Ночевали здесь же, под защитой полуразрушенной насыпи. Всю ночь огромный земляной холм, казалось, вздыхал, словно раненый человек, запуская сухой ветерок по склону. Иногда осыпались высохшие до каменной твердости земляные комки, а то вдруг в глубине, под спинами и боками, раздавались непонятные гулкие стуки – то ли Арадов с помощниками орудовал, то ли какие-то подземные силы знаки казакам подавали. Вот только чего хотели сказать – непонятно.

Рядом расположились еще три отборные сотни казачьего воинства. Уже в темноте к ним присоединился отряд сечевиков-запорожцев. Они заняли дальнее место под насыпью. Космята с товарищами было собрались наведаться к ним, чтобы узнать о судьбе Серафима, но Валуй посоветовал отдыхать и собираться с силами – завтра они ой как понадобятся. Казаки послушались.

Атаманом прорывной полутьмы назначили Осипа Петрова. Тот перед сном еще раз обошел казаков. Валуй Лукин уже встречал этого огромного очень сильного казака, и когда он появился в сгущающихся сумерках, без труда узнал силуэт человека-глыбы.

Казаки, тоже узнавая его, почтительно здоровались со знаменитым атаманом, водившим станичников на Азов около десятка лет назад. Валуй поспешил навстречу.

– Здорово вечеряли, – остановившись перед Лукиным, атаман огляделся, насколько позволяла наплывающая темнота.

– Слава Богу! – Валуй, сам не маленький, вдруг почувствовал себя рядом с ним как-то неуютно.

И невольно оглянулся. К ним уже спешили другие казаки. Валуй углядел уверенно шагающих Пахома, Михася, Лапотного. Чуть дальше приближались Борзята с Космятой и Семка. Не замечая неловкости, вызванной его появлением, Осип повернулся к Валую:

– Как казаки? Все готовы? Заболевших, раненых нет?

И только раздался его глубокий, густой голос, как спало, словно наваждение, непривычное ощущение неудобства. Приблизились, здороваясь, позади другие казаки, и Валуй окончательно успокоился.

– Все в здравии и желают надрать турку задницу.

– Очень важное дело нам доверено. Сами понимаете. Ваня Косой давеча за вас ручался. Вы уж не подведите, хлопцы. Нельзя нам от крепости уходить несолоно хлебавши, совсем турок озвереет, решит, что казаков можно бить безнаказанно. А сколько там наших товарищей в плену томится!? Не сосчитать.

– Да что ты, Осип!

– Да ни в жизнь!

– Да че бы мы!

– И не сумневайся!

– Я и не сумневаюсь. А чтобы у вас тоже ни осьмушки сомнения не осталось, – он кинул на пол мешок, который все это время держал за спиной, – вот, смотрите.

Борзята, переглянувшись с братом, осторожно развязал веревку. Развернул края мешка. И невольно отпрянул. На казаков смотрели несколько пар мертвых глаз. Обросшие, оскаленные, жуткие человеческие головы заполняли мешок.

– Чьи это? – опешивший Борзята поднял взгляд.

– Наши! Казачьи и русские! Намедни турки со стен пятьсот голов скинули – пленных порешили.

– Зачем же они? – не понял Михась.

– Понятно зачем, – ответил Семка. – Сто бы мы их боялися.

– Точно так! – подтвердил Осип. – Но только просчитались вороги. Мы теперь только злее будем. Не успокоюсь, пока эту заразу под корень не выведем.

– Ни одного живым не оставлю, – сжал зубы Космята.

– За все ответят, – Валуй с трудом вытолкал слова через сведенные от ненависти губы.

Осип нагнулся, накидывая завязку на устье мешка:

– Так вот, казаки. Теперь думайте, как драться будете.

Тяжелое молчание стало ему ответом. Осип закинул мешок и, коротко попрощавшись, пошагал прочь.

Турки вяло постреливали из ружей, лучи огромных фонарей на утоптанной земле под стенами рисовали светлые дорожки. Раскидывая искры, летели вниз факелы, и вокруг них будто расплывались светящиеся круги. Тусклый свет охватывал в окружности не больше трехчетырех локтей, но факелов и просто горящей пакли янычары не жалели. Скоро под крепостью частые сполохи пламени освещали пустое пространство саженей на тридцать-пятьдесят.

