К вечеру янычары заперлись уже за четвертым или пятым завалом из повозок. Видно было, как в щелях баррикады затаились красные пятна долармов. Янычары не стреляли, ожидая действий казаков. Станичники тоже не нападали – устали. Осип Петров, посоветовавшись с атаманами штурмовых сотен, дал команду отдыхать. Заморенные казаки отступили саженей на тридцать от телег, скрывшись от глаз янычар за небольшим поворотом улицы, и, выставив охранение, попадали на теплую, покрытую ржавыми пятнами землю. Солнце, бордовое, страшное, опускалось за последним оплотом турок – внутренней крепостью. Яркие лучи освещали полукруглые маковки ее строений, выглядывавших из-за мощной стены. Сюда, на узкую улочку, солнечный свет уже не проникал.

До крепости оставалось еще не меньше двухсот сажень.

Валуй, покричав, собрал остатки сотни вокруг себя. Казаки подходили, еле волоча ноги.

– Да, – протянул Семка, – нас таких и мальчишки победят.

– Они тоже не меньше нашего устали, – Пахом поправив повязку, сползшую с только что пораненного плеча, оперся на янычарскую пику здоровой рукой. Булаву он бросил – тяжела шибко для однорукого.

– Если не больше, – Лапотный подошел последним.

Валуй хмуро пересчитал выстроившихся дугой бойцов:

– Пятьдесят четыре, – он повернулся к Муратко. – Вот тебе и везенье.

– Да, много полегло товарищей, – согласился бывший сотник, поправляя торчащие завязки на голове. – Это ж с ранеными. И все же больше половины в строю. Вот о чем надо думать.

– Ты глянь туда, – Путило, обычно молчаливый, кивнул в сторону соседей. Там вокруг атамана собралось десятка три казаков.

– Не им, нам перед родичами павших станичников ответ держать, – не согласился Валуй.

– Кто тут себя казнить собирается? – никто не заметил выросшего за спинами Осипа.

– Потери у нас серьезные.

– А у кого они сейчас несерьезные? Штурмовики – те же смертники. Мы знали, на что идем. Так что ты тут болтовню заканчивай и народ распускай – смотри, – он слегка толкнул повисшего на пике Пахома, и тот чуть не рухнул – Осип в последний момент поддержал его. – Вот до чего люди дошли, стоя валятся.

Казаки заухмылялись, зашевелились, а Пахом смущенно буркнул:

– Такой медведь пихнет – и лось свалится.

Вяловато засмеялись. Осип шутливо погрозил Валую пальцем, и тут же глубокая складка легла около губ:

– Говорят, сестренку из плена освободили?

Валуй кивнул:

– Повезло. Жива и невредима, – он катнул желвак, – почти.

– Спас поберег. Любит, видать. Так и дальше держать, молодцы казаки. А сестренка-то где сейчас?

– В конце улицы наши девушки раненым помогают, видал?

– Конечно, видал.

– Так это она с подругами.

– Молодец дивчина, – Осип положил руки на плечи братьям, и они невольно пригнулись. – Не успела из плена высвободиться, а уже воюет.

– Вся в нашу породу, – сморщился Борзята.

– Добре, – Осип скинул тяжеленные руки. – Теперь смотрите, как бы не увели ее прямо из-под вашего носа. Такие дивчины в невестах долго не ходят.

– Не уведут.

– А если и уведут, то недалече, – Борзята выразительно глянул на покрасневшего Космяту.

Коротко оглянувшись, Осип склонил к братьям лобастую голову. Борода заходила ходуном, он горячо зашептал:

– К утру нежданчик им, – он мотнул головой за поворот, где ночевали за баррикадой турки, – устроим. Послал станичников за пушкой. На рассвете вдарим. Быстрее дело пойдет. – И хрипло, сдерживаясь, засмеялся.

– Это дело, – оценил Борзята.

Валуй молча кивнул в знак одобрения.

– Ну, тогда добре ночевания всем, – заговорщически улыбаясь, Осип откланялся.

