Древний город дышал ровно и глубоко. Если приставить ладонь к толстым старинным стенам, кое-где изуродованным дубовыми заделами – следами летнего штурма, то можно почувствовать, как нагретый мягким осенним солнцем камень вздымается и опадает, словно грудь живого человека.

День выдался тихим и безоблачным. Высоко в небе нарезали петли и бочки еле видные с земли стрижи. На стенах только что закончили полуденную перекличку часовые, и меж каменных дворцов и саманных хижин еще тянулось и вторило им короткое эхо.

На узких улочках, аккуратных и чистых, изредка появлялись казачки в нарядных кубельках[86] из парчи или материала попроще, но ярких расцветок. На груди и плечах кубельки украшены кружевами, повыше талии подпоясаны татаурами[87], прошитыми жемчугом и золотом. На голове у многих кички[88] или кораблики[89]. Замужние бабы прикрыли уложенные на голове косы разукрашенными повойниками[90].

Казаки тоже вырядились. Шаровары самых немыслимых расцветок, поверх расшитых рубах – бешметы, перевитые яркими кушаками. А на них сабли и острые ножи. Почти у всех низкие шапки с красным верхом, сбитые набок, а из-под них лихо выглядывают закрученные локоны.

У крепкого вытянутого саженей на десять саманного домика с камышовой крышей и распахнутой настежь калиткой выстроилась кавалькада одноколок, возов, мажар и прочих колымаг, какие казаки только смогли собрать в городе. На дугах позвякивали колокольцы, разноцветные ленты, вплетенные в гривы разномастных лошадей, плавно взлетали по ветру. У телег важно прохаживаются веселые возницы. Во дворе и перед ним, казалось, толпится весь город. Разряженные казаки и казачки, собираясь в кружки, лузгали семечки. Негромко переговаривались. Разлетались по гулким улицам девичьи смешки и хохот парней. Всем весело, но глаза нет-нет, да поглядывали на запертые двери, за которыми происходит одно из вечных таинств – казачий собор[91].

Праздник в городе. Две свадьбы в один день. Близнецы Лукины сестру замуж отдают, и их друг Дароня Врун берет за себя Милу.

Из домика, словно ошпаренный кипятком, выскочил один из сватов – Муратко Рынгач. Почти бегом выметнулся на улочку. Возницы, завидя суматошного есаула, потянулись к вожжам. «Видать, пора».

Встревоженно оглядев свадебный поезд, Муратко выпалил:

– Идуть.

В тот же момент за спиной распахнулась дверь домика, и на глиняный порог ступила первая невеста – Мила в ярко-красном казакине[92]. Следом появился ее отец – хромой крутоплечий казачина лет пятидесяти.

Муратко, обернувшись, к стенам внутренней крепости, что есть силы махнул рукой. И тут же над городом раскатисто бабахнул пушечный выстрел. Вся в сизом дыму, с вершины стены выглянула довольная казачья физиономия. Муратко показал ей большой палец.

За отцом, придерживая широкий кубелек, весь в кружевах, и поглядывая под ноги, чтобы не дай Бог не наступить на широкий подол, выступила Красава. На щеках девушки словно белил мазнули, бледность, а глаза блестят волнительно. Потирая затянутый кожей раненый глаз, ее вывел посаженный отец Иван Косой. Грозный атаман не знал, отчего слеза потянулась по щеке, а вот поди ж ты, пробрало.

За невестами на порог шагнули сваты с широкими лентами-перевязями через грудь, и тут же женихи. Чуть смущенно поглядывая по сторонам и под ноги, спустились с крыльца. Из-за их спин шустрым карасиком вынырнул раскрасневшийся Василек. Спрыгнув с крыльца, обогнал всех и первым взлетел на одну из повозок, занимая место. И вовремя. Толпа подалась к дороге, запрудив проходы. Семка Загоруй, отделившись от гостей, раздвинул руки пошире и, потешно хмурясь, пошел на улыбающихся людей. Те, оглядываясь, послушно попятились.

Муратко подскочил к невестам, в растерянности остановившимся у калитки.

– Прошу садиться, невестушки дорогие, – проскочив вперед, указал рукой на вторую и третью двуколки. На первой, с веселой усмешкой оглядывая народ, уже восседал Отченаш. Ему вести главную церемонию.

Постепенно расселись. К Отченашу, в шутку толкаясь и теснясь, подсели заслуженные атаманы: Михаил Татаринов, Осип Петров, Иван Каторжный и Наум Петров, все, кто остался на житье в Азове и специально прибыл ради праздника. К огорчению казаков, не смог выбраться на свадьбу Пахом Лешик со своими чигами, там опять черкесы покоя не дают. Нет и Парфирия Лукаша валуйского – служба у казака, занят.