Словно чувствуя приближающийся штурм, османы в эту ночь вели себя беспокойно. Нет-нет – и напряженную тишину раскалывал гулкий пушечный выстрел, и ядро, крутясь в горячем летнем воздухе, как колобок на сковородке, улетало к насыпи, не причиняя вреда казакам.

Спалось плохо. Перед глазами стояли отрезанные головы пленных. Он думал о своих: Красаве и Васильке. Как-то они, живы ли? Потом вспоминались погибшие при нападении ногаев родители, другие станичники, к горлу подкатывал невольный комок, и сон пропадал напрочь. Валую показалось, он так и не смог забыться, хотя команда на подъем все равно оказалась неожиданной. Наверное, все-таки малость задремал.

Стояла душная июльская ночь. Оглушающе гремели цикады в зарослях соседнего перелеска. Где-то далеко за мрачно молчащими стенами крепости еле заметно светало. Казаки уже топтались рядом, проверяя снаряжение, на позиции перед крепостью предстояло добираться ногами да тишком, не дай Бог что-нибудь звякнет. Коней оставляли под присмотром выделенных станичников.

Валуй рывком сел. Приклад самопала, заряженный еще с вечера, уперся в ладонь. Прямо на рубаху натянул тяжелую кольчужку. Накинув перевязь сабли через голову, подскочил, ощущая невероятную легкость и бодрость. По нужде отбежал в сторонку. И только возвращаясь назад, вдруг почувствовал, как поднимается волной мелкая дрожь по телу, и начинают потеть подмышки.

Сотня, тихо переговариваясь, собралась в круг. Валуй не сразу понял, что стоит в середине, а казаки поглядывают на него, словно чего-то ожидая. Борзята кивнул, подбадривая брата. Он догадался, что должен что-то сказать. Как назло, все слова словно утренним ветром снесло.

– Казаки! – атаман глухо прокашлялся. Если уже ничего на ум не приходит, так и нечего огород городить. Валуй решил не мудрствовать. – Чего делать, сами знаете, куда идтить и зачем – тоже. Так что говорить мне вам нечего. Что творят турки с нашим братом, мы вчера еще раз увидали… Отомстить им за это – наш святой долг. И еще скажу: да хранит нас всех Богородица да казачий Спас. С Богом, казаки!

– С Богом, – тихо ответили ему десятки голосов.

Закинув ружье на плечо, Лукин повернул к крепости, держа курс на пятачок, загодя определенный для его сотни недалеко от стены. Казаки мелко крестили широкие плечи и пристраивались за ним. Тихо, строго, молчаливо. Все понимали – впереди страшный бой, и не оставалось в голове других мыслей или слов, кроме как о предстоящей смертельной драке.

Валуй на ходу закинул голову к темному небу. Короткая молитва, произнесенная одними губами, наверняка сразу же попала в божьи уши. Как и сотни других молитв, звучащих в эти утренние часы вокруг крепости. Он осмотрелся. Ночная темень медленно, но неотвратимо впитывала в себя утренний свет и разбухала им, словно многолетний мох в густом лесу дождевой моросью. Почти пятьсот станичников, отобранных атаманами для самого важного боя в их жизни, бесшумно занимали места в строю.

Неожиданно у лаза, что темнел густым пятном шагах в двадцати от атамана, раздалось громкое шептание, и мимо, суматошно размахивая руками, пробежал один из помощников взрывника.

– Куда ты? – окликнул его кто-то из казаков, но тот промчался, не оглядываясь.

Заинтересовавшись, Валуй отделился от немного замедлившейся колонны. Вернувшись к подземному проходу, он замер, соображая, у кого бы поинтересоваться, что произошло. Из лаза на коленях как раз выползал казак. Выбравшись на волю, он сел рядом с входом и принялся стаскивать сапог. Валуй узнал Арадова.

– Ваня, что там у вас? – атаман присел рядом на корточки.