Как бы ни убеждали его казаки, а Валуй переживал. За каждого погибшего переживал. Это же его люди, он за них отвечает. А значит, и виноват в погибели. Как ни успокаивай себя, что у других больше пало, но сердце обманом не утолишь. «Как же тяжело командовать людьми, – в который уже раз думал Лукин, незаметно оглядывая товарищей. – Кто-то из них упадет в следующем бою? Как узнать, как уберечь? Самому за всех грудь не подставить, саблей смерть не отвести. Говорят, перед гибелью человек вроде как меняется, на лицо будто печать ложиться. Эх, знать бы, какая она, печать эта? А если бы узнал, что бы сделал? – мысленно спросил себя Валуй. – В чулан бы того закрыл? Но раз печать на челе, выходит, рок уже распорядился, и укрывай не укрывай, судьба человека предрешена на небесах? Эх, знать бы все ответы… И Пешка в живых ходил. Да не в человеческих силах это.

Отбрасывая сомнения, Лукин вытянулся в струнку. Над улицей маленьким вихрем пролетела команда:

– Десятские! Назначайте часовых, и всем отдыхать.

Казаки неспешно побрели по улице, многие укладывались прямо на землю вдоль стен. Когда в конце ее показались кашевары, замученные станичники даже не пошевелились.

– Эй, хорош дрыхнуть, каша простынет, – зычным голосом объявил главный из кашеваров Милына, невысокий и улыбчивый.

Другой зычно застучал металлической поварешкой по крышке.

– Давай, давай, казаки, – поддержал его Валуй, – налетай. Голодный казак, что тупая сабля – вроде есть, а толку нету. Скоро нам силушка понадобится.

Казаки через силу начали подниматься.

Дождавшись, пока они выстроятся в очередь к казану, Валуй с Борзятой многозначительно переглянулись.

– Семка, – атаман окликнул проходящего мимо станичника, – ты за старшего станешь, мы с братом отойдем.

– Только давайте никуда не лесте, а то я вас знаю.

– Да куда мы полезем? – в голосе Борзяты не было обычной уверенности.

Уставший Загоруй махнул рукой.

Поразмышляв, казаки захватили турецкие арбалеты, за поясом устроились заряженные пистолеты. Еще раз оглянувшись на вяло жующих станичников, молча двинулись вниз по улице, где виднелись девушки, обхаживающие раненых. Шагов через десять их догнал Космята:

– Я с вами.

Валуй даже не замедлился:

– Хочешь, пошли. Опасно будет.

– А по мне, чем опасней, тем веселей.

Борзята подарил другу благодарный взгляд.

– Вот сюда правулок идет, – Красава наклонилась к самому уху Валуя, лежащего за непонятно как сюда попавшим высоким валуном. – Там недалече сразу ворота и тот двор.

– Да… – Космята подтянул самопал. – Как же туда попасть?

Казаки еще раз внимательно оглядели диспозицию. Прямо перед ними, саженях в пятнадцати, на плоской крыше саманного дома сидели, свесив ноги, четверо дежурных янычар. Основной отряд, сколько там сабель, станичники еще не знали, расположился дальше по улице.

Пост на крыше заметила Красава. Она же и предупредила братьев. Прежде чем враги их обнаружили, станичники успели попадать под прикрытие камня. Сразу за этим валуном и уходил налево нужный казакам сверток.

Нечего было и думать пробраться мимо бодрствующих турок. С крыши дома перекресток просматривался как собственная ладонь. Самое неприятное, что и назад ходу у рыскарей тоже не было – янычары просматривали пространство не только перед камнем, но и за ним. Это просто чудо, что они не заметили их раньше. Совсем недалеко отсюда отдыхали штурмовые казачьи сотни. Если напрямик, то, вероятно, саженях в трехстах. Но по улочкам, чтобы сюда попасть, поколесили изрядно. Эх, как бы сейчас не помешала их помощь!

Уже почти полчаса казаки безуспешно ломали головы, соображая, как бы им отсюда выбраться, но решение не находилось. Остывающие стены глиняных домов отражали тусклые, но все же дающие достаточно света, чтобы разглядеть нежелающих спать янычар, лунные блики. Длинная тень от дома напротив точно отмерила половину расстояния между казаками и турками. Парни ругались сквозь зубы: не могла тучка какая набежать. Гулко и испуганно брехала где-то в глубине района одинокая собака. Ей никто не отвечал – возможно, окрестных псов перебили еще днем. На легком ветру поскрипывала неведомая дверь за стеной. Борзята подтянулся на локтях к уху брата:

– Слушай, Валуйка. А помнишь, нас дед учил морок ставить.