Старик Черкашенин с поездом не поехал, сославшись на здоровье. Что, впрочем, не помешало ему давеча выходить в море с рыбаками. Сейчас он решил подождать молодых в городе. На последнюю двуколку, притворно кряхтя, забрался ведун Гринька. Ему, разбивая все вражеские помыслы заговорами, замыкать процессию.

Кто успел, уместился на телегах, остальные разделились. Большая часть поспешила за тронувшейся кавалькадой к городским воротам, меньшая, в основном молодежь и казаки из сотни Валуя, потянулась к соседнему двору, где когда-то в яме сидел Василек. Там, складированные в два этажа, ждали своего часа собранные со всех христианских домов Азова самые разные столы. Тут же на бывшей султанской кухне, как когда-то в турецкие времена, вновь шипело и пыхтело на огромных сковородах и в чанах готовящееся угощение. Командовал на кухне казацкий готовник Милына. В широком фартуке, суетясь и покрикивая на баб, он бегал от одной печки к другой. Ему казалось, что не поспевают к сроку.

Прямо в ведрах готовилась щерба – уха с добавлением зажаренной с луком и яйцом мелкой рыбешки. На разделочных столах бабы заливали студень из мяса дикого кабана и лизни – из полоток[93]. В казанах кипело и исходило паром жаркое из гуся и индейки. В углу пара девок-молодок с красными, как осенние яблоки, щеками, набивали овощами целого поросенка – фаршировали. Над огнем вертелась и шипела жиром на боках тушка ягненка с чесноком. Готовились мясо дикой козы, кушанья из дрофы, диких уток, куликов… Тут же дозревала в четырех ведерных казанах тушеная баранина. Шипели и истекали жиром над огнем огромные куски осетра и белуги.

Веселые бабы в разноцветных фартуках раскладывали по блюдам моченые яблоки, соленья, пироги, блины, заправленные каймаком и арбузным медом-нордеком, знаменитую донскую селедочку. На краю самой большой догорающей печи грелось главное блюдо на свадьбе – круглик, пирог с рубленым мясом.

В угле в ведрах с холодной колодезной водой остывал самогончик казачий, до детско-слезной прозрачности очищенный. Ах, как он скоро пойдет под огурчик малосольный и чесночок маринованный, да с донской шамаечкой[94], вослед запущенной, да язычком с хренцом закушенный.

Гурьбой ввалившиеся во двор казаки, углядев эту вкуснотищу, разом сглотнули слюну. И, ошарашенные изобилием, даже растерялись, столпившись у калитки. Бабы замахали на них руками, подгоняя. Времени немного, а еще дел по горло. Спохватившись, донцы разобравшись по двое, ухватили столы. Их нести к дому, где только что казачий собор прошел. В этом ранее купеческом караван-сарае казаки ныне все важные дела решают. А свадьба двух знатных воинов – дело наиперевейшей важности. Так дед Черкашенин сказал, а он брехать не будет.

Мила с отцом только давеча из Черкасска прибыли. Здесь же и остановились по соседству в свободном доме.

Таких в Азове еще немало. Город заселяется, но медленно, не шибко спешат станичники менять свои обжитые городки на турецкие жилища. Вот и отец Милы только на свадьбу и приехал к дочке. И то не сразу согласился, атаманы уговорили. Очень уж хотелось казакам две свадьбы в один день, да чтоб в Азове, ныне казачьем городе – столице донского края. Чтоб все турки и татары видели, а им наверняка передадут, много старого народа осталось. Вроде все вроде православные, а и среди своих паршивые овцы, бывает, заводятся. Казаки, хоть точно и не знали, но в любом случае на глупых врагов лучше не рассчитывать. Все, кто дурной, давно на донском дне лежат. Одни умные остались.

Потому и гулять решили на улице, широко и разгульно, всем гордом. На радость своим и на злобу врагам. А пущай завидуют и на труху исходят. Да и никакой дом такую ораву гостей не вместит. Почти тысяча народу набралась. Таких больших свадеб и старики не помнят. На все времена о празднике память должна остаться. Все ж таки первые свадьбы вольного христианского города.

А свадебный поезд тем временем, миновав новенькие городские ворота, выбрался на пыльную дорогу, ведущую к небольшой рощице. В повозках на удивление тихо, раньше дела казаки не шумят. А самое главное свадебное действо впереди.

У рощицы Отченаш остановил повозку. Тут же раскатистое «Тпррруу!» огласило окрестности, и вся кавалькада тоже встала. Посыпался с повозок народ, на опушке стало шумно, кто-то тут же захохотал, словно всю дорогу сдерживался, а вот теперь уж можно.

Солнце перевалило на вторую половину дня. Лесные птицы, радуясь первым успехам повзрослевших птенцов, встававших на крыло, чирикали и пели на разные голоса. Вытянутые листы молодых кленов, поселившихся на границе рощи и степи, чуть трепетали, словно тоже волновались, ожидая предстоящее чудо.