– Обвал, гадость. Завалил шнур, – вытряхнув из сапога мусор, снова надел.

– Может, помочь чем?

– Уже делаем. Двое там – раскапывают. Хуть бы щелку на ту сторону выкопали, чтобы проскользнуть, – уже выручимся. Сейчас запасной шнур принесут – прокинем еще раз.

– А есть запасной?

– Есть кусок, последний. Давай быстрей, что тянешься? – вытянув руку мимо Валуя, он зло сплюнул.

Атаман оглянулся – к ним подбегал запыхавшийся помощник Арадова, прижимая к груди бухту шнура. Иван буквально выхватил драгоценную ношу. Рывком закинув моток веревки на шею, тут же нырнул в лаз. Помощник почесал затылок, не зная, что предпринять без команды старшего, и тоже опустился на колени.

– Слышь, паря, – Валуй тронул помощника – светловолосого юнца – за локоть.

Тот нехотя оглянулся.

– Чаго?

– А может, лучше свечку там? На бочку поставить. А? Как, рассказывали, Казань взрывали.

Парень устало вздохнул. Ему не хотелось объяснять очевидные, как сам считал, вещи. Но спрашивал атаман, не уважить нельзя.

– Воздуху там мало, не горит свеча долго. Пробовали.

Валуй спешно кивнул, словно извиняясь за излишнее любопытство. Парень пригнулся, спешные звуки ползущего человека замолкли в глубине провала.

Подождав, пока помощник скроется, Лукин выпрямился. Мимо, сосредоточенно и не глядя по сторонам, двигались казаки из других сотен. Свои уже ушли далеко вперед. Хмурясь, он сначала спешно пошагал, а затем побежал – надо было догонять сотню. Казаки, озабоченно косясь, поглядывали на сотника, но вопросов не задавали. Раз бежит, значит, нужно. Не их дело – атамановы дела. Уже завидя впереди знакомые спины, решил не говорить станичникам про обвал в подкопе. На атаку надо настраиваться, а не чужими заботами голову забивать. В том, что Арадов сумеет вовремя подорвать стены, он почему-то не сомневался.

Лукин догнал своих уже у каменистой насыпи по колено высотой, которую казаки сделали больше месяца назад, – хоть какое-то укрытие при вылазках к стенам. Казаки деловито укладывались под ее защиту. Валуй нашел взглядом спину Борзяты. По дороге подумал, что не представляет, как бы он жил и воевал, не будь брата рядом. За все годы так привык, что Борзята стоит, лежит или бежит с ним бок о бок во всех их авантюрах и вылазках, а теперь и сражениях, что даже мысли не допускал куда-то идти или что-то делать без сродника. Откинув саблю на бок, чтобы не мешала лежать, упал рядом с братом. Тот поднял голову:

– Чего там за сполох?

– Ничего особенного, Арадов своим разгон давал – чего-то не усмотрели.

– Это он мотет, – в посветлевшем воздухе видно было, как улыбнулся брат.

У Валуя защемило сердце: «Только бы вы все живы остались». Он прикрыл глаза, мысленно отгоняя минутную слабость.

– Ты чего? – Борзята что-то почувствовал.

– Да так, ерунда…

Брат испытывающее всмотрелся в сумрачное лицо Валуя. Старший Лукин попытался сохранить невозмутимое выражение. Наверное, получилось. Но Борзята, похоже, не шибко-то поверил. Все-таки близнец. Тревоги брата он чуял на уровне спинного мозга, как и тот его. Но к чему придраться, не придумал.

Космята, повозившись, устроил на бугре перед собой ручницу с резным прикладом. Братья обернулись одновременно: они еще такую не видели. Борзята тут же поинтересовался, где взял. Старший Лукин тоже с любопытством выглянул из-за плеча брата. Степанков, проигнорировав вопрос, сосредоточенно и словно поддразнивая друга, выложил две сабли: одну – наградную, вторую – простую татарскую из трофейных. Рядом легли два пистолета, три ножа… Задиристо улыбаясь, он глянул на Борзяту, мол, ну давай, придирайся, а я все равно вооружусь, как хочу.