Валуй немного помолчал, припоминая. Обернувшись, задумчиво почесал переносицу:

– Помню. Так ведь не особо-то получалось.

– Так то же в мирной жизни. Никто в нас не целился, мы ничем не рисковали. А тут – другое дело. Должно сработать. К тому же на святое дело идем – братишку выручать, Спас подсобит.

Перевернувшись на спину, Валуй уставился в мрачное небо, пытаясь восстановить в голове дедовскую науку. У старика все выглядело просто. Тепло вдоль позвоночника, полная сосредоточенность. Потом пощупать, словно окутывая длинными нитями сознание людей, на кого напускаешь морок, и выставить ложный образ. Вот только, сколько они с братом тогда ни бились, ни старались, ни у кого так и не получилось. «Да, я тогда был ближе к успеху, но все же полного морока не получилось, дед, хоть и не сразу, но увидал меня. Но это в мирной жизни, прав брательник. На войне тем, кто не боится, Спас помогает. Сам не раз убедился. Да и выбора нет. Не лежать же здесь до морковкиного заговенья. Придется рискнуть». Восстановив в памяти основные действия, атаман снова развернулся. Янычары по-прежнему болтали ногами на краю крыши, лениво посматривая по сторонам. С другого бока, оттеснив Красаву, к нему подобрался и горячо зашептал Космята:

– Попробуй, а, атаман. Все равно у нас другого выхода нет. Нам здесь теперь до ишачьей пасхи лежать, пока казаки не подойдут.

Валуй мысленно усмехнулся – он подумал о том же, только другими словами. Нашел взглядом Красаву:

– Ну что, попробовать?

Та серьезно кивнула.

Валуй задумчиво пожевал губами, припоминая последовательность внутренней работы.

– Ну, рискнем! – он глубоко вдохнул-выдохнул, настраиваясь на нужный лад.

Казаки замерли, приглядываясь и прислушиваясь к окружающим шумам. Пока атаман «колдует», на них ложится ответственность за безопасность маленького отряда. К счастью, ничего нового ни рядом, ни далее не происходило.

Валуй продышался и затих, прикрыв глаза и будто даже перестав дышать. Никто не двигался, ждали. Над глухой улочкой повисла такая тишина, что слышался полушепот переговаривающихся янычар. Казаки даже разобрали слова о султане, который их обязательно выручит и пришлет армию. Святая простота! Султану нынче не до Азова – персияки его сковали по рукам и ногам. Говорят, Багдад пока держится. Хоть бы и еще подержался. А то, может, повезет, и надерет одно место турецкому солнценоликому. Казаки бы не возражали.

Вдруг атаман, ни слова ни говоря, поднялся во весь рост. Станичники испуганно задрали головы. Янычары продолжали обсуждать возможность спасения. Они не видели Валуя! Или просто не замечали. Сотник, медленно шагнув в сторону, остановился у турок на виду. Ветер шевелил потную рубаху, побелевшая рука – даже в темноте заметно – сжимала арбалет. Ничего не изменилось. Турки заспорили, кто-то весьма здраво предположил, что никакой помощи от султана ждать не стоит. Тот сейчас занят войной с Персией и, покуда там не победит, на Аздак отвлекаться не будет. Казаки мысленно с ним согласились.

Чуть оглянувшись, Валуй ладошкой дал знак своим подниматься. «Не торопясь! Вот так, вот так, – читали товарищи знаки. – Пристраивайтесь за спиной. Глаза не поднимать. Смотреть только на меня».

Выстроились цепочкой. Первой прижалась к спине брата Красава. Валуй почувствовал, как она дрожит от напряжения. Несмело придерживая девушку за талию, следом пристроился Космята. В этот момент Степанков понял, что вот так, ощущая в ладошках тепло ее тела, готов идти хоть всю ночь. И пожалел, что до свертка всего несколько сажень. Борзята, сосредоточенно сжимая губы и хмурясь, замкнул. Он помнил, как не получался морок у них с братом. Несмотря на то, что сам уговорил его попробовать отвести глаза туркам, до конца в успех не верил. И потому, не высказывая сомнения вслух, дабы не смущать остальных, арбалет все-таки изготовил.

