До вечера Семен Аксюта укрывался в камышах. Он все ждал, вдруг кто из казаков уцелеет, и ему придется… впрочем, что придется, он старался не додумывать. Собственно, варианта было два – или бежать к тем же ногаям, авось, по старой памяти не выгонят, либо попробовать вернуться на Русь. Про Турцию он пока не думал – и далеко, и казаки дороги все перекрыли. Найти какую-нибудь вдовушку да начать новую жизнь – чем плохо? Иногда на него накатывали неожиданные, словно ураганные волны, валы совести. Да, да, остатки этой субстанции еще не полностью растворились в трусоватой сущности Семена. Тогда он сжимал зубы и пытался успокоиться, забивая душевные терзания трезвыми мыслями о нынешнем тревожном положении, внушая себе, что у него просто не было другого выхода. Ни тогда на Острове, ни здесь, в последнем выходе.

Досидев до темноты и не дождавшись казаков, скорей всего, полегших в неравном сражении с ногаями, он, наконец, выбрался из укрытия. Низкое солнце окрашивало в кровавый цвет верхушки чекана и небольшой рощицы, виднеющейся вдали. На одной из толстых веток, прогнув ее, устроился нахохлившийся коршун, может, тот же самый. Птица мрачно глянула на замершего человека, глаза зло сверкнули в вечерних лучах. Семен присмотрелся. Коршун, отвернувшись, наблюдал за колышущимися верхушками чекана. «Показалось», – выдохнул Аксюта.

Поколебавшись, он взял направление к месту последней битвы казаков. Что его повлекло туда, Семен и сам бы не смог точно объяснить. Возможно, непонятное беспокойство и желание хоть как-то отдать долг товарищам. Они были добры к нему и участливы.

У злополучной рощицы предателя застала темнота. Как во всех южных краях, она обрушилась на голову Аксюты внезапно, сразу оглушив ночными трелями лягушек и цикад. Где-то неподалеку раздался предсмертный визг поросенка и тут же оборвался. Семен поежился. К его счастью, на чистое небо выплыла яркая полная луна, и травяные заросли вокруг осветились слабым сиянием. Во всяком случае, куда идти, он видел.

Семен привязал кобылу у крайнего дерева и, еще раз напряженно оглянувшись и не заметив ничего подозрительного, вышел из-под густой тени алевады.

Трава ритмично шуршала под ногами, надоедливо обвивая сапоги. Пару раз он упал, но когда до зарослей, откуда выскочили ногаи, оставалось саженей тридцать, Аксюта собрался и пошагал крадучись, словно хищник, подбирающийся к жертве.

В траве, цепляясь уздечками за высокие стебли, паслись не расседланные кони. Завидев приближающегося человека, один жеребец, задрав морду, протяжно заржал. Аксюта узнал коня напарника – Изосима.

Первый труп ногая встретился ему почти тотчас. Тело лежало на животе, неестественно подвернув ногу. Аксюта обошел его стороной. И тут же чуть не наступил на казака. Из густой травы выглядывало покачивающееся древко стрелы, попавшей в грудь. Он не решился разглядывать – почему-то накатила тошнота, и ноги налились свинцом. С трудом переставляя отяжелевшие сапоги, он несмело двинулся дальше.

Трупы, словно раскиданные страшной неведомой силой, встречались сразу по два-три. Раскидав руки и пугая Аксюту бросающими в дрожь ненастоящими позами, они, казалось, все смотрели на него. Аксюта поежился, по спине пробежал холодок. На мгновенье он замер, прислушиваясь. Ни звука, ни шороха. «Да нет, показалось, – он выдохнул. – Мертвяки одни». Но расслабиться не получалось.

Он старался идти неслышно, но предательская трава, будто назло, шуршала грозно и тревожно. Вдруг у куста, который он наметил обойти стороной, раздался слабый стон. Семен вздрогнул, обливаясь холодным потом. Резко присел. Что делать? Он чуть не сорвался с места. Так захотелось убежать отсюда как можно дальше, что ему пришлось приложить немало усилий, чтобы остаться на месте. Кто там стонет, наш? Враг? А кто для него сейчас враг? Не так-то просто ответить. Однако любопытство пересилило. Он все-таки с оружием, а тот, под кустом, наверняка ранен и, похоже, сильно. Иначе бы уже выбрался оттуда. Семен извлек саблю и бочком, готовый в любой момент драпануть, приблизился к кустам.

В траве без движения лежали двое. Склонив голову, пригляделся. Показалось, будто они обнимаются. Один наш, другой ногай. «Что они делают, зачем так»? Выставив саблю, он сделал еще шаг. Неожиданно казак поднял голову:

– Ты кто?

Голос был тихий, почти беззвучный, только благодаря обострившимся от страха чувствам Аксюта сумел различить слова.

– Я это, Семен, – так же тихо прошептал он.

Казак шевельнулся:

– Оттяни этого.

– Кого?

– Ногая!

Семен колебался. Они лежали лицом к лицу, плотно прижавшись друг к другу. Он еще боялся, но руки уже сами ухватились за халат врага. Упершись ногами, он с силой потянул на себя.

– Тише, – охнул казак, и Семен узнал Матвея Чубатого.

Тот с трудом сел, упираясь рукой. Аксюта оттянул тело ногая и остановился, соображая. Только теперь он понял, что здесь произошло. Матвей и враг одновременно всадили в друг в друга сабли и, слившись в смертельном объятии, так и повалились на землю. И сейчас он смотрел на казака, зажимающего кровоточащую рану в боку, глазами, полными ужаса. Да они же оба мертвые! Нельзя жить, когда из тебя вытаскивают вошедшую по рукоятку саблю. А значит, он сейчас разговаривал с мертвецом. Пошатнувшись, Семен без сил опустился на землю. Матвей поднял голову.

