Постепенно поднималась жара. Здесь, на узких улочках старинного города, куда не проникал освежающий ветерок, она особенно донимала. Турки теснились, падали под ударами казаков, но на их место тут же протискивались другие. Иногда казалось, янычар становится даже больше. Валуй не знал, что в определенный момент часть врагов, сбитая со стен натиском их товарищей, влилась в армию сражающихся на улицах, временно остановив продвижение казаков. Но и враги не догадывались, что это был их последний и недолговечный успех. Остановить казаков, почувствовавших слабину вечных врагов, уже не смогла бы и вся турецкая армия.

Улочка, по которой продвигался Валуй со своей штурмовой сотней, начала постепенно забирать в гору к видневшейся на ее вершине внутренней крепости Ташкале. Под ноги то и дело попадали изрубленные тела, к удовлетворению Валуя, в основном турецкие. Залитая кровью земля скользила под сапогами. Мухи роями кружили над трупами. Разгоревшиеся горячие солнечные лучи немилосердно палили казачьи головы. Руки временами отказывали от усталости, головы кружилась от сладковатых запахов крови и вывалившихся внутренностей. Где-то после обеда казаки невольно сбавили натиск.

Янычары тоже устали, но тут, почувствовав крохотную возможность остановить казачье продвиженье, уперлись на небольшом пригорке, куда до этого согнали штук пять телег, устроив высокую преграду. Укрывшись под ее защитой, они выставили в щели приготовленные янычарки, и быть бы казакам убитыми, кабы не Осип Петров, заметивший их приготовления чуть раньше. Его громовой голос, вовремя скомандовавший «на землю», спас, наверное, не меньше двух десятков жизней. Большинство пуль ушло в воздух. А в следующий момент казаки без всяких криков, молчком, бросились на тележный завал. Валуй одним прыжком перепрыгнул высокий тележный край, поднимающийся у стены, и, еще не опустившись, встретился взглядом со здоровенным янычаром. Тот, прищурившись, ожидал казака с выставленной саблей. Лукину ничего не оставалось, как продолжить прыжок. Подошва сапога скользнула по лезвию и, вероятно, расползлась пополам, но вторая нога с хрустом врезалась в горло врага. Булькнув, он откинулся назад, сминаемый весом Валуя, и затих на тележном колесе.

Рядом прыгали на выставивших оружие турок другие казаки. И не всем везло так, как атаману. Кто-то грудью налетел на вражескую пику, остекленели казачьи глаза, и из уголка рта потек черный ручеек. Пока турок освобождал оружие, подлетевший станичник, Лукин, узнал Семку, раскроил его голову какой-то деревянной дубиной, может, куском оглобли. Уже прорвавшись на ту сторону, Валуй вдруг услышал громкие хрипы и глохнущее рычание человека где-то рядом, внизу. Быстрый взгляд в сторону звука нашел содрогающуюся широкую спину янычара. Но хрипел не он. Звуки доносились из-под тела турка. Углядев под ним вихрастую казачью голову, Валуй рывком скинул уже мертвого врага в сторону. И не узнал станичника. Залитый кровью врага, мокрый, липкий, тот, отплевываясь, кое-как сел.

– Чего так долго? – были его первые слова, после того как казак прокашлялся. – Я кричу, кричу…

– Михась, ты что ли?

– Я, кто же еще?

Валуй всмотрелся в поверженного янычара. На месте его горла зияла страшная рваная рана, как будто оттуда вырвали кусок. Лукин уже притерпелся к крови, но здесь его снова передернуло – казак перегрыз врагу горло. Сделав над собой усилие, он отбросил, будто износившийся сапог, ненужные сейчас мысли:

– Ты как, не ранен?

– Нет вроде.

– Ну, тогда догоняй.

Оставив Колочко подниматься самостоятельно, Лукин, торопясь, пошагал вперед – бой разворачивался уже саженях в двадцати выше на следующем завале из каких-то бочек. Янычары пока успевали к моменту потери одного укрепления выстроить следующее. В рядах нападающих Лукин признал серый кафтан брата.

Неожиданно прямо на него из-за угла уходящей в сторону улочки выскочили несколько оборванцев. Худые, грязные, босые. Ветер трепал длинные растрепанные бороды. В первый момент они растерялись. Валуй на всякий случай поднял саблю, давая понять непрошенным гостям – здесь им без боя ничего не достанется. Доходяги переводили неуверенный взгляд то на сражение, постепенно поднимающееся выше, то на Валуя. Все четверо были с пустыми руками, и Лукин чуть опустил оружие. Наконец, разобрав, что перед ними казак, оборванцы разом подскочили к атаману. И, не обращая внимания на выставленное лезвие сабли (могли и порезаться), радостно ухватили его за руки. Валуй не успел отстраниться, а в следующий момент его плечи затряслись, как в лихорадке: доходяги усердно выражали восторг.