Переведя дух, атаман двинулся, осторожно передвигая ноги. Остальные в точности повторяли его движения. Двигались очень медленно. В гулкой тиши, хоть и еле различимо, но раздавались легкие звуки шагов. Уже за углом до казаков донесся скрипучий голос с крыши:

– Вы ничего не слышите?

Атаман замер, девушка плотно прижалась к брату, затихли и товарищи.

– Нет, ничего, – ответили ему. – А что тут можно услышать?

– Как будто идет кто-то.

Янычары замолчали, прислушиваясь. Как назло, перестала тявкать далекая собака. Оглушающая, тревожная тишина заполняла пространство.

– Не сочиняй, – басовитый голос сверху оборвал молчание. – Нет ничего.

– Да и кому тут ходить? – поддержал его другой. – Скаженных нет. А казаки тоже не железные, отдыхают поди.

Рыскари почти бегом проскочили несколько сажен. И, уже отдалившись, услышали все с тем же скрипом:

– А все-таки кто-то ходит.

К их счастью, другие янычары подняли товарища на смех.

Узкий проулок вилял похлеще степного водограя[82]. Красава летела впереди, словно по родной улице на Острове. Шагов через сто высокие покосившиеся ворота снова преградили путь. Девушка отступила в сторону:

– Здесь.

Валуй осторожно потрогал калитку. К его удивлению, она легко открылась, стоило только чуть прижать. Из двора пахнуло протухшими продуктами и грязными телами. Переглянувшись, казаки изготовили арбалеты. Неожиданно внутри раздались голоса. Станичники, не сговариваясь, присели. Кто-то невидимый громко возмущался:

– И зачем паше понадобился этот сопляк. Хоть бы он уже сдох, что ли.

Властный голос оборвал его:

– Ты эти разговоры брось. Раз сказали привести, значит, хоть мертвого, хоть живого, а притащим. Ты, кстати, и понесешь.

Первый обиженно засопел. К разговору подключился третий голос:

– Не знаешь, что ли, зачем паша мальчиков во дворец таскает?

– Зачем ему мальчики нужны, я понимаю, сам не прочь с каким поразвлечься, непонятно, зачем ему этот полутруп. Его, говорят, почти месяц не кормили.

– Целый месяц? – первый присвистнул. – То-то его там не слышно.

– Может, кинуть на него чего-нибудь, чтобы зашевелился.

– Я тебе кину, придурок. Лезь давай.

– Че сразу я?

– Тебе повторить?

– Ладно, – недовольно пробурчал тот.

До казаков донеслось неразборчивое ворчание. Похоже, турок спускался в яму. Валуй наклонился к сестренке:

– Отсюда другие выходы есть?

Она энергично замотала головой:

– Только этот.

– Ждем здесь, – атаман кинул арбалет за спину и огляделся. – Вон там куток есть.

Казаки, доставая на ходу ножи, скользнули в темноту. Только заняли место, Красава обернулась к Космяте:

– Дай ножик.

Тот, не задумываясь, протянул клинок. Красава, повертев рукоятку, ухватилась обратным хватом. И откуда только знает? Космята удивился молча, в глубине души восхитившись: «Огонь дивчина». Вытянув из вторых ножен еще клинок, чуть оттеснил девушку твердым плечом: огонь-не огонь, а вперед казака лезть нечего. Красава послушно затихла, доверчиво прижавшись к Степанкову горячим боком. Он, волнуясь еще и из-за близости девушки, напрягся. Валуй, шоркаясь спиной о стену, повернулся к брату:

– Первым идешь.

Борзята молча кивнул. Он единственный вооружился саблей, а с ней пространства надо поболе, потому и впереди.

Ждали не долго. Вскоре стукнула калитка, и недовольный голос прошептал уже рядом:

– Вонючий, падла.

– Зато живой.

В следующий момент Борзята выскочил из-за угла, выставив, будто пику, оружие. И сразу же увидел перед собой выкатившиеся глаза янычара: сабля по рукоятку вошла в живот.

Словно бестелесные духи, бесшумно выскользнули остальные. В темноте послышались два коротких сдавленных стона – казаки успели зажать жертвам рты. Последнего подняли сразу на два ножа. Космята уже валил его, зажимая закровнвшие губы ладошкой, когда подбежавшая с другой стороны девушка тоже с размаху воткнула нож в бок янычара. При этом она что-то гневно шепнула. Станичник с легким удивлением покосился на Красаву, но ничего не сказал.