– Посмотри, как тот?

– Кто тот? – новый звук заставил его резко обернуться: ногай застонал.

В лунном свете Семен углядел: рука подтянулась к телу, враг уперся на нее и сел, покачиваясь.

– Дядька Матвей… а он тоже… живой… – Семен, сидя, отполз задом за спину казака, не выпуская из руки саблю.

– Это плохо, – Матвей попытался поднять оружие, но сил не хватило.

Попытался еще раз. Не выходило. Он уронил тяжелую для руки саблю на траву.

– Не смогу. Придется тебе.

– Чего мне?

– Прикончи его, это хан какой-то их.

Семен, забыв, что его сейчас никто не видит, испуганно замотал головой.

– Не, я не могу.

При этих словах ногай качнулся. Задрав темное лицо, он хрипло засмеялся:

– Везучий я.

От этого хриплого и вроде как знакомого голоса у Семена волосы на голове зашевелились.

– Чем это ты везучий? – скривился Матвей от боли. – Ваших-то мы всех положили.

Ногай смотрел на Аксюту, не отрываясь, и Семен, переполняясь ужасом, как кувшин, забытый под родником, вдруг понял, кто сидит перед ним. Аззат!

– Это же ты, Семен!? – враг не сомневался, в его голосе появилась опять та самая надменная уверенность, хорошо памятная Аксюте. – Подойди!

Этот властный голос парализовал волю Семена. Словно заколдованный, он встал на колени и прополз вперед.

– Стоять!

Аксюта вздрогнул. Быстро приходя в себя, оглянулся. Матвей, выставив здоровый кулачище, грозил ногаю. Тот хмыкнул. Сморщившись от боли, крепче прижал руку, зажимающую рану на животе.

– Не слушай его. Иди ко мне. Ты же не рассказывал казакам, как предал их на Острове. Я тогда удачно сходил, много полону набрал, хутор, чтоб глаза не мозолил, сжег.

Семен ошарашенно завертел головой, чувствуя, как холодеют ноги. Он не понимал, что делать дальше.

– Не знаю, что ты там сделал тогда, на Острове, – Матвей тоже прижал руку к боку. – Но сейчас тебе надо выбирать. Подойди к нему и сруби голову. У тебя же сабля в руке.

Семен медленно перевел взгляд на клинок, мягко поблескивающий в лунном свете. Постепенно пришло понимание того, что он сейчас должен сделать самый важный выбор в жизни, от которого зависит не только его нынешнее существование, Бог с ним. Но и его определение ТАМ, на границе света и тьмы. Матвей чуть слышно застонал:

– Ну что же ты. Бей его, это враг…

– Не слушай его, я Аззат – твой хозяин! Делай, что говорю, заруби казака. Еще тридцать алтын получишь. Они тебе предательства все равно не простят.

Голоса смешались в голове, и в их неразличимом сейчас гуле вдруг вызрело верное, самое верное из всех, какие он когда-либо принимал, решение. Вскочив, Семен стремительно шагнул вперед. Степной птицей свистнула голом ля. Оружие погрузилось во что-то мягкое и застряло там. Он замер с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Что-то глухо стукнуло, затем с шорохом травы и одежды повалилось тело, и саблю вырвало из руки. Аксюта все стоял, боясь поднять голову.

– Ну вот и добре, – голос Матвея раздался позади, словно приговор.

А Семен почувствовал облегчение. В конце концов, смерть – не самое страшное из того, что может ждать человека. Странно, но сейчас он понимал и принимал эти сказанные кем-то из казаков слова.

Аксюта уронил руки и, шаркая сапогами, понуро побрел прочь. Отойдя на несколько шагов, он повалился на траву и закрыл лицо ладонями.

Матвей дал ему выплакаться. Когда Семен начал затихать, и плечи уже не ходили ходуном, Чубатый распорядился поймать двух коней. Это было не сложно – кони паслись по всей поляне и не убегали. Вытирая рукавом слезы, Семен отправился выполнять приказ.

К лагерю они подъехали утром. Всю дорогу Матвей лежал на шее лошади, придерживаясь за гриву. Крепкий казачина не терял сознания, лишь иногда чуть слышно скрипел зубами. Дорогу Семен помнил, не раз проходили здесь с дозором. Полуобернувшись в седле, он тянул повод коня с Матвеем за собой и рассказывал, рассказывал. Он поведал десятскому все. От самого рождения до последних событий. Как уклонился от битвы с ногаями, тоже не скрыл. Приступ откровенности, наверное, впервые в жизни накрыл Аксюту, и он не нашел сил ему противится. О том, как попал в руки Аззату и, испугавшись до смерти, предал казаков, было особенно тяжело говорить. Но Семен, словно сбрасывая с плеч непомерный груз предательства, не утаил ничего.

Незадолго до первого казачьего поста Матвей попросил отдыха.

Кони сами, будто разобрав слова казака, остановились у крохотного ручейка. Семен помог десятскому спуститься. Суетясь, нарвал камышей. Придерживая, сунул под голову.

– Добре, паря, добре, – Матвей потрепал его по плечу.

А в следующий момент Аксюта застыл, вытаращив глаза. Тело согнулась, не сумев проглотить комок воздуха, вдруг застрявшего в легких.

Чубатый выдернул нож из бока Аксюты и, провожая падающее тело уже мертвого человека, размеренно вытер лезвие о комок свежесорванной травы:

– Может, на том свете Бог тебя и простит. Мы такое не прощаем.

Опираясь на тело Семена, он медленно поднялся. Кони топтались рядом, изредка прядая ушами и кося глазами на мертвеца.