– Да уймитесь вы! – он придал голосу свирепости.

Это подействовало. Один из доходяг, приложив ладонь к груди, склонил голову:

– Братец, казак, мы русские, с плену бежим. Охранники все попрятались, и мы тоже дай Бог ноги. Мы, – он обвел рукой живо слушающих его речь товарищей, – вас искали. Хотим воевать с турками. Дадите оружие?

Валуй улыбнулся:

– Оружия тут немерено – вот, – он указал подбородком, – сабли и ятаганы валяются, кому чего нравится. Если умеете, берите и присоединяйтесь – мы любой помощи рады.

– Сумеем небось. Не сложнее, чем топором. А им я знатно.

Второй высокий оборванец, потрясая двумя клоками седой бороды, прохрипел:

– Я их зубами рвать буду, ну и ятаганкой малость.

– Добре, действуйте. Наши – вон, – на всякий случай подсказал он и поторопился к сражению, перевалившему уже через завал из бочек.

Доходяги бросились собирать оружие убитых янычар.

На подходе его остановили. Оказалось, Осип распорядился разделиться на десятки и воевать по очереди – на узкой улочке все равно больше чем четверо-пятеро бойцов в ряд не помещалось. А так, не мешая друг другу, все понемногу отдыхали. Валуй согласно кивнул головой и, с удовлетворением найдя взглядом своих станичников – Борзяту, Семку, Пахома и Космяту, – направился к ним. Уставшие казаки подвинулись, и он, опершись о стену спиной, сполз по ней на утрамбованную землю – чем дальше уходили от торгового центра города, тем меньше брусчатки встречалось казакам.

Вдоль стен высоких дувалов по сторонам улицы сейчас отдыхало около пяти десятков казаков из разных сотен. Еще десяток глухо рубился буквально в двадцати шагах от крайних станичников. Несколько казаков по команде одного из атаманов переносили в первый попавший пустынный двор погибших бойцов. Валуй насчитал одиннадцать тел. Станичники, подхватывая их за руки и ноги, если было за что хвататься, скрывались за деревянными воротцами. Лукин хмуро отвернулся – еще немного, и он начнет привыкать к виду смерти. За последние два месяца душа волей-неволей зачерствела, и он уже не так сильно переживал, видя гибель человека. Но совсем не переживать не мог.

С другой стороны от него двое станичников перевязывали незнакомого казака, раненного в бедро. Один, обхватив со спины скрипящего зубами товарища, придерживал, второй пытался наложить повязку на разрубленное бедро. С горечью Валуй понял – не жилец. И в который раз пожалел, что нет с ними Вруна Дарони – он наверняка нашептал бы чего, и казак бы остался жив. Говорили, Дароня здоровеет на глазах, будто и рана почти затянулась, а из госпиталя не сбегает, поскольку у него там вроде как зазноба появилась. Валуй догадывался, кто такая. А вот начет раны сомневался – уж больно опасно его стрельнули. За неделю не оправишься. «Ничего, главное руки-ноги на месте. Остальное заживет».

Напротив Путило Малков из Раздор накладывал длинный лоскут на голову Муратко, приговаривая: «Потерпи, миленький, это пустяки, заживет». Тот сидел, не двигаясь и никак не реагируя на движения товарища, словно это сейчас не ему оказывали помощь, а кому-то другому. Валуй окликнул бывшего сотника:

– Муратко, как тебя, шибко?

Станичник, не поворачивая головы, процедил:

– Ерунда, побрил янычар малость.

Валуй недоверчиво покосился на Путилу. Завязав узел на затылке товарища (вверх уставились два кончика повязки, словно у бабы платок-кичка), тот подтвердил:

– Жить будет.

От завала доносились ухающие и ахающие крики, лязг металла, иногда их перебивал предсмертный крик. В гуще сражающихся Валуй разглядел мощную спину Осипа Петрова. Он один занимал треть улицы.

Штурмовики продолжали теснить турок. Османы старались отвечать на каждый казачий удар, но уже той ярости, что встретили донцы у янычар в начале штурма, в действиях врага не угадывалась. Несмотря на несколько раз подходившее к ним подкрепление, враги понемногу отступали.

– А ведь сдулся янычар, – Семка прикрыл глаза ладошкой, разглядывая упавшего турка, через которого только что переступил кто-то из станичников.