И снова тихо на улице. Борзята, освободив саблю, метнулся вперед. Вдвоем с братом легко удержали почти невесомое тело мальчика. Он не шевелился. В лунном свете блестела бледная кожа лица и прикрытых век. Казаки склонились, разглядывая.

– Василек, – прошептал Валуй, и столько в его голосе появилось нежности, что Красава не сдержала слез, а Борзята закусил губу, чтобы не разрыдаться.

Мальчишка почти высох, тонкие руки и ноги безжизненно покачивались от неловких движений родных. Степанков приложил палец к сонной артерии:

– Дышит.

– Василек, – Красава не удержала слезы. – Что с тобой?

– Тихо, – оборвал Валуй. – Не слышит он, плох совсем.

– Надо скорей к нашим лекарям, – Борзята бережно принял братишку на руки. – Пошли?

– Ага, попробуем еще раз бошки им заморочить.

Первым двинулся атаман. Красава в этот раз замыкала шествие. То и дело заглядывая через плечо брата, она поправляла падающие на лицо длинные волосы Василька.

Перед выходом к перекрестку снова выстроились цепочкой. Валуй поднял руку, давая знак подождать. Послушно притихли. На крыше продолжался негромкий разговор. Предательница Луна плыла в черном звездном небе, отбрасывая вытянутые тени на серую пыльную дорогу. Атаман, вытянув руку, шагнул. Казаки, затаив дыхание, на цыпочках последовали за ним.

Каждый шаг отдавался ударом крови в набухших венах. Валуй от напряжения моментально вспотел. Двигались еле-еле, шагая с носка на пятку, так бесшумней. В полной тиши слышалось, как чуть похрустывают суставы и косточки в ногах. Лишь бы враг не услышал. Они поворачивали за спасительный валун, когда уже знакомый казакам скрипучий голос резко оборвал разговор:

– Тихо!

Валуй мгновенно остановился. За ним по очереди замерли остальные. Все молчали, стараясь даже дышать через раз. Струйки пота стекали за воротники, в глазах начинало щипать. И тут Василек отчетливо пробормотал в бреду: «Мама».

Янычары подскочили, бестолково оглядываясь по сторонам. Валуй скостил бешеный глаз назад:

– Ходу! – и первым рванул по улице, уже не заботясь о скрытности передвижения.

Затопали подошвы по утоптанной земле, засопели казаки. Борзяте бежать с братишкой на руках неудобно, и он, чтобы не отстать, перекинул расслабленное тело мальчика через плечо:

– Потерпи, Василек.

Мальчик еле слышно застонал. И тут в спину пальнули из самопалов. Пули вжикнули над головами, зарылись в глинистые стены дувалов, обдав беглецов крошкой и пылью. Поворот улицы закрыл их от янычар. Но за спиной становилось шумно. Кто-то отдавал команды, турки прыгали с крыши. Скрипучий голос заверещал: «Это шпионы!»

– Борзята, Красава, сыпьте дальше, мы прикроем!

Не споря, Борзята кивнул на свой арбалет за спиной. Космята Степанков, одним движением перерезав ножом балберку[83], подхватил оружие. Перекидывать через голову – секунды терять. Заряженное турецкое оружие тяжело придавило сгиб правого локтя, на левом он пристроил свой арбалет. Борзята, поправив сползшего братишку, наддал. Гулкие тяжелые шаги огласили улицу. Степанков на секунду замешкался, соображая, как стрелять сразу двумя болтами. Валуй уже выглядывал из-за угла, прицеливаясь из арбалета. Турки стремительно приближались. Красава, не успев выполнить или проигнорировав команду брата, вдруг повернулась к Космяте:

– Дай сюда, – пока он соображал, что делать, девушка, выхватив пистолет из-за его пояса, легко скользнула в сторону, к брату.

Степанков проводил свой пистолет ревнивым взглядом. В этот момент он понял: эта девушка создана для него. Но оружие он ей больше не даст: воевать – не бабье дело.

Янычары догоняли, топот нарастал лавинообразно. Они еще не видели засаду. Борзята, последний раз оглянувшись, ускорился уже вдалеке: жизнь брата теперь в его руках. Первый шлепок тетивы, выплевывающей болт, раздался в следующий миг.

Турок упал лицом вниз, словно споткнулся. Остальные еще не успели сообразить, что происходит, как в ночи свистнули следующие два болта. Каждый нашел цель.