– Ну, куркуль, – младший Лукин усмехнулся. – Зачем тебе две сабли? А как с тремя ножами воевать будешь?

Космята забрал в руки сабли:

– Не люблю, когда ладонь пустует, – ухватив две перевязи, закинул обе за спину на разные стороны. – И вообще, не твое дело.

– А ружжо тако откель? – Борзята склонил голову, разглядывая узоры на прикладе.

– Ружжо? – Степанков словно наслаждался любопытством друзей. – Ружжо в обозе нашел. Татарское.

– А чего я такого не видал?

– Не туда смотрел, видать, – он усмехнулся с видом превосходства.

Борзята не нашел, что ответить. А может, настроение не то, не до препирательства.

С другого бока Пахом Лешик поднял пальцем шапку, наползшую на брови. Негромко прогудел, наклоняясь к уху Валуя.

– Ты, Валуйка, давай поаккуратней там. Я постараюсь близенько воевать. Ежли че, зови.

Валуй уже открыл рот, собираясь решительно отказаться от пригляда, но в последний момент передумал. Сжав губы, кивнул. Кто его знает, может, и верно, помощь опытного казака понадобится. Не ему, так кому другому. Брату вон. И, привычным движением почесав переносицу, громко вздохнул.

А в следующий момент, показалось, прямо под ними рвануло. Земля вздрогнула, словно не твердь была, а подпрыгивающее на огромных кочках дно телеги, казаков подбросило почти на локоть, и душная волна пыли, налетевшая от крепости, накрыла с головой. Задыхаясь и отплевываясь, оглушенный Валуй вскочил на ноги и в пыльном облаке, закрывшем огромный участок стены и стремительно надвигающемся на них, увидел, как выпадают из нее и прыгают навстречу, словно лягушки, огромные куски крепостной кладки. Хищно пригнувшись, бросился вперед Борзята.

– Вперед, казаки, за Дон, за Родину! – атаман, ухватив поудобнее самопал и придержав брата за рукав, чтобы не забегал наперед батьки, дернулся навстречу разваливающейся стене.

Арадов все-таки не подвел! Валуй не видел, как в эти же мгновения за спиной и со всех сторон от крепости вставали в рост остальные бойцы всего пятитысячного казачьего войска и, ощетинившись дробинами, словно пиками, бросались к ее стенам. Как падали на бегу, сраженные осколками разрывающихся ядер. И как молча, не оглядываясь, занимали места погибших их товарищи.

Не видел, как с другой стороны крепости у противоположной стены, почти одновременно с этой вздыбившейся необъезженным жеребцом, рванули в осевший проем другие штурмовики, ведомые Татариновым. И как, словно наткнувшись на невидимый заслон – янычары встречали сплошными рядами, будто новой стеной, словно и не разваливалась каменная твердыня, – растекались воины в островерхих шапках на тонкие ручейки и отдельные яростные капли. Как вспыхивала бешеная рубка там, где две силы сплетались, будто вязались неразрывной девичьей косой, гибельной, как коса одноглазой бабки-смерти. Как гроздьями слетали головы и подкошенными снопами валились располосованные тела. Своих и врагов. Станичников и янычар. Здесь, перед вечными стенами грозного Азова, намертво сцепились две силы, и ни одна не желала уступать.

Лишь потеряв почти половину полутьмы, казаки смогли прорвать отчаянную оборону турок. Все это он не видел, но знал: казаки в эти минуты, до белизны в пальцах сжимая сабли и самопалы, рвутся в город. И уже нет дороги назад. Даже потеряв голову и падая с пулей в груди, казак будет стремиться сделать хотя бы несколько шагов. Тянуться уже слабеющими руками к курку и ножу, чтобы забрать с собой врага, а лучше двух. Теперь только мертвый казак, свалившись, прекратит двигаться вперед, да и то, может, и не дыша, скрипя судорожно сжатыми зубами, поползет на врага. Слово и не человек он, а сама смерть.