Казаки дружно повернули головы в ту же сторону. Драка разворачивалась на гребне очередной кучи каких-то арб, казаки с разбегу запрыгивали наверх, с ходу отбивая встречные выпады пик и сабель. Один за одним падали к их ногам неуступчивые янычары. А вот и казак свалился на спину, оглушенный сильным ударом. Нет, не оглушенный, казаки присмотрелись внимательней – мертвый.

– А чего там, наверху? – Космята поднял глаза повыше. – Ишо крепость какая-то?

– То их главная ставка, крепость Таскале – там наместник сидит, – Семка задрал голову, прищуриваясь на ее высокие и мощные стены.

– Там они, наверное, и засядут, попробуй выкури, – к разговору подключился Муратко.

Валуй узнал его по голосу.

– Ниче, – Борзята с трудом сплюнул – выправленная ударом брата челюсть болела, – выкурим и ошуда.

Семка тут же хмыкнул:

– Во, ишо один низовой объявился, сепелявит, пости как я.

Казаки хохотнули, а Борзята, сдерживая болезненную улыбку, показал Загорую язык.

В эти минуты бои кипели по всему городу. Казачьи сабли с усилием рубили человеческую плоть, тупясь о кости и наручи. Сипахские щиты-калканы разлетались в щепки под топорами и кистенями, а крепкие металлические колпаки сминались в лепешки. И везде земля пропиталась кровью. По всем улочкам нельзя было ступить, не запачкав сапоги в красных лужах.

Откуда-то с востока поднимался высоченный черный столб дыма, словно там горела смолокурня. Чуть слышно, но часто стреляли с другой стороны Азова – вероятно, там янычары огнестрельного зелья богато припасли. Вдруг из узенького – одному пройти – проулка, саженях в десяти ниже по улице, вывалился вооруженный секирой янычар. Не успев сообразить, что перед ним казаки, он сделал несколько шагов навстречу. Следом выскочили еще три турка. Первый, наконец, разглядев врагов, резко остановился, выставив оружие перед собой. Остальные тоже замерли, лихорадочно шаря взглядами по серьезным лицам казаков. Крайние станичники уже поднимались.

– Сдавайся, янычарка, – по-турецки предложил кто-то.

Валуй тоже выпрямился, вытягивая саблю из ножен. Рядом вставали товарищи. Борзята опередил всех. Выскочив перед врагами, он остановился, направив на них трофейный пистолет:

– Руки задирай!

Первый янычар неуверенно оглянулся на замерших товарищей:

– А не убьешь?

– Как вести себя будете, – Валуй приблизился к брату.

Турок невольно сравнил близнецов и, не найдя внешних отличий, вздохнул:

– Ваша взяла, – секира упала на землю.

На нее упали еще две секиры и перепачканный в крови ятаган. Янычары выстроились в ряд.

– Ты глянь, – Борзята кивнул на ятаган, придерживая болящую челюсть, – а кровушка-то, поди, наша, казачья.

Валуй поднял грозный взгляд:

– Чья?

Янычары занервничали:

– Эй, – первый обеспокоенно глянул на братьев, – вы же обещали в живых оставить.

Вперед выступил Космята:

– Это кто тебе, вражья морда, обещал?

– Так… – янычар, сообразив, что обещания не слышал, словно поперхнулся.

В следующий момент три крайних турка дружно дернулись к кинутому на землю оружию. Но тут же замерли, словно передумали. Три сабли свистнули одновременно, одна булава опустилась на затылок дальнего турка чуть попозже, и он еще успел вскинуть руку, защищаясь. Булава не почувствовала преграды. Четыре тела пустыми мешками рухнули на собственное оружие. Казаки деловито вытерли сабли о халаты врагов и брезгливо покосились на убегающие под откос головы, из которых хлестала темнеющая на глазах кровь. Никто даже не подумал их останавливать. Пахом Лешик, опустив булаву на землю, задумчиво уставился на вход в проулок:

– Посмотреть бы, чаго там, а? – он поймал взгляд Валуя.

Тот поднял голову:

– Можно и глянуть, – Лукин оглянулся. Казаки уверенно продвигались верх по склону к внутренней крепости. На смену уставшим товарищам по команде Осипа поднимался по склону следующий десяток. Пока обойдутся и без него. – Борзята, Космята, идете?

– А давай.

– Почему нет.

Пахом, пропуская Валуя, вскинул на плечо булаву. Космята, еще раз оглянувшись на рубящихся товарищей, пристроился последним.