На перекрестке осталась одинокая фигура янычара. Раздался оглушающий выстрел. Мимо. Красава вполголоса ругнулась. Дымок, окутав дуло пистолета, потянулся по ветру. Янычар невольно присел, непонимающе разглядывая своих не двигающихся товарищей. Наконец, догадавшись, что их просто отстреливают, как дичь, панически закричал и рухнул за тело товарища. Со стороны дальней улицы уже раздавался грохот десятков ног.

– Валим, – Валуй развернулся, подтолкнув хищно раздувавшую ноздри сестренку. – Давай, давай, не тяни.

Девушка медлила. Космята, откинув один незаряженный арбалет (второй духу не хватило выкинуть, а вдруг пригодится), ухватил ее за руку. Разгоняясь, потащил за собой. Красава пару раз оглянулась, словно собиралаясь вернуться, но парень крепко держал ладонь.

Замелькали дувалы, освещенные яркой луной, на пустынной улице громко бухали подошвы сапог и казачьи сердца.

Оклик «Стоять!» заставил всех вздрогнуть. Валуй бездумно выхватил саблю и с разгона направил ее в грудь выскочившему перед ним человеку. В следующий момент сабля подлетела кверху, а он сам получил крепкий встречный удар кулаком в лоб. Атаман свалился без чувств, не успев сообразить, что произошло.

Космята, тяжело дыша, уже набегал следом с занесенным незаряженным арбалетом, Красава немного отстала.

– Вот ты, бисова душа, куда же ты летишь?

Степанков, резко притормозив, ошарашенно уставился на стоящего перед ним бойца. Тот вставил руку за пояс широких шаровар, возмущенно тряхнув свисающим за ухо одиноким локоном на голой голове. Как вихрь, примчалась Красава. Размахивая пистолетом, бросилась на обидчика брата. Неизвестно, что бы бы она натворила, если бы Космята не ухватил ее за талию. Девушка на секунду присмирела, разглаживая выбившиеся из косы волосы. Степанков разглядел в лунном свете знакомый оселец:

– Чу, запорожец!

Тот шагнул ближе:

– А то! Вы куда претесь, никого не видя?

– Так это, темно же…

– «Темно», а пришиб бы ненароком, тогда бы шо?

– Так не пришибли же, – Космята медленно опустил оружие, но девушку держал крепко.

Красава постепенно восстанавливала дыхание. Догадавшись, что им ничего не угрожает, она подскочила к лежащему без движения Валую:

– А брата зачем так бить-то?

– Так, – запорожец развел руками, – а шо делать? Мог ведь и поранить, не подумавши. Не волнуйся, дивчина, оклемается сейчас твой братуха, я ему вполсилы присмачил.

Все трое склонились к Валую. Тот, словно почувствовав повышенное внимание, шевельнулся. А в следующий момент сел, осторожно открывая глаза и придерживая рукой голову:

– Что это было?

– Так-то, ударился ты о шо-то, – запорожец хитро прищурился. – Вас тут вообще скильки? Недавно точно такой же, как вот ты, с парнишкой на плече прискакал, так тоже драться кидался.

– Борзята здесь? – почти хором вскрикнули все.

– Так где ему быть? Обхаживают малого вашего, ажин, не помер. Порато слабый, голодом, видать, паренька морили.

Валуй, еще покачиваясь, поднялся на ноги:

– Где они?

– Айда за мной, – запорожец повернул в ближний проулок.

В глубине темной улицы он свернул в какой-то двор. В центре огороженного высоким глиняным забором с одной стороны и двухэтажным саманным домиком – с другой площадки горел невысокий костерок, рядом суетились несколько теней. У забора, укрывшись курпеями[84], вповалку спали десятки человек. Запорожец окликнул одну из фигур:

– Микола, давай подежурь за мене, я тут товарищам помогу.

– Добре, – отозвалась фигура от костра, и молодой запорожец, приветливо глянув на прибывших, убежал за калитку.

Красава первой разглядела в силуэтах, маячивших в тени костра, брата:

– Борзята! – она подбежала к нему. – Что с Васильком?

Тот бросил в подставленную ладонь невысокого запорожца с закатанными рукавами мокрую тряпку и обернулся:

– Терпимо. У вас все живы?