Не успели станичники добежать до развалин, как крепость вздрогнула от еще двух взрывов, это взлетела в воздух башня, поднимающаяся между Азовской и Султанской стеной, а следом Наугольная. Во все провалы одновременно бросились штурмовые отряды казаков, возглавляемые самыми отважными атаманами: Старым, Каторжным, Петровым. Со стороны Азова в стругах атаковала тысяча, а точнее, то, что от нее осталось после выделения штурмовых групп Ивана Косого.

Валуй бежал, не оглядываясь и не думая о том, что сейчас происходит вокруг него и за спиной. Мысли исчезли вместе с первым шагом к стене. Оставалось лишь желание побыстрее проскочить разрушенную преграду и встретиться с врагом лицом к лицу. Как долго он об этом мечтал!

Рядом, не обгоняя и не отставая от него, неслись казаки, разевая рты в сумасшедшем «Ура». Кто-то мчался молча, каменея лицом и сберегая силы на скорую схватку. Первые станичники уже кидали связанные лестницы через глубокий ров. И тут же, балансируя, как канатоходцы, перебегали по перекладинам. Увидев краем глаза ускорившихся бойцов пахомовского десятка, Валуй поддал:

– А ну, за атаманом!

Вряд ли его услышали в оглушающем грохоте падающих булыжников, который заглушал, может быть, лишь яростный рев казаков. Когда он запрыгнул на первый обломок кирпичной кладки с него высотой, камни уже не скакали навстречу, но пыль густой завесой по-прежнему скрывала стену и все, что творилось за ней, расходясь клубами в ширину и захватывая все новые пространства. Такого густого и всеохватывающего пыльного облака Валуй никогда не видел. Кто-то толкнул его, запрыгнув на эту же глыбу. И тут же заботливо придержал под руку. Валуй покосился и, узнав Семку, сиганул на следующий кирпичный обломок стены.

Спина брата качалась уже саженях в пяти от него и стремительно поглощалась пыльной тучей. Один за другим и остальные казаки словно исчезали в душной мути, несуществующей преградой встающей впереди. Валуй спрыгнул на каменистый навал, поднимающийся к стене, прикрыл рот рукавом рубахи и рванул в неведомое. Воздух снова словно загустел и вздрогнул – это казаки Ивана Косого взорвали Азовскую стену, выходившую на залив. Под не прекращающимся ни на секунду обстрелом десяток отважных прорвался через глубокий ров, заполненный водой, и умудрился на плечах донести под стену лодку с порохом. Никто из героев не выжил.

Кругом что-то кричали по-русски и по-турецки, гремели выстрелы самопалов, кто-то упал прямо под ноги, Лукин с разбега перескочил его, даже не глянув. Запорошенные пылью глаза все равно бы не успели узнать казака.

Щурясь, Валуй выскочил на гребень разрушенной стены и с ходу врезался дулом самопала в живот набегавшего из мути турка с густыми усами и бритой бородой. Дуло легко пробило легкую красную рубаху и почти на два вершка вошло в тело. Изменившись в лице, турок выронил ненужную уже пику из ослабевших пальцев. Прижав к животу ладонь, тут же окрасившуюся в красное, начал валиться на атамана. Оттолкнув врага, Лукин вскинул голову: на него набегали, резко обрастая плотью, мутные фигуры. Сразу несколько. На секунду показалось: он остался один на один с турками, а рядом никого. Невольно оглянулся. Где же остальные казаки? Но секундная слабость прошла, как будто и не было. Уже, свирепо скаля зубы, рубился, откинув ненужный самопал в сторону, чуть позади атамана Космята. Наседал на двоих турок слева сосредоточенный Пахом Лешик, справа кто-то валился вместе с врагом, сцепившись в последнем самом крепком объятии.