Из зарослей выглянуло расплывающееся в улыбке лицо Петра Кривоноса. Найдя взглядом Михаила Татаринова, он еле заметно кивнул. Стало быть, спокойно вокруг, и все пластуны на местах – сторожат в секретах. Понимали, не успокоятся враги, не смирятся с потерей огромного алмаза в магометанской короне – Азова. В любой момент могут появиться их летучие отряды под городом.

Отченаш подозвал смущенно улыбающихся женихов. Толпа раздалась, пропуская Дароню Вруна и Космяту Степанкова. Казаки, пригладив мокрыми пальцами выбивающиеся из-под шапок локоны, приблизились. С другой стороны отцы уже подводили скромно опустивших глаза невест.

Борзята, не удержавшись, забежал вперед. И застыл, растерянно оглядываясь, оказавшись между сходящихся пар. Неслышно приблизившийся ведун Гринька шикнул на парня, и того как саблей смахнуло.

Остановились напротив. Девушки, волнуясь, теребили подолы. Валуй Лукин, остановившийся рядом с сестрой по другую сторону от атамана Косого, напряженно поглядывал на батюшку, ожидая распоряжений. Запыхтели, не зная, чего дальше делать, женихи.

– Ну, чего засмущались? – низко загудел будто бы недовольный нерасторопностью парней, но в душе улыбающийся Отченаш. – Встаньте рядом с невестами, и пошли.

Отцы и Валуй, все неулыбчивые, серьезные, как и подобает в такой торжественный момент, посторонились. Женихи нерасторопно приблизились, опасаясь коснуться невзначай девушек – стыдно, слишком много глаз на них смотрят.

Дождавшись, пока они выстроятся, Отченаш повел пары вглубь леска через пробитую в кустах свежую просеку.

Подошвы пружинили на упругой лиственной подстилке, народ позади тихо переговаривался, шум шагов и голосов заполнил лесок. Валуй тайком взглянул на пальцы рук. Удивительно, но они дрожали. Мысленно он ухмыльнулся: «Перед последней битвой за город так не тряслись. Во, проняло. Единственную сестренку замуж выдаю, не шутка. И хоть за друга, в котором уверен, как в самом себе, но все равно боязно. А как не сложится? Шрам какой у девки через лицо! Не кажный такую возьмет. А вот Космята вроде и не замечает вовсе. Дай-то Бог! Хорошо, за Дароню никаких переживаний. Его Мила – красавица. Да и сам он парень что надо. И хозяйственный, и рассудительный, и спокойный. И заговоры разные знает. Ведун Гринька на разные дела Вруна уже привлекает, лечить там кого если или помочь чем. Похоже, замену готовит. Правда, сам Дароня больше к военному делу склоняется. Ну, да булавой махать – это не на всякий же день. А в мирное время ведовство – очень нужное для казака занятие».

Саженей через двадцать Отченаш вывел пары к высокому, густому кусту калины. Вокруг белели свежими срезами пеньки молодых деревцев, на краю расчищенной площадки бугром поднималась копна еще зеленой травы. Народ окружил куст по краю полянки. В центре ее остались Отченаш и женихи с невестами.

Ухватив несопротивляющихся парней за руки, батюшка выстроил пары друг за дружкой. Впереди встали счастливо улыбающийся Космята с Красавой. Девушка глубоко дышала, бледность на щеках давно сменилась легким румянцем. Степанков радостно поглядывал на девушку, то и дело поправляя широкий яркий кушак.

Волновался. Дароня пытался сдерживать улыбку, но она сама растягивала губы чуть ли не до ушей. Мила, не замечая этого, сжимала и разжимала кулачок. Опущенные ресницы слегка подрагивали.

Отченаш, заняв место впереди, первым шагнул вокруг куста. Пары, одновременно взявшись за руки, двинулись следом.

– Венчаются отроки божии Космята и Красава, – гудел он низким голосом, размахивая раздобытым накануне в непострадавшей церкви Иоанна Предтечи кадилом. – А также отроки Божии Дароня и Мила.

Он что-то еще гундосил под нос, но молодые его не слушали, да и не слышали. Сквозь листву над головами видно было, как скользит по яркому небосводу первая тучка. Еще легкая, светло-серая. А где-то вдалеке, у самого горизонта, уже скапливались тяжелые дождевые тучи. Там крепчал ветер, зарождались грозные молнии. Но здесь, у священного калинового куста, разве что атаманы ведали о том. И то не столько знали, сколько чувствовали, ощущая, как заломили вдруг израненные кости и заныли надломанные суставы.

Молодые же в этот счастливый момент не думали ни о чем. Еще несколько шагов, и они навечно – мужья и женки. А впереди у них огромная счастливая жизнь среди друзей-казаков и подруг-казачек. Не меньше, чем до ста лет! В вольном, оживающем после изничтожения страшной раковой опухоли – невольничьих рынков и рабской доли – городе Азове.

Июнь 2013 – июнь 2016.