– Все, – отозвалась Красава. – Василек, – сдерживая слезы радости в голосе, девушка присела рядом на колени.

Двое запорожцев суетились вокруг мальчика. Один поправлял мокрую тряпку на лбу, второй протягивая ему ложку с варевом. От нее поднимался легкий парок, чуть заметный при свете огня. Пришедший с ними запорожец пощупал пульс на запястье ожившего мальчишки. Глаза Василька блестели, отражая покачивающиеся всполохи костра.

– Еле стучит, – он покачал головой. – Еще бы денек, и капут мальцу.

Донцы столпились вокруг. Казачок, блестя в отблесках костра черными зрачками, медленно тянул из подставленной ложки бульон. Завидев родню, он попытался подняться на локтях, но сил не хватило, и Василек лишь выдавил:

– Братки, сестрица! – слезы заполнили широко распахнутые глаза, и он разрыдался, никого не стесняясь и не отворачиваясь.

Валуй почувствовал, как предательская слеза сама выступила в уголке глаза. Пытаясь улыбаться, заплакала Красава. И Борзята как-то подозрительно отвернулся. Космята тоже почувствовал, что еще чуть-чуть – и он присоединится к рыдающей компании. Он сглотнул подступивший к горлу комок и, склонившись, отобрал ложку у несопротивляющегося запорожца:

– Сам буду кормить, а то с этих любителей влажности никакого толку все одно нет. Давай рот открывай. Добрый казак не брезгает, что попало, то и трескает.

Продолжая плакать, Василек улыбнулся и послушно открыл рот. Братья и Красава присели рядом, с жалостью наблюдая, как медленно он ест.

Проглотив еще пару ложек, мальчик устало откинулся на спину:

– Все, наелся. Слышь, Борзятка, дай что скажу.

Брат отодвинул Космяту и склонился к нему:

– Говори.

– Это, – прошептал мальчик, – воняет от меня. Помыться бы.

– Ах ты, Василек мой, Василек! – Борзята вытер слезящиеся глаза. – Эту малость мы исправим. Самое главное, жив…

– А мы ведь верили, да, Борзята? – Валуй слегка опустил ладонь на щуплое в косточках плечо братишки.

Ему так хотелось обнять его, расцеловать. Прижать к себе со всей силы, чтобы собственная сила каким-то волшебным образом перелилась в Василька. И только боязнь сделать больно исхудавшему мальчишке останавливала сотника.

Мальчик кивнул, успокаиваясь и закрывая глаза. Через мгновение он уже крепко спал. Ночь блестела горящими заездами. В черном небе висела уже не раздражающая станичников луна, гулял по двору охлаждающий ветерок. Донцы и запорожцы расселись вокруг костра, неторопливо переговариваясь. Они уже объяснились, и Валуй не держал зла на украинца. Стрекотала, иногда даже заглушая разговор, в углу назойливая цикада. Борязята нашел у днепровцев пару фляг воды и теперь осторожно раздевал спящего братишку, намереваясь его обмыть. Неугомонная Красава вежливо, но настойчиво будила спящих казаков, выбирая похлипше сложением. Дождавшись, пока очередной запорожец продерет глаза, она спрашивала каких-нибудь вещей. Девушка твердо решила переодеть братишку в чистое: его шмотки и в руки взять страшно.

В тот момент, когда очередной разбуженный доставал из походного баула запасные шаровары, рядом заворочался и открыл глаза крупный запорожец в малиновом зипуне. Приподняв голову, он несколько секунд разглядывал девушку. Огонь костра освещал ее лицо, рассеченное страшным шрамом. Подвернув ногу, он сел:

– Кто же тебя так, бедная дивчина?

Перекинув косу на плечо, Красава гордо задрала подбородок:

– А никто. Сама. Из ясырок я. Чтобы грязному турку не достаться, – она выхватила шаровары из руки застывшего от удивления второго запорожца и, встряхивая их перед собой, удалилась.

– Вот это дивчина! – услышала она вслед восторженный шепот.

– Настоящая казачка! – проснувшийся украинец, поднявшись, последовал за девушкой к костру.

Красава, подтянув фляжку с водой к себе, отобрала у брата тряпку, которой тот обтирал братишку:

– Все, свободен, я сама управлюсь.