А в следующий миг Валуй вскинул саблю, защищаясь от крепкого удара, – аж болью отдало в локоть. Он поморщился, переводя кривой ятаган противника под себя и бездумно, но мощно тыкаясь лбом в переносицу турка, прямо под высокий колпак из красной ткани. Не ожидавший удара в лицо, враг закатил глаза и кулем осел перед ним. В плечо толкнули. Атаман вскинул саблю и тут же отпустил: на развалинах становилось тесно. Со всех сторон лезли, карабкались на насыпь, перебегали казаки. Толкнувший его незнакомый станичник с самопалом в руках уже проскочил мимо. Валуй сиганул вперед, одним разом преодолевая сажени три. Удачно приземлившись, успел подивиться собственной прыти, и тут же забыл: впереди на скапливающихся казаков полукругом наседали турки. «Не меньше сотни», – определил атаман на глазок. Пыль понемногу редела, и Валуй уже видел силуэты врагов почти в резкости. Ухватив в левую руку нож, вскинул саблю над головой. Широко шагнул, вливаясь в свирепую схватку. Успел удачно отмахнуться от невысокого и шустрого турка, зацепив того по шее. Внезапно вражеские ряды зашатались, и янычары, панически оборачиваясь, начали падать там, где стояли.

Ничего не понимая, Валуй замер. Остановились и остальные станичники, озадаченно поглядывая вперед. Прошло несколько секунд, и из пыли неожиданно выступили незнакомые казаки, продолжающие рубиться с уцелевшими турками. Штурмовые сотни поспешили им на помощь. С двух сторон сотню янычар порубили, как молодые деревца, почти без сопротивления.

– Наум! – крикнул рядом кто-то. Ты ли?

По голосу Лукин узнал Муратко.

– Я, – яростно ощерился стройный казак с длинной бородой и в дорогом купеческом кафтане, опуская окровавленный топор, – давно вас поджидаем.

– Чего там, впереди?

– Эти вас караулили, им лабец уже, но там их еще, как грязи.

– А вы как здесь?

– Долго объяснять. Нас тут всего два десятка, со мной половина, остальные ворота открывают. Если вышло, значит, и остальные казаки уже внутри. Так что не отставайте. Думаю… – Он не договорил – в оседающей пыли проявились сразу около сотни янычар и с ходу бросились в драку.

Наум и его казаки первыми приняли их на острия сабель. Но следом выбегали еще десятки турок. Сражение закипело с новой силой.

Валуй бил, отбивал удары, прикрывался саблей от летящего на голову оружия. Тыкал куда-то в животы ножом. Попадал, мазал, снова бил, успевая уворачиваться. Падал и вскакивал, прыгал и вертелся волчком. Стихия боя захватила целиком. Валуй уже не разделял врагов на отдельных бойцов, он видел перед собой единое машущее мечами, кинжалами, булавами, бердышами и топорами, целящееся в него из арбалетов, янычарок[80] и пистолетов многорукое чудовище.

В какой-то момент он понял, что на долю мига опережает движение этого обезумевшего от запаха крови урода, и успокоился. Он никогда ранее не чувствовал себя в бою настолько собрано и точно. Валуй не позволял себе ни одного лишнего движения, ни одного бесцельного взгляда. Глаз мгновенно выхватывал из толпы новую мишень, и тело самостоятельно находило нужное решение. В какой-то момент он перестал ощущать себя человеком, превратившись в разящее божество. Во всяком случае, ему так показалось, когда, оглянувшись, увидел вокруг словно выкошенную полянку. В центре и по краям грудами накиданы были тела в войлочных колпаках, в окровавленных рубахах, без голов и разрубленные до пояса.

Он только один раз вынырнул из горячки боя, заметив болезненно ссутулившуюся знакомую спину. Брат Борзята! Ранен? Заглянув в лицо родного человека, в первый момент не понял, кто перед ним. Челюсть брата, завернутая набок, казалась искусственным приспособлением.

Он мычал, а палец показывал на лицо. При этом Борзята оставался спокойным и уверенным в себе.

Решение пришло неожиданно легко. Замахнувшись, Валуй коротким тычком справа врезал брату в челюсть. Раздался болезненный хруст. Вскрикнув, брат схватился за лицо. Глаза его мгновенно наполнились слезами. Зато челюсть вернулась на прежнее место. Удовлетворенно кивнув брату, Валуй подал выпавшую саблю. Тот замычал, благодарно кивая и крепко ухватываясь за рукоятку.

– Держись рядом, – увидев выбегающих из проулка турок, атаман снова словно трансформировался в боевой механизм.

