, изнеможденные двухдневной битвой. Только атаманы еще находили в себе силы отдать последние распоряжения и выставить караулы.

С последними лучами закатного солнца крепость погрузилась в тревожное полусонное состояние, готовое в любой момент взорваться новыми схватками, если потребуется. Но все надеялись, что сражений больше не будет, хотя бы в эту первую победную ночь.

Иван Татаринов уже в полной темноте, подсвечивая факелом, в сопровождении нескольких атаманов обходил развалины крепости. Кругом вповалку лежали убитые и раненые, свои и чужие. По-хорошему, надо было бы распорядиться перенести всех болезных станичников в одно место, где уже работает лекарня, но кто сейчас в силе и здравии, чтобы выполнить приказ? Атаманы понимали, среди всех казаков вряд ли найдешь нынче ни разу не порезанных или без огнестрельных ранений. Сам Иван то и дело поправлял кровоточащую повязку на голове, не лучше выглядели и сопровождающие его атаманы. Вся надежда на своих лекарей да освобожденных пленников, привлеченных к переносу раненых.

Около некоторых побитых казаков хлопотали девушки-казачки. Невольно он обратил внимание на стройную станичницу со страшным шрамом через все лицо. Она перевязывала раненного в бедро воина. Тот крепился, а рука до немоты сжимала плечо девушки. Она морщилась, но терпела.

Атаман покачал головой, обращаясь к деду Черкашенину, с трудом ковылявшему позади:

– Что они с нашими девками делали, изверги.

Старик поднял слезящиеся глаза:

– Сегодня за все им отплатили. По заслугам…

– Нет, – не согласился атаман. – Не за все. Сколько еще одноверцев в Турции да в Крыму томятся… Вот бы и это бесовское гнездо разорить.

– Дойдет время и до него, – Иван Косой скривился, придерживая разрубленный и туго перевязанный локоть. – Все узнают казачью силу.

– Дай-то Бог. А пока надо сделать все, чтобы ни один от наказания не ушел. В купцы али в греки не переоделся.

Черкашенин качнул головой, соглашаясь:

– Каждого проверим, не утаятся. Да и не спасет их купеческий наряд. Тут купцы, почитай, все людьми торгующие. Не будет им пощады.

Переговариваясь, атаманы направились дальше по улице, изредка наклоняясь к раненым и отвечая на приветствия станичников, просыпающихся от звука шагов.

Валуй сквозь тяжелую дремоту услышал, будто рядом кто-то разговаривает, но сил проснуться долго не находилось. Когда же, наконец, заставил себя открыть глаза, атаманы уже миновали его, и факел, подрагивая тенями на стенах, медленно удалялся. Валуй оглянулся, отыскивая мутными глазами своих казаков. Разглядел лежащих вповалку Борзяту, Семку, Михася, Муратко, Космяту, Пахома… Дальше взгляд замутился. Глаза закрылись сами собой, и голова мягко упала на подставленную руку.

Над освобожденным городом, задыхаясь от дыма и густого запаха человеческой крови, разливалась по узким улочкам, забитым телами, живыми и мертвыми, первая за много столетий вольная ночь.