Молчком отодвинувшись, Борзята повернулся к костру. Накинув чей-то зипун, лежавший здесь же, на озябшие плечи, он оглянулся на товарищей. Несмотря на глубокую ночь, никто не спал. Валуй, поглядывая на братишку, вяло ковырял веткой в углях. Космята вертел в руках турецкий арбалет, изучая его устройство. Запорожец, назвавшийся Андрием Контаренко, помогал ему, объясняя назначение деталей. Приблизившись, проснувшийся украинец потянул ладошки к огню. Поглядывая на девушку, он обошел замолчавших казаков и собрался уже присесть рядом, как вдруг замер на полпути.

– Валуйка! Неужто ты? – в голосе его зазвенело столько удивления и радости, что все одновременно вскинули головы.

– Серафимка!

– Ай да парубок!

Пока они тискали друг дружку в объятиях, поднялись Борзята с Космятой.

– Ну, а с нами облобызаться не хочешь?

– Други мои милые, как же вы да откуда? Все живы, как я рад!

– Ух, заматерел как, – взвыл Космята, когда старый друг оторвал его от земли. – Раздавишь.

– А ниче. Я раздавлю, я и здоровье поправлю, – отозвался запорожец, но товарища отпустил.

Андрий непонимающе переводил взгляд с одного на другого:

– Шо тут у вас за безобразие? Никак старые друзья повстречались?

– Еще какие старые, – Борзята потянул Серафима за рукав. – Присядем?

Тот, широко улыбаясь, поискал глазами место. Валуй и Борзята, ухватив его с двух сторон, усадили между собой. И сразу потекли разговоры. Друзьям было о чем рассказать друг другу.

– А что Пешка? – наконец поинтересовался он.

Донцы опустили головы:

– Нет больше татарчонка.

– Он не за просто так сгинул.

– А что сотворил, расскажете?

– Расскажем, чего не рассказать.

Борзята приступил к повествованию о схватке с татарами в лесу. Потом вспомнили про Дароню. Серафим обрадовался, узнав, что тот поправляется в лекарне. Вскоре Красава, устав слушать мужские разговоры, будто невзначай напомнила о себе:

– Вы бы потише, братца разбудите.

Валуй спохватился первым:

– Кстати, познакомься, – Борзята протянул руку. – Сестренка наша, Красава. Мы их с братишкой из плена освободили.

– Ух ты! – Серафим от восторга чуть не задохнулся. – Вот так дела. Спас, не иначе, вам помогал.

– На войне и не такие чудеса встречаются, – пояснил Андрий. – Вот, помню, у нас как-то… – договорить ему не дали. Своих рассказов накопилось не на одну ночь. «А где этот?» «А как тот?» «А вот у нас…» – только и слышно было у костра в течение последующих часов.

Контаренко, давно завернувшись в курпейку, уснул прямо у костра. Красава тоже прикорнула, опустив голову на руки. Братишка слегка постанывал во сне. Тогда девушка вкидывалась, поправляя зипун, укрывший Василька. Только друзья так и не поспали в эту ночь.

Прощаться начали, когда заспанный запорожец, ненадолго менявший дежурного, снова засобирался на пост. Глянув на посветлевшее небо и ни к кому не обращаясь, он проговорил:

– Заранка ужо, – потянувшись, он пошел за ворота, и казаки словно опомнились.

Прощались коротко. По очереди обнявшись, пообещали друг другу, если останутся живы, обязательно встретиться в Азове после победы. И даже место назначили – у главных ворот, вечером второго дня, как окончательно добьют турка.

Поначалу Василька хотели понести на руках, но мальчишка уперся. С трудом поднявшись на ноги, сделал неуверенный шаг. Валуй обхватил его за плечи и, невзирая на слабое сопротивление, повел, придерживая. Крепкая рука брата оказалась очень кстати – ноги подгибались, голова кружилась, но Василек мужественно держался, до крови кусая губы. Где-то на полдороге Василька все-таки оставили силы, и он бы свалился, не будь рядом Валуя.

В остальном добрались без приключений.

Семка Загоруй встретил рыскателей тревожным взглядом:

– Ну, слава Богу! И где вас носило?

– Где только не носило, – Валуй помог опуститься на землю еще очень слабому братишке.

Семка, подняв недовольного Милыну, распорядился накормить уставшую компанию. Наевшись, спать решили уже не ложиться – скоро дежурные собирались играть подъем.