Первым набегающих турок встретил Пахом со своими чигами. Врубившись в строй янычар, он обернул оскаленное лицо, мол, скоро вы там? Братья дружно бросились вперед.

Теперь все время он старался удерживать в поле зрения Борзяту. Помог вдруг проявившийся объемный взгляд. Не понимая, как, Лукин видел не только перед собой, но и каким-то волшебным образом за спиной и по бокам. Он не мог объяснить словами то, что ощущал в это время, но потом, уже после сражения, понял, как можно назвать это состояние одним словом. Раж! Система Спаса, вложенная в его голову отцом и дедом, проявилась в самый подходящий момент. Вряд ли бы он выжил в этом бою без умений характерника. Пару раз он спасал брата от неминуемой смерти. Борзята вскоре отплатил ему той же монетой, приняв удар алебарды, предназначавшийся Валую, на кольчужку. Крепкий металл выдержал, а подоспевший казак из сотни помог добить врага.

Постепенно бой растекался по улочкам города. Казаки сумели передавить, перемочь вражью силу и, словно весенний поток через прорвавшуюся плотину, ринулись за обломки крепостной стены, оставив на ее каменистой поверхности не менее двух сотен бедовых русских головушек и раза в два больше турецких.

Беспощадная сеча с ворогами продолжалась внутри крепости. Турки не сдавались. Сами не жалеющие врагов, попадающих к ним в руки, вполне обосновано янычары и сипахи[81] не ожидали того же от извечного противника. Яростно вгрызаясь в брусчатку родных улиц, цепляясь за дома, заборы, углы, турки превращали каждый кусочек города в бастион… Янычары умели воевать и, как и казаки, не страшились смерти. Сажени, которые станичники помаленьку отвоевывали у осажденных османов, обильно поливались казачьей кровушкой.

Валуй вместе со станичниками, с трудом преодолевая крепкое сопротивление осажденных, продвигался к центру крепости по одной из улочек города. Сотни давно перемешались, и уже нельзя было сказать, где начинается одна и закачивается другая. Десятки еще старались держаться поблизости, но в яростном бою и это удавалось не всем. Лукин временами выхватывал из сечи знакомые лица станичников и тихо радовался, что они живы и в строю. На одном из перекрестков куда-то свернули запорожцы, и больше в этот день Лукин их не видел.

Когда Валуй впервые сумел разглядеть врагов повнимательней, он на какой-то момент растерялся – против него стояли такие же казаки, как и он сам, только с голыми подбородками и одетые по-другому – в ярко-красные высокие шапки и янычарские долармы – халаты, подоткнутые за пояса. Казаки тоже предпочитали кафтаны или зипуны ярких расцветок. Как и многие станичники, под халат янычары напяливали кожаные или металлические кольчужки. А лица!? Все казачьи!

Из легкого оцепенения его вывел Осип Петров, каким-то чудом оказавшийся рядом в самый нужный момент. Он отбил уже опускающийся на голову Валуя топор, ударом огромного кулака отправляя его хозяина в небытие. Осуждающе цокнув, качнул головой и обернулся к следующему противнику. Одним взмахом страшной сабли он рассек его в поясе на две половинки, прямо по кожаной рубахе. Верхняя часть врага отвалилась, на сапоги огромного казака, давно уже грязные от крови, ручьем полилась еще одна порция красной влаги.

Валуй, хоть уже и считал себя привыкшим к виду разрубленных тел, но тут отпрянул, чувствуя, как тошнота забивает горло. Осип исчез в сутолоке боя, а Лукину вдруг стало стыдно. Он понял, что злится на самого себя. Так, по глупости, мог же и погибнуть! И не увидеть, как Азов станет казачьим городом, и на этих улочках начнется другая – мирная и честная жизнь. Зарычав и сглотнув тошнотворный комок, он рванул в самую гущу сражения. И сразу двоим туркам ярость казака стоила жизни. Оба умерли, не успев сообразить, что произошло, – сабля атамана снесла две головы одним ударом. Он больше не терзался муками совести, отправляя на тот свет очередного так похожего на его товарищей врага.